БАБУШКА

20 марта 2014 - шурик ханин
article202598.jpg

 
                …просыпаюсь под утро, когда  мама собирается на работу. Она тихо-тихо включает радио на кухне, но в утренняя тишина такая тонкая, что я все равно слышу…  слышу, как шумит кран,  как звякает чайная ложка, потом под дверью моей комнаты загорается полоска света, шуршит одежда, постукивают по ковру каблуки, наконец, свет в прихожей гаснет, щелкает замок, и чуть скрипнув, закрывается входная дверь…  Как же она старается не шуметь, не разбудить никого, не потревожить ненароком, думаю я беспокойно и не замечаю, как опять засыпаю… В другой раз я просыпаюсь, когда за окном уже рассвело. За тюлевыми занавесками летят крупные хлопья снега. Я валяюсь на тахте и слушаю, как на кухне в полный голос бубнит радио. Дед и бабушка завтракают, громыхает посуда, дед то и дело что-то переспрашивает, он глуховат, а бабушка по десять раз ему повторяет, все повышая и повышая голос, она сердится, а дед переспрашивает снова, я думаю это дед из вредности, чтобы ее позлить. Поднимаюсь с тахты, одеваю  разношенные дырявые джинсы, умываюсь,  и иду на кухню. Дед уже выпил свою чашку цикория и ушел в их с бабушкой в комнату. Я вижу из коридора, как дед сидит на диване в старом свитере с орнаментом и читает газету. Бледный серенький свет течет с лоджии промеж развешенного на просушки белья и омывает его лицо -  небритый колючий подбородок, откляченную нижнюю губу, высокий лоб, собранный в три толстые складки; стекла очков неярко поблескивают и маленьких птичьих глазок не видно, редкие седые патлы топорщатся над макушкой, словно облачко из паутинки и светятся, и чуть поблескивают в сумраке…
                На кухне бабушка варит к обеду борщ.  Я ем  творог, разведенный с молоком, пью  кофе. Стою у окна с чашкой. На улице пасмурно, тепло и сыро. С неба летит крупный снег, а земля черная и на мокром асфальте лужи. Я думаю, что снег, наверное, вот-вот кончится или сейчас, как повалит, как пойдет стеной, но, нет, он так и сыпет редкими хлопьями, и падает на асфальт, и тут же тает…
                - Я пойду к зубному, - говорит бабушка, -  К обеду, наверное, не успею, вы без меня обедайте…
                Она выключает газ и ставит кастрюльку с борщом на подоконник, чтобы остыл. Уходит  в комнату к деду, долго одевается, собирает сумочку, вечность спустя она зовет меня из прихожей. Я прихожу и помогаю бабушке обуться и застегнуть на сапогах «молнию». Бабушке тяжело нагибаться, у нее сразу шумит в голове и перед глазами летают мушки… Охнув, она поднимается с табуретки. Я приношу пальто и мы с бабушкой долго, с перекурами  ее в это пальто запихиваем.  Потом она одевает вязаную шапочку, берет сумочку, отпирает дверь и выходит на лестничную клетку. Вызвав лифт, она оборачивается ко мне.
                - Ты, деда обедом накорми, - напоминает мне бабушка.
                 Лампочки в подъезде не горят, с лестничного пролета, из окошка между этажами льется неяркий свет пасмурного дня, и вся площадка завалена мягкими, оплывшими ломтями теней. Бабушка стоит возле шахты лифта, такая домашняя, кругленькая, похожая на пингвиниху, в пальто и своей смешной вязаной шапочке;  я смотрю на нее с порога квартиры, будто гляжу на старый черно-белый фотоснимок.
 
                              
 
                Мы стоим с ханом возле дома культуры «Луч», читаем афишу и пьем пиво.
                - Куда вечером пойдем? – спрашиваю, - на ужастик или на комедию?
                - Давай лучше на ужастик сходим, - говорит Батый, - там хоть поржать можно.
- С Ольгой пойдешь?
- Не-а… - тянет Батый, - пускай дома одна посидит.
И выдыхает дым и смотрит в сторону, на брошенную стройку через дорогу, словно увидел там что-то интересное.
 Пауза.
- Может Коту позвонить?
- Коту нельзя звонить, - говорю, - Кот под домашним арестом.
- Да-а-а, - кивает Батый, - не хорошо в тот раз получилось. Ну, с кем не бывает…
В тот раз Батый с Котом пошли в гараж менять тормозные колодки, а обратно Батый привез Кота на саночках, потому что самогонка с пивом, в конце концов, кого хочешь с ног свалит.
- Оно конечно бывает, - соглашаюсь я с Батыем, - только теперь  мы с тобой в кино без Кота пойдем.
Докурив сигаретку, хан аккуратно роняет бычок в пустую пивную банку, оглядывается по сторонам, урны нигде не видно, тогда вздохнув, и пожав плечами, мол, ничего не поделаешь, он ставит пивную банку к стене.  
                 Глядя на неторопливые движения этого крупного спокойного человека, которого я знаю с детства, с дошкольного еще возраста, я переживаю приступ дежавю. Это уже было со мной однажды - будний осенний день, крупные хлопья сырого снега, словно застывшие в воздухе и хан в своей бундесверовской армейской куртке  и эта комичная гримаска на его бледном, похожим на пельмень лице. Меня пронзает ощущение уюта и покоя. Мне мерещиться, что я живу внутри остановившегося времени, и завтра будет тот же день, что был сегодня, Кот выйдет из-под домашнего ареста, Ольга помирится с Батыем и раздумает подавать на развод, пройдет зима, снег в лесу понемногу стает, и мы соберемся всей компанией, как год, и два, и три тому назад на нашем месте, на той поляне за лесопилкой и будем жарить шашлык, и запивать самогон березовым соком…
                - А ты Панфилову позвони, - советует Батый.
                - Так Леха же теперь не пьет, - говорю, – рок-бард остепенился, женился и крепко завязал.
- Ах, ну да, ты же мне вроде говорил…  И давно уже?
- Да с того лета.
- Кремень, - вздыхает Батый и цокает языком, – а как бухал, как бухал-то! Страшное дело! Да…
- И не говори…
 
 
 
…я узнаю его сразу по походке, по осанке, правда, сперва думаю, что мне померещилось, обознался, ведь мы только что про него говорили, но, нет, не обознался, просто городок у нас маленький… Панфилов идет немного сутулясь, руки в карманах драного пуховика, снег на плечах, снег на черной вязанной шапочке, идет нам на встречу, по улице Сафонова мимо этих старых, может статься, самых старых в городе домишек в два этажа с оштукатуренными потрескавшимися стенами и чудными широкими окнами. Я очень привязан к этому человеку, я люблю песни, которые он сочиняет, вернее, сочинял, пока не подшился и не сошелся с этой женщиной, которую я в глаза ни разу не видел, и не переехал к ней жить, на самый край города, на Колхозную улицу, в избу с огородом. Я с ним выпил черте сколько всего, а бывали времена, когда Батый ушел в армию, а Кот куда-то пропал и кроме Лехи у меня ни одного близкого человека в городе не осталось… И вот он идет нам на встречу по мокрому от растаявшего снега разбитому тротуару, скорым шагом, пригнув голову и никого не замечая вокруг. Но Батыя хочешь, не хочешь, а заметишь.
- Зазнался, - говорит хан,  заступая ему дорогу. – Впадлу, значит, с корешками поздороваться.
Леха Панфилов останавливается. Смотрит на Батыя, потом на меня. Узнает, ухмыляется и качается головой.
- А, Сережка, - говорит он, крепко пожимая Батыю руку,– ух, рожа какая толстая! Ну-ка угости, сигареткой.
- А морда не треснет? - осаживает его Батый, но лезет в карман за пачкой.
- Как сам, сынок? – спрашивает меня Панфилов.
- А ты чего по городу шараебишься?
- Да вот, теща на рынок послала, капусты купить, маркошки…
Хан протягивает рок-барду сигареты.
- Так, что мы сегодня курим? - Панфилов деловито отбирает у Батыя пачку и читает по слогам, нарочно коверкая буквы и неверно ставя ударение, - «Кэ-мэл».Вечно ты Серый, хуйню какую-нибудь куришь… 
Панфилов щелкает зажигалкой, закуривает и смотрит на нас своими лукавыми, чуть навыкате глазами. Он всегда был худой, а теперь, когда бросил пить, стал совсем как скелет. Скулы гладко обтянуты кожей, щеки заметно ввалились, вокруг глаз морщинки, губы раздвинуты ухмылкой и видно крупные, все в бурых пятнах от табака, зубищи. Он похож на ту фотографию Хармса начала тридцатых годов, где у Хармса худое и злобное лицо, только глаза у Даниила Ивановича маленькие и волчьи, а у Панфилова, словно два шарика от детского биллиарда и в этих глазах застыло такое выражение, будто он всю жизнь валяет дурака и уже порядком устал.
Батый отбирает у рок-барда сигареты, не торопясь закуривает и спрашивает,
- Ну, Леха, рассказывай, как она, жизнь в деревне?
- Охуительно, - отвечает Панфилов. – Не жизнь, а сказка. Захотелось, скажем, тебе посрать, вышел из избы и садись жопой в огород.
 - Да-а-а… - тянет Батый и выдыхает в небо серый дымок, - и ты что же, вот, совсем не пьешь? Ну, ни капельки?
Панфилов улыбается очень широкой, не живой улыбкой и смотрит Батыю в лицо сквозь крупный, медленно летящий снег. Пауза.
- Леха, а помнишь ту песню, которая немного на «Нирвану» похожа? – спрашиваю я рок-барда. – Охуенная же  была песня, а мы так ее и не записали. А ведь все на мази было. Олежка на басу, Хома на соло, и аппарат уже нашли. А потом у тебя мама умерла и мы все отменили… Может нам как-нибудь снова собраться? У Хомы  теперь своя каморка в ДК. Он там все стены ковролином обил, барабаны в углу стоят, красотища…
Панфилов пожимает плечами.
- Да, можно…  Почему нет…
- Я тебе позвоню, - говорю, - давай как-нибудь вечерком, после работы. Посмотришь, как Хома в подвале обжился… 
 - Попробуем, - говорит Панфилов спокойно. Делает последнюю затяжку и бросает в лужу окурок, - ну, я побег, а то время уже к обеду…
Он пожимает нам руки и быстро уходит в сторону рынка.
                - Нет, ну ты посмотри, что трезвая жизнь с людьми-то делает, - вздыхает Батый, - у меня даже настроение испортилось. Пойдем, еще пива возьмем…
               
 
                …на первое борщ, на второе макароны с котлетами. Напившись чая, расходимся с дедом по комнатам отдохнуть после обеда. Я пытаюсь что-то читать, но читать лень, думаю о том, как мы вечером будем сидеть с Батыем в пустом кинозале и тянуть из фляжки коньяк, и Батый в конце концов совсем обнаглеет,  положит ноги в своих высоких берцах  на спинку кресла спереди и станет украдкой курить, прикрывая ладонью уголек… Книжка соскальзывает на пол… Просыпаюсь от телефонного звонка.
                - Где там бабушка? – спрашивает мама. – Мне нужно с ней поговорить.
                Поднимаюсь с дивана, меня немного пошатывает со сна. Прохожу по квартире из конца в конец, за всеми окнами летит крупный снег, мебель, словно чехлы, укрывают серые тени, пусто и очень тихо в комнатах. Дед покойно спит, сидя на диване, газета лежит на коленях,  очки  поблескивают возле ног на ковре. Поднимаю с пола очки и кладу на журнальный столик.
                - Нет, она еще не пришла, - говорю я маме, смотрю на часы и сам пугаюсь того, что сказал.
                Уже вечер, начало шестого. Вот-вот и станет смеркаться…
                Быстро обуваюсь, набрасываю куртку и выбегаю из дома. Может ничего еще не случилось, говорю я себе, может она  долго сидит в очереди или на обратной дороге зашла в магазин, или встретила какую-нибудь свою подругу-пенсионерку…  На улице мне отчего-то становиться зябко. Город тосклив и бесприютен, кругом лужи,  грязь и еще этот снег лепит в лицо. Я никак не могу сообразить, что же мне теперь делать и где ее искать? Быстро иду по улице, едва ли не бегу. В груди засела и ноет большая льдышка, как же тоскливо, как же мерзко, и надо спешить, надо бежать со всех ног, да только кто-то другой уже знает наверняка, что ничегошеньки теперь не поделать, что случилась беда и нынешнее утро,  будничное и самое, что ни на есть обыденное  никогда уже не повториться. Никогда.
                Я вижу, как вниз к перекрестку катит старый автобус, тот самый маршрут, который ходит по городу. И я загадываю, что если успею добежать, если остановлю этот автобус, то все может быть, еще обойдется, и беда забудется не случившись. И я выбегаю на перекресток перед помятой желтой мордой этого автобуса и размахиваю руками, как мельница. Водитель не вредничает, притормаживает и открывает двери. Цепляюсь за поручень и быстро поднимаюсь по ступенькам, в салоне автобуса сумрак, на дерматиновых сиденьях сидят какие-то тени в шапках. Стою на задней площадке, смотрю за окно и ничего не вижу. Ко мне подходит очень толстая кондукторша, я покупаю у нее билетик… Мы тащимся по Спортивной, автобус едет так медленно, что его впору обогнать пешком или это только мне так кажется. Проезжаем мимо  «финских» домиков в два этажа, мимо старых, наверное, первых в городе кирпичных пятиэтажек, с высоченными потолками и крохотными нелепыми балконами. Потом автобус останавливается возле школы, где за оградой сидит на постаменте безымянный и безликий солдат, состоящий целиком из углов и простых линий. Автобус стоит на остановке с открытыми дверьми и никуда не едет, снег залетает в салон, неровно, со стуком, с перебоями тарахтит  престарелый, пенсионного возраста мотор. И эта обморочная пауза все длиться, длиться и длиться,  я, словно попал в вязкий кошмарный сон, мне становиться не по себе, становиться дурно, я никак не могу понять, почему мы не едем, но я отчего-то не могу решиться и попросту сойти на этой остановки и идти пешком… Отхожу от окна, выглядываю в проход и вижу, как какой-то дедок с клюкой пытается забраться в автобус. Вот он с трудом ставит ногу на нижнюю ступеньку, хватается за поручень, переводит дыхание, поправляет шапку, упирается палкой в асфальт и пробует запрыгнуть на ступеньку другой ногой, он делает рывок, помогая себе обеими руками, плечами, шеей и головой, в этот рывок он вкладывает все свои силы, он полностью отдается борьбе, ему так нужно попасть именно в этот автобус, да только ничего не получается, эта его другая нога, как заговоренная не трогается с места, она будто завязла в асфальте, как в болоте. Старик  отступает, он переводит дыхание, поправляет шапку, перекладывает палку из руки в руку и снова цепляется за поручень, и я понимаю, что этот дедок ляжет костьми, но не сдастся… И я уже иду на переднюю площадку, чтобы ему помочь, но меня опережает кондукторша, она затаскивает старика в салон вместе с его клюкой, двери автобуса с дребезжанием и скрипом закрываются, и мы едем дальше…
Автобус объезжает площадь, проезжает мимо булочной, мимо городского парка. Сейчас он свернет на Парковую и покатит вниз, к дому культуры «Луч», к стоящему, на отшибе, возле стадиона, мебельному магазину, и дальше по набережной, мимо пятиэтажек, голубятин, каких-то сараев и погребов, мимо бетонных лестниц с погнутыми, и разве что не завязанными в узел  поручнями, ведущих вниз, к эллингам, на пьяный берег Москва-реки… Я вижу, как вхожу в жутковатое и обветшалое здание стоматологической клиники и там все тот же снег за окнами и мягкие тени кругом, и сумрак, и люди, сидящие без движенья на скамьях и стульях, и эта нехорошая ватная тишина. Я ищу бабушку, я прохожу по этому  недлинному коридору из конца в конец, и ее нигде нет, нет в кабинетах и на скамейке возле регистратуры тоже нет, и в тупичке у лестницы… И что же мне  делать теперь?... И тогда я ее вижу за окном, за летящим снегом, на углу парка, на дорожке возле забора.  Сперва я не верю, вижу и словно не вижу, но, нет, это моя бабушка,  она как будто оглядывается по сторонам и не торопясь бредет по дорожке… Автобус проезжает мимо, сворачивает на Парковую…
                - Остановите, - говорю я шепотом, потом спохватываюсь, бегу по шаткому проходу к кабине водителя, стучу кулаком в стекло.
                - Остановите, остановите! – кричу я, - мне надо сойти… Остановите прямо здесь, да черт с ней, с остановкой! Очень нужно… Пожалуйста, остановите…
                Водитель останавливает автобус, не доезжая до дома культуры, и я бегу обратно, к городскому парку, на тот угол, где минуту назад видел бабушку. Я еще боюсь поверить, что все обошлось, что мне не померещилось, что я сейчас ее догоню, и мы вместе пойдем домой, и бабушка будет жаловаться, как долго она сидела в очереди к зубному, а потом ее послали делать рентгеновский снимок, а еще автобус ушел прямо у нее из под носа, и ей пришлось идти через весь город, а я буду вести бабушку под руку и идти в два раза медленнее, чем хожу обычно и буду совсем соглашаться, и когда мы придем домой уже стемнеет, дед включит на кухне свет и сядет за стол всё с той же утрешней, не прочитанной газетой…
                …перехожу улицу, бегу по дорожке вдоль ограды парка, и как только сворачиваю за угол, я сразу вижу бабушку, она идет медленно, словно сильно устала, в этой своей смешной вязаной шапочке и пальто, похожая на пингвиниху, она здесь в пяти шагах от меня. Я иду следом, я обгоняю бабушку, забегаю вперед и  останавливаюсь посреди  улицы, бабушка тоже останавливается.
                - Бабушка, - говорю,  - что же ты так долго?  Я уже испугался, думал, чего случилось. И мама звонила. Пойдем быстрее домой. Или лучше сядем на площади на автобус.
                А бабушка смотрит на меня и тихо улыбается, и качает головой,
                - Нет-нет, - говорит бабушка, - вы, наверное, ошиблись…
                И я сперва не понимаю ничего, а потом обмираю от страха. И мне совсем не нравиться эта ее тихая улыбка и ее голос такой спокойный, уютный, но что-то не так с интонациями… Я никак не могу понять… И тогда я заглядываю бабушке в глаза и вижу, что она меня не узнает, и не со мной она говорит сейчас, остановившись на этой странно чужой, бесприютной улице, в незнакомом городе, страшно далеко от дома. Когда бабушка смотрит на меня, в ее глазах ничегошеньки не меняется, она, словно смотрит на чужого человека, на случайного прохожего, я читаю в ее взгляде  недоумение, удивление, толику беспокойства,  и ничего больше, и этот ее покойный, тихий взгляд  хлещет меня по глазам, отталкивает меня, так, что я отшатываюсь и отступаю на шаг назад…
…мелком я вижу город с высоты птичьего полета, я словно смотрю на эту чертову игрушку -  хрустальный шар со снегом, и снег все сыпет и сыпет с тусклого хмурого неба, и улицы кружатся, и кружатся черные коробки домов, пятиэтажки,  «финские» домики, новые высотки, старые дворы, город совсем маленький, куда не плюнь – везде окраина и огромный, как мегаполис, без конца и края, такой, что ничего не стоит в нем потеряться и по одной из городских улиц, по одной из  этих черных трещин бредет моя бабушка, она потерялась и бредет теперь бог его весть куда…
                Она стоит передо мной и терпеливо ждет и улыбается, и теперь я вижу, что бабушкино пальто и рукав с одной стороны грязные, словно бы она где-то упала, и еще я замечаю, что в руках у нее нет сумочки, бабушка ее потеряла. Я складываю одно с другим, и, да, нам говорили, что такое может случиться, и были уже первые звоночки и нельзя, нельзя было отпускать ее одну из дома…
                Я хочу подойти к бабушке и взять ее под руку, и отвести к автобусной остановки, или на стоянку такси, или к будке таксофона, чтобы вызвать «скорую помощь», но боюсь, что она меня испугается и никуда со мной не пойдет, и я стою под этим медленно летящим с неба сырым снегом, и уже начинает смеркаться, а я все медлю. Я плохо вижу бабушку, потому что на глаза мне наворачиваются слезы, и город размазывается и плывет вокруг меня.
                - Бабушка, -  говорю я тихо, почти шепчу, - бабушка…  
 

© Copyright: шурик ханин, 2014

Регистрационный номер №0202598

от 20 марта 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0202598 выдан для произведения:

 

                …просыпаюсь под утро, когда  мама собирается на работу. Она тихо-тихо включает радио на кухне, но в утренняя тишина такая тонкая, что я все равно слышу…  слышу, как шумит кран,  как звякает чайная ложка, потом под дверью моей комнаты загорается полоска света, шуршит одежда, постукивают по ковру каблуки, наконец, свет в прихожей гаснет, щелкает замок, и чуть скрипнув, закрывается входная дверь…  Как же она старается не шуметь, не разбудить никого, не потревожить ненароком, думаю я беспокойно и не замечаю, как опять засыпаю… В другой раз я просыпаюсь, когда за окном уже рассвело. За тюлевыми занавесками летят крупные хлопья снега. Я валяюсь на тахте и слушаю, как на кухне в полный голос бубнит радио. Дед и бабушка завтракают, громыхает посуда, дед то и дело что-то переспрашивает, он глуховат, а бабушка по десять раз ему повторяет, все повышая и повышая голос, она сердится, а дед переспрашивает снова, я думаю это дед из вредности, чтобы ее позлить. Поднимаюсь с тахты, одеваю  разношенные дырявые джинсы, умываюсь,  и иду на кухню. Дед уже выпил свою чашку цикория и ушел в их с бабушкой в комнату. Я вижу из коридора, как дед сидит на диване в старом свитере с орнаментом и читает газету. Бледный серенький свет течет с лоджии промеж развешенного на просушки белья и омывает его лицо -  небритый колючий подбородок, откляченную нижнюю губу, высокий лоб, собранный в три толстые складки; стекла очков неярко поблескивают и маленьких птичьих глазок не видно, редкие седые патлы топорщатся над макушкой, словно облачко из паутинки и светятся, и чуть поблескивают в сумраке…

                На кухне бабушка варит к обеду борщ.  Я ем  творог, разведенный с молоком, пью  кофе. Стою у окна с чашкой. На улице пасмурно, тепло и сыро. С неба летит крупный снег, а земля черная и на мокром асфальте лужи. Я думаю, что снег, наверное, вот-вот кончится или сейчас, как повалит, как пойдет стеной, но, нет, он так и сыпет редкими хлопьями, и падает на асфальт, и тут же тает…

                - Я пойду к зубному, - говорит бабушка, -  К обеду, наверное, не успею, вы без меня обедайте…

                Она выключает газ и ставит кастрюльку с борщом на подоконник, чтобы остыл. Уходит  в комнату к деду, долго одевается, собирает сумочку, вечность спустя она зовет меня из прихожей. Я прихожу и помогаю бабушке обуться и застегнуть на сапогах «молнию». Бабушке тяжело нагибаться, у нее сразу шумит в голове и перед глазами летают мушки… Охнув, она поднимается с табуретки. Я приношу пальто и мы с бабушкой долго, с перекурами  ее в это пальто запихиваем.  Потом она одевает вязаную шапочку, берет сумочку, отпирает дверь и выходит на лестничную клетку. Вызвав лифт, она оборачивается ко мне.

                - Ты, деда обедом накорми, - напоминает мне бабушка.

                 Лампочки в подъезде не горят, с лестничного пролета, из окошка между этажами льется неяркий свет пасмурного дня, и вся площадка завалена мягкими, оплывшими ломтями теней. Бабушка стоит возле шахты лифта, такая домашняя, кругленькая, похожая на пингвиниху, в пальто и своей смешной вязаной шапочке;  я смотрю на нее с порога квартиры, будто гляжу на старый черно-белый фотоснимок.

 

                              

 

                Мы стоим с ханом возле дома культуры «Луч», читаем афишу и пьем пиво.

                - Куда вечером пойдем? – спрашиваю, - на ужастик или на комедию?

                - Давай лучше на ужастик сходим, - говорит Батый, - там хоть поржать можно.

- С Ольгой пойдешь?

- Не-а… - тянет Батый, - пускай дома одна посидит.

И выдыхает дым и смотрит в сторону, на брошенную стройку через дорогу, словно увидел там что-то интересное.

 Пауза.

- Может Коту позвонить?

- Коту нельзя звонить, - говорю, - Кот под домашним арестом.

- Да-а-а, - кивает Батый, - не хорошо в тот раз получилось. Ну, с кем не бывает…

В тот раз Батый с Котом пошли в гараж менять тормозные колодки, а обратно Батый привез Кота на саночках, потому что самогонка с пивом, в конце концов, кого хочешь с ног свалит.

- Оно конечно бывает, - соглашаюсь я с Батыем, - только теперь  мы с тобой в кино без Кота пойдем.

Докурив сигаретку, хан аккуратно роняет бычок в пустую пивную банку, оглядывается по сторонам, урны нигде не видно, тогда вздохнув, и пожав плечами, мол, ничего не поделаешь, он ставит пивную банку к стене.  

                 Глядя на неторопливые движения этого крупного спокойного человека, которого я знаю с детства, с дошкольного еще возраста, я переживаю приступ дежавю. Это уже было со мной однажды - будний осенний день, крупные хлопья сырого снега, словно застывшие в воздухе и хан в своей бундесверовской армейской куртке  и эта комичная гримаска на его бледном, похожим на пельмень лице. Меня пронзает ощущение уюта и покоя. Мне мерещиться, что я живу внутри остановившегося времени, и завтра будет тот же день, что был сегодня, Кот выйдет из-под домашнего ареста, Ольга помирится с Батыем и раздумает подавать на развод, пройдет зима, снег в лесу понемногу стает, и мы соберемся всей компанией, как год, и два, и три тому назад на нашем месте, на той поляне за лесопилкой и будем жарить шашлык, и запивать самогон березовым соком…

                - А ты Панфилову позвони, - советует Батый.

                - Так Леха же теперь не пьет, - говорю, – рок-бард остепенился, женился и крепко завязал.

- Ах, ну да, ты же мне вроде говорил…  И давно уже?

- Да с того лета.

- Кремень, - вздыхает Батый и цокает языком, – а как бухал, как бухал-то! Страшное дело! Да…

- И не говори…

 

 

 

…я узнаю его сразу по походке, по осанке, правда, сперва думаю, что мне померещилось, обознался, ведь мы только что про него говорили, но, нет, не обознался, просто городок у нас маленький… Панфилов идет немного сутулясь, руки в карманах драного пуховика, снег на плечах, снег на черной вязанной шапочке, идет нам на встречу, по улице Сафонова мимо этих старых, может статься, самых старых в городе домишек в два этажа с оштукатуренными потрескавшимися стенами и чудными широкими окнами. Я очень привязан к этому человеку, я люблю песни, которые он сочиняет, вернее, сочинял, пока не подшился и не сошелся с этой женщиной, которую я в глаза ни разу не видел, и не переехал к ней жить, на самый край города, на Колхозную улицу, в избу с огородом. Я с ним выпил черте сколько всего, а бывали времена, когда Батый ушел в армию, а Кот куда-то пропал и кроме Лехи у меня ни одного близкого человека в городе не осталось… И вот он идет нам на встречу по мокрому от растаявшего снега разбитому тротуару, скорым шагом, пригнув голову и никого не замечая вокруг. Но Батыя хочешь, не хочешь, а заметишь.

- Зазнался, - говорит хан,  заступая ему дорогу. – Впадлу, значит, с корешками поздороваться.

Леха Панфилов останавливается. Смотрит на Батыя, потом на меня. Узнает, ухмыляется и качается головой.

- А, Сережка, - говорит он, крепко пожимая Батыю руку,– ух, рожа какая толстая! Ну-ка угости, сигареткой.

- А морда не треснет? - осаживает его Батый, но лезет в карман за пачкой.

- Как сам, сынок? – спрашивает меня Панфилов.

- А ты чего по городу шараебишься?

- Да вот, теща на рынок послала, капусты купить, маркошки…

Хан протягивает рок-барду сигареты.

- Так, что мы сегодня курим? - Панфилов деловито отбирает у Батыя пачку и читает по слогам, нарочно коверкая буквы и неверно ставя ударение, - «Кэ-мэл».Вечно ты Серый, хуйню какую-нибудь куришь… 

Панфилов щелкает зажигалкой, закуривает и смотрит на нас своими лукавыми, чуть навыкате глазами. Он всегда был худой, а теперь, когда бросил пить, стал совсем как скелет. Скулы гладко обтянуты кожей, щеки заметно ввалились, вокруг глаз морщинки, губы раздвинуты ухмылкой и видно крупные, все в бурых пятнах от табака, зубищи. Он похож на ту фотографию Хармса начала тридцатых годов, где у Хармса худое и злобное лицо, только глаза у Даниила Ивановича маленькие и волчьи, а у Панфилова, словно два шарика от детского биллиарда и в этих глазах застыло такое выражение, будто он всю жизнь валяет дурака и уже порядком устал.

Батый отбирает у рок-барда сигареты, не торопясь закуривает и спрашивает,

- Ну, Леха, рассказывай, как она, жизнь в деревне?

- Охуительно, - отвечает Панфилов. – Не жизнь, а сказка. Захотелось, скажем, тебе посрать, вышел из избы и садись жопой в огород.

 - Да-а-а… - тянет Батый и выдыхает в небо серый дымок, - и ты что же, вот, совсем не пьешь? Ну, ни капельки?

Панфилов улыбается очень широкой, не живой улыбкой и смотрит Батыю в лицо сквозь крупный, медленно летящий снег. Пауза.

- Леха, а помнишь ту песню, которая немного на «Нирвану» похожа? – спрашиваю я рок-барда. – Охуенная же  была песня, а мы так ее и не записали. А ведь все на мази было. Олежка на басу, Хома на соло, и аппарат уже нашли. А потом у тебя мама умерла и мы все отменили… Может нам как-нибудь снова собраться? У Хомы  теперь своя каморка в ДК. Он там все стены ковролином обил, барабаны в углу стоят, красотища…

Панфилов пожимает плечами.

- Да, можно…  Почему нет…

- Я тебе позвоню, - говорю, - давай как-нибудь вечерком, после работы. Посмотришь, как Хома в подвале обжился… 

 - Попробуем, - говорит Панфилов спокойно. Делает последнюю затяжку и бросает в лужу окурок, - ну, я побег, а то время уже к обеду…

Он пожимает нам руки и быстро уходит в сторону рынка.

                - Нет, ну ты посмотри, что трезвая жизнь с людьми-то делает, - вздыхает Батый, - у меня даже настроение испортилось. Пойдем, еще пива возьмем…

               

 

                …на первое борщ, на второе макароны с котлетами. Напившись чая, расходимся с дедом по комнатам отдохнуть после обеда. Я пытаюсь что-то читать, но читать лень, думаю о том, как мы вечером будем сидеть с Батыем в пустом кинозале и тянуть из фляжки коньяк, и Батый в конце концов совсем обнаглеет,  положит ноги в своих высоких берцах  на спинку кресла спереди и станет украдкой курить, прикрывая ладонью уголек… Книжка соскальзывает на пол… Просыпаюсь от телефонного звонка.

                - Где там бабушка? – спрашивает мама. – Мне нужно с ней поговорить.

                Поднимаюсь с дивана, меня немного пошатывает со сна. Прохожу по квартире из конца в конец, за всеми окнами летит крупный снег, мебель, словно чехлы, укрывают серые тени, пусто и очень тихо в комнатах. Дед покойно спит, сидя на диване, газета лежит на коленях,  очки  поблескивают возле ног на ковре. Поднимаю с пола очки и кладу на журнальный столик.

                - Нет, она еще не пришла, - говорю я маме, смотрю на часы и сам пугаюсь того, что сказал.

                Уже вечер, начало шестого. Вот-вот и станет смеркаться…

                Быстро обуваюсь, набрасываю куртку и выбегаю из дома. Может ничего еще не случилось, говорю я себе, может она  долго сидит в очереди или на обратной дороге зашла в магазин, или встретила какую-нибудь свою подругу-пенсионерку…  На улице мне отчего-то становиться зябко. Город тосклив и бесприютен, кругом лужи,  грязь и еще этот снег лепит в лицо. Я никак не могу сообразить, что же мне теперь делать и где ее искать? Быстро иду по улице, едва ли не бегу. В груди засела и ноет большая льдышка, как же тоскливо, как же мерзко, и надо спешить, надо бежать со всех ног, да только кто-то другой уже знает наверняка, что ничегошеньки теперь не поделать, что случилась беда и нынешнее утро,  будничное и самое, что ни на есть обыденное  никогда уже не повториться. Никогда.

                Я вижу, как вниз к перекрестку катит старый автобус, тот самый маршрут, который ходит по городу. И я загадываю, что если успею добежать, если остановлю этот автобус, то все может быть, еще обойдется, и беда забудется не случившись. И я выбегаю на перекресток перед помятой желтой мордой этого автобуса и размахиваю руками, как мельница. Водитель не вредничает, притормаживает и открывает двери. Цепляюсь за поручень и быстро поднимаюсь по ступенькам, в салоне автобуса сумрак, на дерматиновых сиденьях сидят какие-то тени в шапках. Стою на задней площадке, смотрю за окно и ничего не вижу. Ко мне подходит очень толстая кондукторша, я покупаю у нее билетик… Мы тащимся по Спортивной, автобус едет так медленно, что его впору обогнать пешком или это только мне так кажется. Проезжаем мимо  «финских» домиков в два этажа, мимо старых, наверное, первых в городе кирпичных пятиэтажек, с высоченными потолками и крохотными нелепыми балконами. Потом автобус останавливается возле школы, где за оградой сидит на постаменте безымянный и безликий солдат, состоящий целиком из углов и простых линий. Автобус стоит на остановке с открытыми дверьми и никуда не едет, снег залетает в салон, неровно, со стуком, с перебоями тарахтит  престарелый, пенсионного возраста мотор. И эта обморочная пауза все длиться, длиться и длиться,  я, словно попал в вязкий кошмарный сон, мне становиться не по себе, становиться дурно, я никак не могу понять, почему мы не едем, но я отчего-то не могу решиться и попросту сойти на этой остановки и идти пешком… Отхожу от окна, выглядываю в проход и вижу, как какой-то дедок с клюкой пытается забраться в автобус. Вот он с трудом ставит ногу на нижнюю ступеньку, хватается за поручень, переводит дыхание, поправляет шапку, упирается палкой в асфальт и пробует запрыгнуть на ступеньку другой ногой, он делает рывок, помогая себе обеими руками, плечами, шеей и головой, в этот рывок он вкладывает все свои силы, он полностью отдается борьбе, ему так нужно попасть именно в этот автобус, да только ничего не получается, эта его другая нога, как заговоренная не трогается с места, она будто завязла в асфальте, как в болоте. Старик  отступает, он переводит дыхание, поправляет шапку, перекладывает палку из руки в руку и снова цепляется за поручень, и я понимаю, что этот дедок ляжет костьми, но не сдастся… И я уже иду на переднюю площадку, чтобы ему помочь, но меня опережает кондукторша, она затаскивает старика в салон вместе с его клюкой, двери автобуса с дребезжанием и скрипом закрываются, и мы едем дальше…

Автобус объезжает площадь, проезжает мимо булочной, мимо городского парка. Сейчас он свернет на Парковую и покатит вниз, к дому культуры «Луч», к стоящему, на отшибе, возле стадиона, мебельному магазину, и дальше по набережной, мимо пятиэтажек, голубятин, каких-то сараев и погребов, мимо бетонных лестниц с погнутыми, и разве что не завязанными в узел  поручнями, ведущих вниз, к эллингам, на пьяный берег Москва-реки… Я вижу, как вхожу в жутковатое и обветшалое здание стоматологической клиники и там все тот же снег за окнами и мягкие тени кругом, и сумрак, и люди, сидящие без движенья на скамьях и стульях, и эта нехорошая ватная тишина. Я ищу бабушку, я прохожу по этому  недлинному коридору из конца в конец, и ее нигде нет, нет в кабинетах и на скамейке возле регистратуры тоже нет, и в тупичке у лестницы… И что же мне  делать теперь?... И тогда я ее вижу за окном, за летящим снегом, на углу парка, на дорожке возле забора.  Сперва я не верю, вижу и словно не вижу, но, нет, это моя бабушка,  она как будто оглядывается по сторонам и не торопясь бредет по дорожке… Автобус проезжает мимо, сворачивает на Парковую…

                - Остановите, - говорю я шепотом, потом спохватываюсь, бегу по шаткому проходу к кабине водителя, стучу кулаком в стекло.

                - Остановите, остановите! – кричу я, - мне надо сойти… Остановите прямо здесь, да черт с ней, с остановкой! Очень нужно… Пожалуйста, остановите…

                Водитель останавливает автобус, не доезжая до дома культуры, и я бегу обратно, к городскому парку, на тот угол, где минуту назад видел бабушку. Я еще боюсь поверить, что все обошлось, что мне не померещилось, что я сейчас ее догоню, и мы вместе пойдем домой, и бабушка будет жаловаться, как долго она сидела в очереди к зубному, а потом ее послали делать рентгеновский снимок, а еще автобус ушел прямо у нее из под носа, и ей пришлось идти через весь город, а я буду вести бабушку под руку и идти в два раза медленнее, чем хожу обычно и буду совсем соглашаться, и когда мы придем домой уже стемнеет, дед включит на кухне свет и сядет за стол всё с той же утрешней, не прочитанной газетой…

                …перехожу улицу, бегу по дорожке вдоль ограды парка, и как только сворачиваю за угол, я сразу вижу бабушку, она идет медленно, словно сильно устала, в этой своей смешной вязаной шапочке и пальто, похожая на пингвиниху, она здесь в пяти шагах от меня. Я иду следом, я обгоняю бабушку, забегаю вперед и  останавливаюсь посреди  улицы, бабушка тоже останавливается.

                - Бабушка, - говорю,  - что же ты так долго?  Я уже испугался, думал, чего случилось. И мама звонила. Пойдем быстрее домой. Или лучше сядем на площади на автобус.

                А бабушка смотрит на меня и тихо улыбается, и качает головой,

                - Нет-нет, - говорит бабушка, - вы, наверное, ошиблись…

                И я сперва не понимаю ничего, а потом обмираю от страха. И мне совсем не нравиться эта ее тихая улыбка и ее голос такой спокойный, уютный, но что-то не так с интонациями… Я никак не могу понять… И тогда я заглядываю бабушке в глаза и вижу, что она меня не узнает, и не со мной она говорит сейчас, остановившись на этой странно чужой, бесприютной улице, в незнакомом городе, страшно далеко от дома. Когда бабушка смотрит на меня, в ее глазах ничегошеньки не меняется, она, словно смотрит на чужого человека, на случайного прохожего, я читаю в ее взгляде  недоумение, удивление, толику беспокойства,  и ничего больше, и этот ее покойный, тихий взгляд  хлещет меня по глазам, отталкивает меня, так, что я отшатываюсь и отступаю на шаг назад…

…мелком я вижу город с высоты птичьего полета, я словно смотрю на эту чертову игрушку -  хрустальный шар со снегом, и снег все сыпет и сыпет с тусклого хмурого неба, и улицы кружатся, и кружатся черные коробки домов, пятиэтажки,  «финские» домики, новые высотки, старые дворы, город совсем маленький, куда не плюнь – везде окраина и огромный, как мегаполис, без конца и края, такой, что ничего не стоит в нем потеряться и по одной из городских улиц, по одной из  этих черных трещин бредет моя бабушка, она потерялась и бредет теперь бог его весть куда…

                Она стоит передо мной и терпеливо ждет и улыбается, и теперь я вижу, что бабушкино пальто и рукав с одной стороны грязные, словно бы она где-то упала, и еще я замечаю, что в руках у нее нет сумочки, бабушка ее потеряла. Я складываю одно с другим, и, да, нам говорили, что такое может случиться, и были уже первые звоночки и нельзя, нельзя было отпускать ее одну из дома…

                Я хочу подойти к бабушке и взять ее под руку, и отвести к автобусной остановки, или на стоянку такси, или к будке таксофона, чтобы вызвать «скорую помощь», но боюсь, что она меня испугается и никуда со мной не пойдет, и я стою под этим медленно летящим с неба сырым снегом, и уже начинает смеркаться, а я все медлю. Я плохо вижу бабушку, потому что на глаза мне наворачиваются слезы, и город размазывается и плывет вокруг меня.

                - Бабушка, -  говорю я тихо, почти шепчу, - бабушка…  

 

Рейтинг: +2 323 просмотра
Комментарии (2)
Денис Маркелов # 2 июля 2015 в 11:09 0
Очень вкусная на слух и интересная проза
шурик ханин # 2 июля 2015 в 21:42 0
премного благодарен,
автор
Популярная проза за месяц
147
126
123
102
99
99
99
94
93
91
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
82
81
81
80
80
79
78
77
77
76
76
75
73
73
72
64