Смех

25 января 2014 - Мария Преслер
article183781.jpg
Кто-то невидимый смеётся надо мной из тени. Здесь полно людей, они ходят, разговаривают, шумят, но я всё равно слышу этот смех.

Смех.

Нет, он не ехидный, не хитрый и, тем более, не злорадный, как мне казалось когда-то в детстве. Но и радости в нём тоже нет. Странный смех.

Когда я впервые его услышал?

Не помню. Я не помню такого, чтобы, находясь здесь, не слышал его. Слышал. Но никогда не видел того, кто смеётся. Он всегда оставался в тени. В тени домов, деревьев, гаражей, подъездов, машин… Иногда смех доносился до меня вовсе непонятно откуда. Я никогда не мог увидеть своего насмешника. Он всегда оставался для меня невидимкой. Помнится, я пытался представлять его лицо, даже брался рисовать. Бросил, потому что понял: я не знаю, кто он — ребёнок, мужчина или старик. Он мог быть кем угодно. Он никогда не угрожал, не заманивал, он просто смеялся, но подойти к нему было невозможно. Как только я делал шаг, он успевал исчезнуть, скрыться. И искать его было бесполезно.

Сейчас он смеётся из тени кирпичной пятиэтажки. Прохожие не обращают на него внимания, не слышат невидимку. Слышу только я. Как будто смех звучит в моей голове, для меня одного.

Хотя, если подумать, что тут не для меня?

Для меня здесь всё. Это мой путь. Я ходил им уже сотни раз. Каждый раз он выглядел по-другому, по-новому, но, тем не менее, это всё тот же путь. В юности я обычно оказывался прямо здесь, в этом дворе, но вот уже более десятка лет этот путь начинается уже дальше, с вокзальной остановки, и я иду или еду через весь город домой. И сегодняшнее путешествие не стало исключением.

Я не пошёл пешком — даже здесь это слишком долго — а сел на трамвай. Там я без удивления встретил знакомые лица коллег по работе. Некоторые узнавали меня, некоторые — нет. Что нисколько меня не расстроило. Всё-таки это хорошо — понимать кто ты и где ты. Поэтому и явление моего шефа в синей шапочке и с сумкой кондуктора наперевес позабавило меня, хотя ехал я без билета и без денег. Мне было плевать и на шефа, и на попутчиков, я сидел и просто смотрел в окно. Рельсы кружили прямо по дворам и переулочкам, и маленькому трамвайчику приходилось буквально протискиваться между домами. Странное это всё-таки ощущение: ехать в трамвае и видеть, что на расстоянии вытянутой руки от тебя кто-то вывешивает бельё. Остановку трамвай сделал только одну — перед расписными воротами детской площадки во дворе. Здесь-то я и вышел.

Я помню этот двор, помню все его обличья. Бетонные девятиэтажки и залитая солнцем детская площадка; унылые хрущёвки, раздолбанный асфальт и дождь; даже страсбургские домики с черепичной крышей и каменная мостовая — всё это он. Сегодня он прикинулся тем самым двором, в котором я, без пяти минут юрист, в компании такой же оперившейся зелени после государственных экзаменов глотал дешёвый портвейн прямо из горла.

Почему именно этот двор? Ведь в моей жизни было множество других. Более ярких, более важных, значимых.

Хорошо, что сейчас я понимаю — вокруг меня сон. К сожалению, редко удаётся это осознать. Но сегодня именно такой редкий случай, который выпадает раз на миллион, и поэтому я должен дойти до конца. Должен найти ответы на свои вопросы.

Один из них смеётся сейчас из тени.

Но я не пойду тебя искать, мой вечный насмешник. Не буду бегать по подъездам этого дома, заглядывать в квартиры. Нет. Ведь тебя там всё равно не окажется. Тот, кто смеётся, это лишь твоя тень, отголосок. А где прячешься ты? Быть может, именно там, куда иду? В моём доме? Ведь я никогда не доходил до конца. Не успевал. Просыпался. И ты, видя неудачу за неудачей, смеялся надо мной.

Так или иначе, но сегодня я это узнаю. Потому что дойду. Я уже иду.

Иду мимо детских качелей, наискосок через весь двор, мимо мусорных баков, мимо одинокого гаража, огибаю торец дома и оказываюсь перед серым невзрачным зданием. Оно с обеих сторон упирается в соседние дома, перегораживая путь, и если начать обходить, то можно просто заблудиться в хитросплетении улочек. Но я знаю, что здесь есть сквозной проход, знаю, какую дверь нужно открыть.

Открываю.

Иногда это здание оказывается простым жилым домом, иногда — общежитием, иногда — музеем, а иногда, как сейчас — университетом. Огромный, тускло освещённый холл теряется в сумраке. Пусто. Где-то наверху есть люди. Если прислушаться, то можно различить невнятный шум — их разговоры. Я не хочу с ними встречаться. Нет, они не опасны и никак не могут мне помешать. Просто не хочу их видеть.

Обычно выход отсюда находится сразу, но иногда приходится и поплутать. Бродить по лабиринтам коридоров у меня нет желания, и я вглядываюсь в полумрак впереди, надеясь отыскать там дверь. Нахожу. Даже несколько. Какая-нибудь из них обязательно окажется той, что мне нужна.

Смех резко бьёт из-за спины.

Оборачиваюсь.

Никого.

Только на полу в круге света тусклой лампочки лежит уголь. Тонкая хрупкая палочка угля для рисования.

Я любил рисовать углём. Углём и сангиной. Особенно по тонированной бумаге или по акварельным заливкам. Мягкие линии, прозрачная растушёвка. В последний раз я рисовал на третьем курсе. А потом как-то незаметно для себя прекратил. Сейчас уже и не вспомню, как правильно держать карандаш.

Зачем подсознание подсовывает мне этот кусочек отжитого прошлого? И что теперь с ним делать? Пройти мимо, или подобрать?

Смех дрожит под потолком, дробится, перекликается на разные голоса, звенит в ушах.

Подхожу, поднимаю уголь, засовываю в карман. Зачем — сам не знаю. Разворачиваюсь на каблуках и быстро иду к дверям. Мне хочется как можно скорее покинуть это место.

Смех катится следом, растёт, ширится, заполняет собою весь холл, давит.

Едва сдерживаю себя, чтобы не побежать.

Наконец-то, двери! Дёргаю первую за ручку — заперта. Вторая, третья… Пятая поддаётся. Выскакиваю, щурюсь на яркий свет и медленно вдыхаю воздух, успокаивая сердце, а за спиной закрывается дверь, отрезая меня от тусклого холла и звуков смеха.

Впереди знакомый пустырь, за которым виднеется школа. Этот пустырь тут всегда. Вечно одинаковый, и разный одновременно. Обычно он приветствует меня густыми зарослями высокой травы, через которую приходится продираться, царапая руки и ноги о высушенные на солнце стебли. Несколько раз он оборачивался замёрзшей строительной площадкой, где наваленный глыбами лёд мешался с кусками цемента и смёрзшимся песком — пока пройдёшь от одного конца до другого десять раз можно успеть навернуться.

Сейчас же местами на пустыре растёт невысокая колючая травка, с просветами иссохшей серой земли, раскуроченной тракторами. То тут, то там виднеются металлические ящики, гнутая арматура, ржавые трубы, брошенные кабели и проволока.

Иду быстро. Мне плевать на чистоту брюк — мне нужно дойти до конца.

Если попасть на территорию школы, то там придётся долго бродить, но чуть левее есть небольшая аллейка, ведущая прямиком к моему дому, и я сворачиваю на неё.

Странное дело: деревья вроде бы должны затенять аллею, делать сумрачной и таинственной, но солнечный свет пронизывает лучиками кроны и наполняет прозрачным золотом воздух. Дышать здесь легко и спокойно. Возле деревьев на раскладных стульчиках, или просто на целлофановых пакетах, расстеленных прямо на траве, сидят подростки. У каждого на коленях планшет, а в руках — карандаш и резинка. Художники на пленере.

Когда-то давно и я вот так же сидел и быстрыми штрихами рисовал жука по памяти. По памяти, потому что насекомое, не дожидаясь, когда я закончу его рисовать, уползло в траву. А рядом сидел мой друг и вырисовывал прожилки листов, медленно и старательно. Он всегда рисовал медленно. Там, где я успевал сделать три зарисовки, он делал одну, но эта одна работа была всегда очень качественна. Мы были разными, и многие удивлялись нашей дружбе. А мы — просто дружили, и, казалось, что это будет вечно. А потом… Что же случилось потом? Как же получилось так, что мы разошлись? Я пошёл в одну сторону, он — в другую. И всё.

Быть может, именно он? Он ждёт меня в конце моего пути?

Я ускоряю шаг, и вслед несётся смех ребятни.

Вот и дом. Обычная панельная девятиэтажка. Здесь я жил в детстве с родителями. Я-сегодняшний уже давно живу в другом доме, в другом районе. Но во снах, когда иду домой, иду я именно сюда.

Непривычно светлый и чистый подъезд, подметённая лестница и зеркальные дверцы лифта. На лифте я не поеду. С ним вечно что-нибудь приключается. То кнопки седьмого этажа не оказывается, то нужно набирать какую-то хитрую комбинацию из пятнадцати цифр, до которой не вдруг догадаешься, то просто банально застреваешь. Я выбираю лестницу. Лестницы тоже чудят, но эти чудеса проще, понятнее.

«Из двух зол выбирай то, которое понятнее», — так говорил мой отец, и всегда выбирал самый сложный путь. А потом смеялся сам над собой. Он вообще любил смеяться. Только в последние годы жизни в его смехе появилась горечь, а ещё он стал чаще бывать дома и подолгу разговаривать со мной. Это я потом уже понял — почему, а тогда не знал. Мне не сказали. Он вообще никому не сказал, что болен. Мать и то выбила из него признание с трудом. Но об этом я узнал позже, а тогда мне казалось, впереди у нас целая жизнь. Пусть не вечная, но всё-таки жизнь. И торопиться некуда. Поэтому я не очень-то и внимательно слушал его, старался поскорее улизнуть из дома, и всё откладывал рисование портрета, который когда-то пообещал ему сделать. Думал, что ещё не готов, что ещё не научился всему. А когда научился, было уже поздно.

Портрет.

Я запинаюсь. Чуть не падаю.

Портрет! Уголь на полу, рисующие дети…

Дыхание перехватывает, а в голе застревает ком.

Родительский дом, дети, уголь и смех — подсказки подсознания! Смех. Это его смех!

Глаза отчего-то щиплет, и я срываюсь на бег. Мчусь наверх. Пятый этаж, шестой, седьмого нет, за шестым сразу идёт восьмой. Не страшно. Седьмой будет самым последним. Я знаю! Ещё один пролёт.

Девятый.

Оглядываюсь. Взгляд выхватывает старую лестницу на крышу, и я, спотыкаясь, бегу к ней. Лезу наверх. Люк не заперт. С шумом распахиваю его и выскакиваю наружу.

В лицо бьёт ветер, вышибает из глаз слёзы. Заслоняюсь рукой, снова оглядываюсь. Где-то здесь должна быть дверь. Должна быть!

Но её нет.

Я медленно опускаю руку, ещё не веря до конца своим глазам, и слышу смех. Он льётся откуда-то сверху.

Поднимаю голову.

Там в синеве парит круглый островок, и от него к дому тянется верёвочная лестница. Несмотря на сильный ветер, она висит ровно и неподвижно. Она ждёт меня.

Одеревеневшими руками цепляюсь за верёвочные перекладины. Карабкаюсь. Мне кажется, что проходит вечность, а может, и не одна, когда я всё же достигаю цели. Дно дома-островка оказывается деревянным. Только вот никакой двери, никакого люка в нём нет.

Паника стучится в рёбра.

Я хватаюсь одной рукой за лестницу, второй напираю на дерево — бесполезно. Хоть бы что-нибудь острое, хотя бы ножик, чтобы пропилить, прорезать, продолбить. Шарю по карманам. Пальцы нащупывают уголь — хрупкую тонкую палочку. И паника отступает.

Это же сон. Мой сон!

Вдыхаю воздух полной грудью, и на одном выдохе рисую над головой круг. Несколько штрихов на дальней стороне круга — петля, пара линий на ближней — ручка. Вдох — выдох. И нарисованный люк превращается в настоящий. Он легко распахивается от моего толчка, а через мгновение я уже лежу, раскинув руки, в комнате на деревянном полу и смотрю на небо.

Оно большое, это небо. Просто огромное. И безумно красивое. Им хочется любоваться бесконечно. Глядя на это синее спокойствие, я начинаю понимать, что вся моя беготня ни к чему. Потому что некуда спешить. Прошлое не нужно догонять, не нужно искать. Прошлое всегда с нами. В нас. Все, кого мы потеряли, кого забыли — они все остаются, нужно только уметь обернуться.

Мне осталось сделать последнее, чтобы увидеть его. Кого же? Кто он?

Резко встаю, оглядываюсь и замираю.

Светлая комната. Распахнутое окно с прозрачной занавеской. На полу хаос из кистей, красок и альбомных листов с зарисовками. По стенам висят картины без рамок. Рамки стоят у стен на полу вместе с другими картинами. А посередине стоит мольберт и на планшете белеет чистый лист.

Комната расплывается перед глазами из-за влажной пелены.

Это мои картины, мои холсты. Моё…

Я…

Как я оказываюсь у мольберта – не помню. Я ничего не вижу. Вижу только свою руку, уголь в ней и лист бумаги. И начинаю рисовать лицо, которое никогда не мог рассмотреть. А из горла рвётся наружу смех. Тот самый смех.




Преслер М. aka Mari-ka
9 октября 2010 г

© Copyright: Мария Преслер, 2014

Регистрационный номер №0183781

от 25 января 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0183781 выдан для произведения: Кто-то невидимый смеётся надо мной из тени. Здесь полно людей, они ходят, разговаривают, шумят, но я всё равно слышу этот смех.
Смех.
Нет, он не ехидный, не хитрый и, тем более, не злорадный, как мне казалось когда-то в детстве. Но и радости в нём тоже нет. Странный смех.
Когда я впервые его услышал?
Не помню. Я не помню такого, чтобы, находясь здесь, не слышал его. Слышал. Но никогда не видел того, кто смеётся. Он всегда оставался в тени. В тени домов, деревьев, гаражей, подъездов, машин… Иногда смех доносился до меня вовсе непонятно откуда. Я никогда не мог увидеть своего насмешника. Он всегда оставался для меня невидимкой. Помнится, я пытался представлять его лицо, даже брался рисовать. Бросил, потому что понял: я не знаю, кто он — ребёнок, мужчина или старик. Он мог быть кем угодно. Он никогда не угрожал, не заманивал, он просто смеялся, но подойти к нему было невозможно. Как только я делал шаг, он успевал исчезнуть, скрыться. И искать его было бесполезно.
Сейчас он смеётся из тени кирпичной пятиэтажки. Прохожие не обращают на него внимания, не слышат невидимку. Слышу только я. Как будто смех звучит в моей голове, для меня одного.
Хотя, если подумать, что тут не для меня?
Для меня здесь всё. Это мой путь. Я ходил им уже сотни раз. Каждый раз он выглядел по-другому, по-новому, но, тем не менее, это всё тот же путь. В юности я обычно оказывался прямо здесь, в этом дворе, но вот уже более десятка лет этот путь начинается уже дальше, с вокзальной остановки, и я иду или еду через весь город домой. И сегодняшнее путешествие не стало исключением.
Я не пошёл пешком — даже здесь это слишком долго — а сел на трамвай. Там я без удивления встретил знакомые лица коллег по работе. Некоторые узнавали меня, некоторые — нет. Что нисколько меня не расстроило. Всё-таки это хорошо — понимать кто ты и где ты. Поэтому и явление моего шефа в синей шапочке и с сумкой кондуктора наперевес позабавило меня, хотя ехал я без билета и без денег. Мне было плевать и на шефа, и на попутчиков, я сидел и просто смотрел в окно. Рельсы кружили прямо по дворам и переулочкам, и маленькому трамвайчику приходилось буквально протискиваться между домами. Странное это всё-таки ощущение: ехать в трамвае и видеть, что на расстоянии вытянутой руки от тебя кто-то вывешивает бельё. Остановку трамвай сделал только одну — перед расписными воротами детской площадки во дворе. Здесь-то я и вышел.
Я помню этот двор, помню все его обличья. Бетонные девятиэтажки и залитая солнцем детская площадка; унылые хрущёвки, раздолбанный асфальт и дождь; даже страсбургские домики с черепичной крышей и каменная мостовая — всё это он. Сегодня он прикинулся тем самым двором, в котором я, без пяти минут юрист, в компании такой же оперившейся зелени после государственных экзаменов глотал дешёвый портвейн прямо из горла.
Почему именно этот двор? Ведь в моей жизни было множество других. Более ярких, более важных, значимых.
Хорошо, что сейчас я понимаю — вокруг меня сон. К сожалению, редко удаётся это осознать. Но сегодня именно такой редкий случай, который выпадает раз на миллион, и поэтому я должен дойти до конца. Должен найти ответы на свои вопросы.
Один из них смеётся сейчас из тени.
Но я не пойду тебя искать, мой вечный насмешник. Не буду бегать по подъездам этого дома, заглядывать в квартиры. Нет. Ведь тебя там всё равно не окажется. Тот, кто смеётся, это лишь твоя тень, отголосок. А где прячешься ты? Быть может, именно там, куда иду? В моём доме? Ведь я никогда не доходил до конца. Не успевал. Просыпался. И ты, видя неудачу за неудачей, смеялся надо мной.
Так или иначе, но сегодня я это узнаю. Потому что дойду. Я уже иду.
Иду мимо детских качелей, наискосок через весь двор, мимо мусорных баков, мимо одинокого гаража, огибаю торец дома и оказываюсь перед серым невзрачным зданием. Оно с обеих сторон упирается в соседние дома, перегораживая путь, и если начать обходить, то можно просто заблудиться в хитросплетении улочек. Но я знаю, что здесь есть сквозной проход, знаю, какую дверь нужно открыть.
Открываю.
Иногда это здание оказывается простым жилым домом, иногда — общежитием, иногда — музеем, а иногда, как сейчас — университетом. Огромный, тускло освещённый холл теряется в сумраке. Пусто. Где-то наверху есть люди. Если прислушаться, то можно различить невнятный шум — их разговоры. Я не хочу с ними встречаться. Нет, они не опасны и никак не могут мне помешать. Просто не хочу их видеть.
Обычно выход отсюда находится сразу, но иногда приходится и поплутать. Бродить по лабиринтам коридоров у меня нет желания, и я вглядываюсь в полумрак впереди, надеясь отыскать там дверь. Нахожу. Даже несколько. Какая-нибудь из них обязательно окажется той, что мне нужна.
Смех резко бьёт из-за спины.
Оборачиваюсь.
Никого.
Только на полу в круге света тусклой лампочки лежит уголь. Тонкая хрупкая палочка угля для рисования.
Я любил рисовать углём. Углём и сангиной. Особенно по тонированной бумаге или по акварельным заливкам. Мягкие линии, прозрачная растушёвка. В последний раз я рисовал на третьем курсе. А потом как-то незаметно для себя прекратил. Сейчас уже и не вспомню, как правильно держать карандаш.
Зачем подсознание подсовывает мне этот кусочек отжитого прошлого? И что теперь с ним делать? Пройти мимо, или подобрать?
Смех дрожит под потолком, дробится, перекликается на разные голоса, звенит в ушах.
Подхожу, поднимаю уголь, засовываю в карман. Зачем — сам не знаю. Разворачиваюсь на каблуках и быстро иду к дверям. Мне хочется как можно скорее покинуть это место.
Смех катится следом, растёт, ширится, заполняет собою весь холл, давит.
Едва сдерживаю себя, чтобы не побежать.
Наконец-то, двери! Дёргаю первую за ручку — заперта. Вторая, третья… Пятая поддаётся. Выскакиваю, щурюсь на яркий свет и медленно вдыхаю воздух, успокаивая сердце, а за спиной закрывается дверь, отрезая меня от тусклого холла и звуков смеха.
Впереди знакомый пустырь, за которым виднеется школа. Этот пустырь тут всегда. Вечно одинаковый, и разный одновременно. Обычно он приветствует меня густыми зарослями высокой травы, через которую приходится продираться, царапая руки и ноги о высушенные на солнце стебли. Несколько раз он оборачивался замёрзшей строительной площадкой, где наваленный глыбами лёд мешался с кусками цемента и смёрзшимся песком — пока пройдёшь от одного конца до другого десять раз можно успеть навернуться.
Сейчас же местами на пустыре растёт невысокая колючая травка, с просветами иссохшей серой земли, раскуроченной тракторами. То тут, то там виднеются металлические ящики, гнутая арматура, ржавые трубы, брошенные кабели и проволока.
Иду быстро. Мне плевать на чистоту брюк — мне нужно дойти до конца.
Если попасть на территорию школы, то там придётся долго бродить, но чуть левее есть небольшая аллейка, ведущая прямиком к моему дому, и я сворачиваю на неё.
Странное дело: деревья вроде бы должны затенять аллею, делать сумрачной и таинственной, но солнечный свет пронизывает лучиками кроны и наполняет прозрачным золотом воздух. Дышать здесь легко и спокойно. Возле деревьев на раскладных стульчиках, или просто на целлофановых пакетах, расстеленных прямо на траве, сидят подростки. У каждого на коленях планшет, а в руках — карандаш и резинка. Художники на пленере.
Когда-то давно и я вот так же сидел и быстрыми штрихами рисовал жука по памяти. По памяти, потому что насекомое, не дожидаясь, когда я закончу его рисовать, уползло в траву. А рядом сидел мой друг и вырисовывал прожилки листов, медленно и старательно. Он всегда рисовал медленно. Там, где я успевал сделать три зарисовки, он делал одну, но эта одна работа была всегда очень качественна. Мы были разными, и многие удивлялись нашей дружбе. А мы — просто дружили, и, казалось, что это будет вечно. А потом… Что же случилось потом? Как же получилось так, что мы разошлись? Я пошёл в одну сторону, он — в другую. И всё.
Быть может, именно он? Он ждёт меня в конце моего пути?
Я ускоряю шаг, и вслед несётся смех ребятни.
Вот и дом. Обычная панельная девятиэтажка. Здесь я жил в детстве с родителями. Я-сегодняшний уже давно живу в другом доме, в другом районе. Но во снах, когда иду домой, иду я именно сюда.
Непривычно светлый и чистый подъезд, подметённая лестница и зеркальные дверцы лифта. На лифте я не поеду. С ним вечно что-нибудь приключается. То кнопки седьмого этажа не оказывается, то нужно набирать какую-то хитрую комбинацию из пятнадцати цифр, до которой не вдруг догадаешься, то просто банально застреваешь. Я выбираю лестницу. Лестницы тоже чудят, но эти чудеса проще, понятнее.
«Из двух зол выбирай то, которое понятнее», — так говорил мой отец, и всегда выбирал самый сложный путь. А потом смеялся сам над собой. Он вообще любил смеяться. Только в последние годы жизни в его смехе появилась горечь, а ещё он стал чаще бывать дома и подолгу разговаривать со мной. Это я потом уже понял — почему, а тогда не знал. Мне не сказали. Он вообще никому не сказал, что болен. Мать и то выбила из него признание с трудом. Но об этом я узнал позже, а тогда мне казалось, впереди у нас целая жизнь. Пусть не вечная, но всё-таки жизнь. И торопиться некуда. Поэтому я не очень-то и внимательно слушал его, старался поскорее улизнуть из дома, и всё откладывал рисование портрета, который когда-то пообещал ему сделать. Думал, что ещё не готов, что ещё не научился всему. А когда научился, было уже поздно.
Портрет.
Я запинаюсь. Чуть не падаю.
Портрет! Уголь на полу, рисующие дети…
Дыхание перехватывает, а в голе застревает ком.
Родительский дом, дети, уголь и смех — подсказки подсознания! Смех. Это его смех!
Глаза отчего-то щиплет, и я срываюсь на бег. Мчусь наверх. Пятый этаж, шестой, седьмого нет, за шестым сразу идёт восьмой. Не страшно. Седьмой будет самым последним. Я знаю! Ещё один пролёт.
Девятый.
Оглядываюсь. Взгляд выхватывает старую лестницу на крышу, и я, спотыкаясь, бегу к ней. Лезу наверх. Люк не заперт. С шумом распахиваю его и выскакиваю наружу.
В лицо бьёт ветер, вышибает из глаз слёзы. Заслоняюсь рукой, снова оглядываюсь. Где-то здесь должна быть дверь. Должна быть!
Но её нет.
Я медленно опускаю руку, ещё не веря до конца своим глазам, и слышу смех. Он льётся откуда-то сверху.
Поднимаю голову.
Там в синеве парит круглый островок, и от него к дому тянется верёвочная лестница. Несмотря на сильный ветер, она висит ровно и неподвижно. Она ждёт меня.
Одеревеневшими руками цепляюсь за верёвочные перекладины. Карабкаюсь. Мне кажется, что проходит вечность, а может, и не одна, когда я всё же достигаю цели. Дно дома-островка оказывается деревянным. Только вот никакой двери, никакого люка в нём нет.
Паника стучится в рёбра.
Я хватаюсь одной рукой за лестницу, второй напираю на дерево — бесполезно. Хоть бы что-нибудь острое, хотя бы ножик, чтобы пропилить, прорезать, продолбить. Шарю по карманам. Пальцы нащупывают уголь — хрупкую тонкую палочку. И паника отступает.
Это же сон. Мой сон!
Вдыхаю воздух полной грудью, и на одном выдохе рисую над головой круг. Несколько штрихов на дальней стороне круга — петля, пара линий на ближней — ручка. Вдох — выдох. И нарисованный люк превращается в настоящий. Он легко распахивается от моего толчка, а через мгновение я уже лежу, раскинув руки, в комнате на деревянном полу и смотрю на небо.
Оно большое, это небо. Просто огромное. И безумно красивое. Им хочется любоваться бесконечно. Глядя на это синее спокойствие, я начинаю понимать, что вся моя беготня ни к чему. Потому что некуда спешить. Прошлое не нужно догонять, не нужно искать. Прошлое всегда с нами. В нас. Все, кого мы потеряли, кого забыли — они все остаются, нужно только уметь обернуться.
Мне осталось сделать последнее, чтобы увидеть его. Кого же? Кто он?
Резко встаю, оглядываюсь и замираю.
Светлая комната. Распахнутое окно с прозрачной занавеской. На полу хаос из кистей, красок и альбомных листов с зарисовками. По стенам висят картины без рамок. Рамки стоят у стен на полу вместе с другими картинами. А посередине стоит мольберт и на планшете белеет чистый лист.
Комната расплывается перед глазами из-за влажной пелены.
Это мои картины, мои холсты. Моё…
Я…
Как я оказываюсь у мольберта – не помню. Я ничего не вижу. Вижу только свою руку, уголь в ней и лист бумаги. И начинаю рисовать лицо, которое никогда не мог рассмотреть. А из горла рвётся наружу смех. Тот самый смех.
 
 
 
Преслер М. aka Mari-ka
9 октября 2010 г
Рейтинг: 0 218 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
109
105
94
84
83
82
81
78
76
75
75
73
70
69
66
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
59
57
57
55
53
51
51
51
50
45
43
38