ГлавнаяПрозаЖанровые произведенияФэнтези → ИЩУ СОАВТОРА! Последний ящер главы 24-25

 

ИЩУ СОАВТОРА! Последний ящер главы 24-25

15 июня 2012 - Михаил Заскалько

  


Глава 24(рассказывает Фурсик)

Я очнулся от ощущения, будто меня загребли бреднем и с натугой потащили со дна бездны наверх, к свету. И вот он, свет, больно хлестнул по моим векам, родив ворох радужных кругов, в затылок торкнулась боль и растеклась по всей голове.


Надо мной кто-то дышал, обдавая смесью запахов. Пересиливая боль, я, наконец, решаюсь, приоткрыть глаза. Первое что вижу: тревожное лицо Ятны, её влажные, точно нежные зелёные листочки в росе, очи.
 - Вернулся! - радостно встрепенулась мавка, глянула куда-то влево, повторила: - Он вернулся!
Я скосил глаза: на лавке у стены на шкурах лежал Пракша, бок его залеплен какой-то буро-зелёной "кашей". У изголовья сидел, нахохлившись, лешак. Весть о моём возвращении, похоже, не очень его обрадовала.


В следующую секунду я обнаруживаю, что тоже лежу на шкурах, совершенно нагой, с головы до ног залеплен такой же "кашей".
 - Что случилось? Где мы?
 - В заброшенной охотничьей избе, - Ятна ещё больше оживилась. - Ничего не помнишь? Случилось…и плохое и хорошее. На вас напали песеглавцы, взяли в полон…


И вдруг меня точно плетью стеганули: Истома!
 - Лежи, лежи, - Ятна с силой упёрлась ладошками в мою грудь, заставив вернуться на ложе. - Ты ещё не восстановился. Не помнишь? С высоты упал, не подоспей вовремя Шух, расшибся бы насмерть. Спрашивай, что хочешь узнать.


Я вспомнил, чётко и ясно, до момента, когда падал, потом всё чёрно и вязко, будто дёгтем замазано.
Ятна присела рядом со мной, принялась старательно рассказывать о том, что для меня было скрыто за дегтярной завесой.
Оказывается, падая, успел я позвать мавку на помощь. Видимо, решив, что погибну, подумал о друзьях: кто их освободит из пут? Ятна успела вовремя: огонь уже подступал к связанному Скиму. Впрочем, как и лешак Шух успел смягчить моё падение: целый курган из листвы и травы соорудил. Вообще-то, Шух получил свой заветный гвоздок ещё до рассвета: я вернул сразу, как выяснилось, что заночуем в веси. Шух мог убираться на все четыре стороны. Поначалу он так и решил: забраться в дальние дебри, найти свободный участок, обосноваться, ибо здесь о его дурной славе уже разнеслась весть. Однако Шух далеко не ушёл: что-то неясное беспокоило и тревожило лешака, мысли невольно устремлялись к нам. Помаявшись, Шух решил: это я, возвращая ему гвоздок, наложил на него чары, и теперь гвоздок велит быть поодаль чародея. И Шух повернул назад, а вскоре почуял беду: о ней сигнализировал лес. Поспел вовремя. Несмотря на "подстилку" я ударился так, что зашиб внутренности и долго не приходил в сознание. Тут подоспела мавка и вдвоём с Шухом они прежде справились с огнём, а уж потом занялись пленниками. Скима легко освободили. Осмотрев Пракшу, мавка сообщила, что жизнь в нём почти ушла, но её можно завернуть. Нужна трава такая-то. Ским забыл о своих болячках, вызвался принести ту траву. С ним отправился Шух, направлять поиск.


Мавка тем временем освободила от верёвок Истому, а вот с цепью, на которой висела Таля, справиться не удалось. Тогда за дело взялась Истома: она подхватила топор с обгоревшей ручкой и обрубила сук, на который была намотана цепь. Приняв падавшую подругу на руки, Истома быстро опустила её на траву и поспешно отпрянула, залившись слезами. Мавка подступилась с вопросом, не болит ли у неё что, но козатаврица мотала головой и ещё горше плакала. Наконец, сквозь слёзы выдавила:
 - Грязная я…грязная…


Таля кое-как освободилась от цепей и попыталась успокоить подругу, обнять, но та отшатнулась.
Тут вернулись Ским с Шухом, принесли охапку нужной травы. Мавка велела всем её жевать. Ским сказал, что недалеко отсюда они обнаружили заброшенную избу, лучше перебраться туда, а то это место с жареными пёсеглавцами угнетает.


Меня бесчувственного осторожно перенесла Таля, а далее уже моим телом занялась мавка. Таля вернулась за Пракшей. Истома продолжала плакать и держалась поодаль.
Вскоре ворох травы превратился в горку "каши",(в основном, конечно, постаралась Таля) которой Ятна щедро обмазала меня и Пракшу.


 Чуть в стороне от избы стояла довольно крепкая ещё банька и студенец рядом. Таля решительно занялась баней, а Ским с Шухом вновь отправились в лес, на этот раз добыть чего-нибудь съестного. Всё, что было у нас припасено в дорогу, сожрали песеглавцы. Охота на пару удалась на славу: Шух вывел Скима на кабанью семью, затем устроил меж них невообразимый переполох, а лис воспользовался этим и завалил жирненького кабанчика.


Пока топилась баня, Таля осмолила и разделала трофей "охотников", затем, нанизав тушку на жердь, подвесила её над костром. Истома перестала плакать, но продолжала сидеть отрешённая в сторонке. Ским попытался привлечь её к сбору хвороста, но Таля попросила пока оставить козатаврицу в покое.


И тут внезапно вскрикнув, заметался как телок одолеваемый оводами, Шух. У него пропал заветный гвоздок. Ским живо откликнулся на его беду, предложил поискать.
Шух так же внезапно замер, поник, его голос слёзно дрожал:
 - Канул бесследно…
Шух был уверен, что потерял гвоздок ещё на поляне, когда укрощал огонь, а раз он не чует гвоздка, значит, он сгорел. Лешак пригорюнился, совсем замолчал, он, как и Истома, решил в одиночку переносить удар судьбы.


Для лешего потерять свой заветный гвоздок, значит лишиться всех своих способностей, стать как обычный людской дедушка. Гвоздок можно вернуть, но для этого нужно сделать семь добрых дел для Леса, и чтобы эти дела подтвердили все лесные жители, что по правде совершал, не ловчил. Для Шуха это было вдвойне сложнее: дурная слава завсегда тяжелее, перетянут ли её семь добрых дел? Да и обиженных немало, что как не простят и выскажут своё противное слово? И человеку-извергу жизнь несладка, а уж лешему и того горше: Лес не примет изверженного, а хуже этого и представить невозможно. Что леший без Леса? Как речка иль озеро без воды.


Ятна помолчала, осторожно разравнивая "кашу" на моей груди.
Итак, хорошее - это то, что мы все остались живы после такой передряги. По заверениям мавки, к исходу дня я восстановлюсь, а Пракша ещё денёк понедужит. Плохое - это потерянный гвоздок Шуха и мы ничем не можем ему помочь. Даже я своей волшбой. Плохое и то, что в Истоме, по всему, что-то сломалось. Не телесное, а душевное. Тут я тоже бессилен. Впрочем, я мог бы наложить на неё чары забвенья, но нет уверенности, что я верно вспомню нужные слова. Могу ещё хуже сделать. Одна надежда на Талю: она вынесла такие же издевательства и унижение, судя по рассказу мавки, держится молодцом. Значит можно преодолеть эту беду.


Остаётся ещё одно плохое: как себя лишить памяти о случившемся? Как смотреть на девчонок и не думать о том, что поганые выродки чинили над ними насилие? Как? 

 

Глава 25(рассказывает Ским)

Хвала Богам мы все живы! И даже братец Пракша! А ведь я уже посчитал, что более не увижу его живым. Да я и сам не чаял, что доживу до полдня. Не подоспей вовремя Ятна, сейчас бы лежал на поляне жареным куском мяса, как эти твари псоголовые. Клянусь всеми богами, греческими и местными, что буду рвать зубами и когтями этих тварей, как только встречу!


 Как и обещала мавка, ближе к вечеру Горемаг оправился. Едва взглянул я на него, как тотчас вспомнился огнедышащий дракон и я понял, что, как прежде, не смогу относиться к нему панибратски. Это прежде я мог запросто опуститься на его плечо, шутливо спросить что-нибудь, теперь же… Нет, это не страх, а нечто другое, чему я ещё не нашёл определения. Возможно, Горемаг вырос в моих глазах, и возросло уважение. Выходит, он действительно сильный маг, возможно и сам не подозревает на сколько сильный. Что-то мешает, стопорит ему почувствовать это. Вобщем, теперь я, прежде чем пошутить в его адрес, как говорят здесь, семь раз подумаю, а потом ещё семь раз передумаю.


Нам бы радоваться, что без потерь выбрались из такой переделки, но все были хмурые, как и наступивший вечер. В воздухе ощущалась сырость, по всему будет дождь.
Слёзный дождь источала Истома. Мне до боли в сердце было жаль её, хотелось чем-то помочь, облегчить её страдания. Но что я мог? Я готов был жизнь отдать за неё, но разве это поможет быстро излечить её душевную рану? Здесь в таких случаях говорят: "время лечит". Да, должно пройти немало времени, прежде чем затянутся раны, нанесённые этими тварями псоголовыми. Бедная девочка…


Может, Горемаг ей поможет? Он уже и над Пракшей пошептал, сказал, что братец идёт на поправку. И у Тээль залечил рану от выбитого топором рога. Я так надеялся, что и Истоме поможет. Есть ведь какие-то заклинания, чтобы стереть из памяти неприятное. Только что-то не спешил Горемаг помочь Истоме. Скорее всего, боится опять чего-нибудь напутать. Остаётся Тээль. Ей, бедняжке, тоже досталось, но слёз не льёт, не сторонится. Напротив, старается всех растормошить. Вот и баню натопила и еду на всех приготовила. Со стороны можно подумать, что она-то как раз избежала насилия, но если заглянуть в её глаза… Там такая боль, что самому нехорошо делается. Эти твари получили по заслугам, только так и нужно с ними: рвать на части и жечь, жечь…

После трапезы мы некоторое время оставались у костра. Тээль о чём-то шепталась с мавкой, Горемаг задумчиво покусывал травинку и бросал взгляды на Истому, которая сидела поодаль, поникшая, отрешённая. Лешак ещё перед трапезой ушёл в лес думу думать, как ему вернуть гвоздок. Жаль старикашку, я всеми силами пытался помочь, но тщетно: сгорел гвоздок. А получить замену не легко: нужно семь добрых дел сделать для Леса. Поди, бедняга, сейчас и ломает голову над этим. Пожалуй, одно доброе дело он уже сделал: предотвратил пожар. Должны зачесть. Если нужно замолвить слово, я готов. Думаю, и Пракша меня поддержит. Он лежал на шкуре, уронив голову на вытянутые лапы, смотрел на огонь и время от времени вздыхал. При каждом его вздохе я вздрагивал, кидался к нему:
 - Тебе плохо? Что-нибудь хочешь? Водички?
 - Нет, - коротко отвечал Пракша, тяжело вздыхая.


В шестой или седьмой раз на мои вопросы, Пракша сердито ответил:
 - Угомонись. Обида грызёт меня: ни одного выродка не успел укусить…
 - Да их не кусать надо, а рвать на части как мыша! Ничего, будет ещё у нас время…
 - Погодь! - резко оборвал меня Пракша. - Не накаркивай.
 - Чует моё сердце: ещё не раз столкнёмся с этими тварями.
 - Помолчи, - поморщился Пракша. - Теперь и ты стал трепливым? От перепугу?

Обидно было такое слышать, но я смолчал. Потом когда выздоровеет, я всё выскажу. А пока просто отошёл в сторону, чтобы более не гневить Пракшу.


Горемаг вдруг вскочил, подошёл к Тээль, заговорил быстро, точно боялся растерять слова:
 - Таля, я понимаю, тебе…тоже больно. Ты могла бы помочь Истоме? Я хотел применить магию, но боюсь. Сейчас точно напутаю…
Тээль поднялась, по мордочке тенью прошла боль, её поспешно прогнала лёгкая улыбка. Вытянув руку, Тээль нежно провела кончиками пальцев по щеке Горемага:
 - Магией…Эх ты, дракон. Поговорить с ней надо, по-человечески.
 - Я…Я не могу, - глухо сказал Горемаг, отвернувшись. - У меня нет нужных слов…
 - Хорошо, дракоша, - мягко усмехнулась Тээль и погладила Горемага по голове, как мальчишку. - Я попробую.


Тээль приблизилась к Истоме. Та вскинулась, поспешно отпрянула, споткнувшись о выступавший корень, упала плашмя, ткнувшись мордочкой в траву. И замерла, только плечи мелко затряслись.
Тээль наклонилась, нежно приобняла подругу:
 - Нечего на земле валяться, простынешь, и шерсть не поможет.
 - Уходи, оставь меня! - забормотала сквозь всхлипы Истома.
Невзирая на вялые попытки вывернуться, Тээль поставила её на ноги.
 - Их больше нет. Нет, понимаешь? Те, кто делал это, стали добычей воронья. От них только грязь и осталась.
 - Грязь, - тихо повторила Истома. - Я грязная…
 - Да, но грязь можно смыть. Пошли, зря я, что ли баньку топила.
 - Нет, нет, - упрямо сопротивлялась Истома. - Это…другая грязь…внутри…
 - И она смывается, - твёрдо сказала Тээль и буквально потащила за собой еле перебирающую ногами подругу в сторону баньки.

 
А потом и вовсе подхватила её на руки. Дойдя до баньки, Тээль осторожно открыла дверь и занесла Истому внутрь. Вскоре быстро вышла, подошла к Горемагу:
 - Поставь оберег вокруг бани, чтобы ни один звук изнутри не проник. Не всё вам слышать надо.
 - Но… - начал Горемаг, но Тээль прервала его, ладонью закрыв рот; затем, медленно убрав руку, сказала: - Воды нам хватит, так что не беспокойте, пока сами не выйдем. Хорошо?
 - Да, - кивнул Горемаг, бросив беспокойный взгляд на баню.
 - Всё будет ладно, - успокаивающе улыбнулась Тээль и юркнула в баню, захлопнув за собой дверь.


Горемаг принялся что-то шептать и выписывать руками в воздухе замысловатые знаки. Я вернулся к костру. Мавки нигде не видно, должно быть отлучилась по своим делам. Пракша крепко спал. Глянув на него, я вдруг подумал о том, о чём никто из нас даже не заикнулся. Обычно мёртвых, даже чужих и ненавистных, должно хоронить. Дабы их души успокоились. В противном случае они не ведают покоя, бродят средь живых и мстят. Хочется верить, что наши обидчики не восстанут, ибо их души опалены огнём, да и зверьё лесное так поработает над останками, что и поднимать будет нечего. А остальное пусть решает местный леший. Уж он-то им, ущербным, найдёт применение.
И ещё подумалось про девушек. Почему-то у меня было стойкое ощущение, что Тээль приведёт Истому в прежнее чувство.


Вскоре начал накрапывать дождик и Горемаг перенёс Пракшу в избу. Растопил жарко печь. У меня на языке всё время вертелся вопрос, но я почему-то не решался его произнести. Горемаг внимательно посмотрел на меня:
- Квёлый ты какой-то. Что-то болит?
Я помотал головой.
 - Значит, устал. Сегодня мы все шибко устали…Ложись спать, вон бери пример с приятеля.
 - Я хотел спросить, - наконец решился я. - Ты можешь теперь нас расколдовать?
Горемаг помолчал, точно прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем, вздохнув, сказал:
 - Я действительно смог превратиться в ящера, но это случилось без моего ведома. Так что дружище Ским, расколдовать вас пока не могу. Ни как…
 - Ладно, подождём.
 - Ты поспи, - подбросив дров в печь, Горемаг направился к выходу. - Пойду, посижу на крыльце, купальщиц подожду.
Тепло печи расслабило, всё пережитое за день навалилось дикой усталостью, придавило так, что единственным спасением было нырнуть во владения бога Гипноса. И я нырнул.

Просыпаюсь ночью и вижу: нет ни Тээль, ни Горемага. Лишь Истома да Пракша спят, посапывают. Истома время от времени коротко вздрагивала и тихо постанывала. Бедняжку, верно, кошмары мучают. Неужели Тээль не удалось помочь ей? И куда это они вдвоём с Горемагом подевались?


Я вышел на крыльцо. Дождь, похоже, был мелким и коротким, сейчас далеко за полночь и совсем не чувствуется, что был дождь. Небо ясное, звездистое, ночь мягкая, тёплая. В избе душновато, а здесь просто расчудесно.
По запахам определил, что Тээль и Горемаг ушли по тропе. Что они задумали? И почему глубокой ночью, без нас?


Я полетел над тропой. Она вывела меня на соседнюю поляну. Тээль и Горемаг были здесь, стояли в конце тропы, перед входом в лес. Горемаг держал за руку Тээль, в другой руке она теребила заплечный мешок.
 - Таля, не дело ты удумала. Почему решилась?
 - Пусти, - Тээль попыталась выдернуть руку. - Почему решилась? Разве неясно? Из-за меня у вас неприятности. Боюсь, как бы ещё не прибавилось. Как прознает Плешивый про сынка…
 - В его смерти нет твоей вины. И ни в чём другом. Чую: ловчишь, не о том глаголешь. Что таишь?
 - Я… - в глазах Тээль сверкнули слёзы, - я лишняя… Неправильно, когда так… - она замолчала, низко опустив голову.
 - Не пойму о чём толкуешь. Что неправильно?
 - Вы мне нравитесь… И ты, и Истома. Я полюбила вас как…как… - Тээль вновь замолчала, всхлипывая.
- Я тоже полюбил тебя как сестру… - начал Горемаг, но Тээль, вскинувшись, горячо перебила:
 - Как сестру. Но у меня-то….Не хочу я меж вами становиться! Не хочу!


Тээль замерла, точно испугалась того, что выпустила наружу потайное, что следовало прятать подальше в схроне, как здесь говорят, за семью замками.
Горемаг тоже молчал, весь напрягся, словно открывшееся его так же напугало, привело в замешательство.
 - Иди назад, - наконец, глухо произнёс, затем резко выпрямился и продолжал уже твёрдо: - Без тебя сейчас нам хуже будет. Не делай этого, Таля, коль твои слова не пустой звук. И потом, что ждёт тебя там? Одно из двух: либо снова в рабынях окажешься, либо селяне собаками затравят. Сгинешь без пользы. С нами ты под защитой.
 - Фурсик… - слёзно прошептала Тээль. - Ничего-то ты не понимаешь…дракоша толстокожий…


Неожиданно улыбнувшись сквозь слёзы, Тээль приникла к Горемагу и поцеловала его. Не так быстро, как на ладье, или у заводи. Мне стало неловко подсматривать, но что-то, более властное, нежели совесть, заставляло смотреть. В оправдание, я тут же нашёл довод: и вовсе я не подглядываю, а смотрю греческую драму какого-нибудь Софокла.
После долгого поцелуя, Тээль порывисто отстранилась, молча протянула Горемагу заплечный мешок и быстро пошла назад по тропе. Горемаг остался стоять в некотором оцепенении. Я же неслышной тенью метнулся в сторону избы, дабы обогнать Тээль.
Права Тээль, сто раз права: есть разговоры, которые лучше не слышать. И никакой Софокл не подмога.

© Copyright: Михаил Заскалько, 2012

Регистрационный номер №0056050

от 15 июня 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0056050 выдан для произведения:

  


Глава 24(рассказывает Фурсик)

Я очнулся от ощущения, будто меня загребли бреднем и с натугой потащили со дна бездны наверх, к свету. И вот он, свет, больно хлестнул по моим векам, родив ворох радужных кругов, в затылок торкнулась боль и растеклась по всей голове.


Надо мной кто-то дышал, обдавая смесью запахов. Пересиливая боль, я, наконец, решаюсь, приоткрыть глаза. Первое что вижу: тревожное лицо Ятны, её влажные, точно нежные зелёные листочки в росе, очи.
 - Вернулся! - радостно встрепенулась мавка, глянула куда-то влево, повторила: - Он вернулся!
Я скосил глаза: на лавке у стены на шкурах лежал Пракша, бок его залеплен какой-то буро-зелёной "кашей". У изголовья сидел, нахохлившись, лешак. Весть о моём возвращении, похоже, не очень его обрадовала.


В следующую секунду я обнаруживаю, что тоже лежу на шкурах, совершенно нагой, с головы до ног залеплен такой же "кашей".
 - Что случилось? Где мы?
 - В заброшенной охотничьей избе, - Ятна ещё больше оживилась. - Ничего не помнишь? Случилось…и плохое и хорошее. На вас напали песеглавцы, взяли в полон…


И вдруг меня точно плетью стеганули: Истома!
 - Лежи, лежи, - Ятна с силой упёрлась ладошками в мою грудь, заставив вернуться на ложе. - Ты ещё не восстановился. Не помнишь? С высоты упал, не подоспей вовремя Шух, расшибся бы насмерть. Спрашивай, что хочешь узнать.


Я вспомнил, чётко и ясно, до момента, когда падал, потом всё чёрно и вязко, будто дёгтем замазано.
Ятна присела рядом со мной, принялась старательно рассказывать о том, что для меня было скрыто за дегтярной завесой.
Оказывается, падая, успел я позвать мавку на помощь. Видимо, решив, что погибну, подумал о друзьях: кто их освободит из пут? Ятна успела вовремя: огонь уже подступал к связанному Скиму. Впрочем, как и лешак Шух успел смягчить моё падение: целый курган из листвы и травы соорудил. Вообще-то, Шух получил свой заветный гвоздок ещё до рассвета: я вернул сразу, как выяснилось, что заночуем в веси. Шух мог убираться на все четыре стороны. Поначалу он так и решил: забраться в дальние дебри, найти свободный участок, обосноваться, ибо здесь о его дурной славе уже разнеслась весть. Однако Шух далеко не ушёл: что-то неясное беспокоило и тревожило лешака, мысли невольно устремлялись к нам. Помаявшись, Шух решил: это я, возвращая ему гвоздок, наложил на него чары, и теперь гвоздок велит быть поодаль чародея. И Шух повернул назад, а вскоре почуял беду: о ней сигнализировал лес. Поспел вовремя. Несмотря на "подстилку" я ударился так, что зашиб внутренности и долго не приходил в сознание. Тут подоспела мавка и вдвоём с Шухом они прежде справились с огнём, а уж потом занялись пленниками. Скима легко освободили. Осмотрев Пракшу, мавка сообщила, что жизнь в нём почти ушла, но её можно завернуть. Нужна трава такая-то. Ским забыл о своих болячках, вызвался принести ту траву. С ним отправился Шух, направлять поиск.


Мавка тем временем освободила от верёвок Истому, а вот с цепью, на которой висела Таля, справиться не удалось. Тогда за дело взялась Истома: она подхватила топор с обгоревшей ручкой и обрубила сук, на который была намотана цепь. Приняв падавшую подругу на руки, Истома быстро опустила её на траву и поспешно отпрянула, залившись слезами. Мавка подступилась с вопросом, не болит ли у неё что, но козатаврица мотала головой и ещё горше плакала. Наконец, сквозь слёзы выдавила:
 - Грязная я…грязная…


Таля кое-как освободилась от цепей и попыталась успокоить подругу, обнять, но та отшатнулась.
Тут вернулись Ским с Шухом, принесли охапку нужной травы. Мавка велела всем её жевать. Ским сказал, что недалеко отсюда они обнаружили заброшенную избу, лучше перебраться туда, а то это место с жареными пёсеглавцами угнетает.


Меня бесчувственного осторожно перенесла Таля, а далее уже моим телом занялась мавка. Таля вернулась за Пракшей. Истома продолжала плакать и держалась поодаль.
Вскоре ворох травы превратился в горку "каши",(в основном, конечно, постаралась Таля) которой Ятна щедро обмазала меня и Пракшу.


 Чуть в стороне от избы стояла довольно крепкая ещё банька и студенец рядом. Таля решительно занялась баней, а Ским с Шухом вновь отправились в лес, на этот раз добыть чего-нибудь съестного. Всё, что было у нас припасено в дорогу, сожрали песеглавцы. Охота на пару удалась на славу: Шух вывел Скима на кабанью семью, затем устроил меж них невообразимый переполох, а лис воспользовался этим и завалил жирненького кабанчика.


Пока топилась баня, Таля осмолила и разделала трофей "охотников", затем, нанизав тушку на жердь, подвесила её над костром. Истома перестала плакать, но продолжала сидеть отрешённая в сторонке. Ским попытался привлечь её к сбору хвороста, но Таля попросила пока оставить козатаврицу в покое.


И тут внезапно вскрикнув, заметался как телок одолеваемый оводами, Шух. У него пропал заветный гвоздок. Ским живо откликнулся на его беду, предложил поискать.
Шух так же внезапно замер, поник, его голос слёзно дрожал:
 - Канул бесследно…
Шух был уверен, что потерял гвоздок ещё на поляне, когда укрощал огонь, а раз он не чует гвоздка, значит, он сгорел. Лешак пригорюнился, совсем замолчал, он, как и Истома, решил в одиночку переносить удар судьбы.


Для лешего потерять свой заветный гвоздок, значит лишиться всех своих способностей, стать как обычный людской дедушка. Гвоздок можно вернуть, но для этого нужно сделать семь добрых дел для Леса, и чтобы эти дела подтвердили все лесные жители, что по правде совершал, не ловчил. Для Шуха это было вдвойне сложнее: дурная слава завсегда тяжелее, перетянут ли её семь добрых дел? Да и обиженных немало, что как не простят и выскажут своё противное слово? И человеку-извергу жизнь несладка, а уж лешему и того горше: Лес не примет изверженного, а хуже этого и представить невозможно. Что леший без Леса? Как речка иль озеро без воды.


Ятна помолчала, осторожно разравнивая "кашу" на моей груди.
Итак, хорошее - это то, что мы все остались живы после такой передряги. По заверениям мавки, к исходу дня я восстановлюсь, а Пракша ещё денёк понедужит. Плохое - это потерянный гвоздок Шуха и мы ничем не можем ему помочь. Даже я своей волшбой. Плохое и то, что в Истоме, по всему, что-то сломалось. Не телесное, а душевное. Тут я тоже бессилен. Впрочем, я мог бы наложить на неё чары забвенья, но нет уверенности, что я верно вспомню нужные слова. Могу ещё хуже сделать. Одна надежда на Талю: она вынесла такие же издевательства и унижение, судя по рассказу мавки, держится молодцом. Значит можно преодолеть эту беду.


Остаётся ещё одно плохое: как себя лишить памяти о случившемся? Как смотреть на девчонок и не думать о том, что поганые выродки чинили над ними насилие? Как? 

 

Глава 25(рассказывает Ским)

Хвала Богам мы все живы! И даже братец Пракша! А ведь я уже посчитал, что более не увижу его живым. Да я и сам не чаял, что доживу до полдня. Не подоспей вовремя Ятна, сейчас бы лежал на поляне жареным куском мяса, как эти твари псоголовые. Клянусь всеми богами, греческими и местными, что буду рвать зубами и когтями этих тварей, как только встречу!


 Как и обещала мавка, ближе к вечеру Горемаг оправился. Едва взглянул я на него, как тотчас вспомнился огнедышащий дракон и я понял, что, как прежде, не смогу относиться к нему панибратски. Это прежде я мог запросто опуститься на его плечо, шутливо спросить что-нибудь, теперь же… Нет, это не страх, а нечто другое, чему я ещё не нашёл определения. Возможно, Горемаг вырос в моих глазах, и возросло уважение. Выходит, он действительно сильный маг, возможно и сам не подозревает на сколько сильный. Что-то мешает, стопорит ему почувствовать это. Вобщем, теперь я, прежде чем пошутить в его адрес, как говорят здесь, семь раз подумаю, а потом ещё семь раз передумаю.


Нам бы радоваться, что без потерь выбрались из такой переделки, но все были хмурые, как и наступивший вечер. В воздухе ощущалась сырость, по всему будет дождь.
Слёзный дождь источала Истома. Мне до боли в сердце было жаль её, хотелось чем-то помочь, облегчить её страдания. Но что я мог? Я готов был жизнь отдать за неё, но разве это поможет быстро излечить её душевную рану? Здесь в таких случаях говорят: "время лечит". Да, должно пройти немало времени, прежде чем затянутся раны, нанесённые этими тварями псоголовыми. Бедная девочка…


Может, Горемаг ей поможет? Он уже и над Пракшей пошептал, сказал, что братец идёт на поправку. И у Тээль залечил рану от выбитого топором рога. Я так надеялся, что и Истоме поможет. Есть ведь какие-то заклинания, чтобы стереть из памяти неприятное. Только что-то не спешил Горемаг помочь Истоме. Скорее всего, боится опять чего-нибудь напутать. Остаётся Тээль. Ей, бедняжке, тоже досталось, но слёз не льёт, не сторонится. Напротив, старается всех растормошить. Вот и баню натопила и еду на всех приготовила. Со стороны можно подумать, что она-то как раз избежала насилия, но если заглянуть в её глаза… Там такая боль, что самому нехорошо делается. Эти твари получили по заслугам, только так и нужно с ними: рвать на части и жечь, жечь…

После трапезы мы некоторое время оставались у костра. Тээль о чём-то шепталась с мавкой, Горемаг задумчиво покусывал травинку и бросал взгляды на Истому, которая сидела поодаль, поникшая, отрешённая. Лешак ещё перед трапезой ушёл в лес думу думать, как ему вернуть гвоздок. Жаль старикашку, я всеми силами пытался помочь, но тщетно: сгорел гвоздок. А получить замену не легко: нужно семь добрых дел сделать для Леса. Поди, бедняга, сейчас и ломает голову над этим. Пожалуй, одно доброе дело он уже сделал: предотвратил пожар. Должны зачесть. Если нужно замолвить слово, я готов. Думаю, и Пракша меня поддержит. Он лежал на шкуре, уронив голову на вытянутые лапы, смотрел на огонь и время от времени вздыхал. При каждом его вздохе я вздрагивал, кидался к нему:
 - Тебе плохо? Что-нибудь хочешь? Водички?
 - Нет, - коротко отвечал Пракша, тяжело вздыхая.


В шестой или седьмой раз на мои вопросы, Пракша сердито ответил:
 - Угомонись. Обида грызёт меня: ни одного выродка не успел укусить…
 - Да их не кусать надо, а рвать на части как мыша! Ничего, будет ещё у нас время…
 - Погодь! - резко оборвал меня Пракша. - Не накаркивай.
 - Чует моё сердце: ещё не раз столкнёмся с этими тварями.
 - Помолчи, - поморщился Пракша. - Теперь и ты стал трепливым? От перепугу?

Обидно было такое слышать, но я смолчал. Потом когда выздоровеет, я всё выскажу. А пока просто отошёл в сторону, чтобы более не гневить Пракшу.


Горемаг вдруг вскочил, подошёл к Тээль, заговорил быстро, точно боялся растерять слова:
 - Таля, я понимаю, тебе…тоже больно. Ты могла бы помочь Истоме? Я хотел применить магию, но боюсь. Сейчас точно напутаю…
Тээль поднялась, по мордочке тенью прошла боль, её поспешно прогнала лёгкая улыбка. Вытянув руку, Тээль нежно провела кончиками пальцев по щеке Горемага:
 - Магией…Эх ты, дракон. Поговорить с ней надо, по-человечески.
 - Я…Я не могу, - глухо сказал Горемаг, отвернувшись. - У меня нет нужных слов…
 - Хорошо, дракоша, - мягко усмехнулась Тээль и погладила Горемага по голове, как мальчишку. - Я попробую.


Тээль приблизилась к Истоме. Та вскинулась, поспешно отпрянула, споткнувшись о выступавший корень, упала плашмя, ткнувшись мордочкой в траву. И замерла, только плечи мелко затряслись.
Тээль наклонилась, нежно приобняла подругу:
 - Нечего на земле валяться, простынешь, и шерсть не поможет.
 - Уходи, оставь меня! - забормотала сквозь всхлипы Истома.
Невзирая на вялые попытки вывернуться, Тээль поставила её на ноги.
 - Их больше нет. Нет, понимаешь? Те, кто делал это, стали добычей воронья. От них только грязь и осталась.
 - Грязь, - тихо повторила Истома. - Я грязная…
 - Да, но грязь можно смыть. Пошли, зря я, что ли баньку топила.
 - Нет, нет, - упрямо сопротивлялась Истома. - Это…другая грязь…внутри…
 - И она смывается, - твёрдо сказала Тээль и буквально потащила за собой еле перебирающую ногами подругу в сторону баньки.

 
А потом и вовсе подхватила её на руки. Дойдя до баньки, Тээль осторожно открыла дверь и занесла Истому внутрь. Вскоре быстро вышла, подошла к Горемагу:
 - Поставь оберег вокруг бани, чтобы ни один звук изнутри не проник. Не всё вам слышать надо.
 - Но… - начал Горемаг, но Тээль прервала его, ладонью закрыв рот; затем, медленно убрав руку, сказала: - Воды нам хватит, так что не беспокойте, пока сами не выйдем. Хорошо?
 - Да, - кивнул Горемаг, бросив беспокойный взгляд на баню.
 - Всё будет ладно, - успокаивающе улыбнулась Тээль и юркнула в баню, захлопнув за собой дверь.


Горемаг принялся что-то шептать и выписывать руками в воздухе замысловатые знаки. Я вернулся к костру. Мавки нигде не видно, должно быть отлучилась по своим делам. Пракша крепко спал. Глянув на него, я вдруг подумал о том, о чём никто из нас даже не заикнулся. Обычно мёртвых, даже чужих и ненавистных, должно хоронить. Дабы их души успокоились. В противном случае они не ведают покоя, бродят средь живых и мстят. Хочется верить, что наши обидчики не восстанут, ибо их души опалены огнём, да и зверьё лесное так поработает над останками, что и поднимать будет нечего. А остальное пусть решает местный леший. Уж он-то им, ущербным, найдёт применение.
И ещё подумалось про девушек. Почему-то у меня было стойкое ощущение, что Тээль приведёт Истому в прежнее чувство.


Вскоре начал накрапывать дождик и Горемаг перенёс Пракшу в избу. Растопил жарко печь. У меня на языке всё время вертелся вопрос, но я почему-то не решался его произнести. Горемаг внимательно посмотрел на меня:
- Квёлый ты какой-то. Что-то болит?
Я помотал головой.
 - Значит, устал. Сегодня мы все шибко устали…Ложись спать, вон бери пример с приятеля.
 - Я хотел спросить, - наконец решился я. - Ты можешь теперь нас расколдовать?
Горемаг помолчал, точно прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем, вздохнув, сказал:
 - Я действительно смог превратиться в ящера, но это случилось без моего ведома. Так что дружище Ским, расколдовать вас пока не могу. Ни как…
 - Ладно, подождём.
 - Ты поспи, - подбросив дров в печь, Горемаг направился к выходу. - Пойду, посижу на крыльце, купальщиц подожду.
Тепло печи расслабило, всё пережитое за день навалилось дикой усталостью, придавило так, что единственным спасением было нырнуть во владения бога Гипноса. И я нырнул.

Просыпаюсь ночью и вижу: нет ни Тээль, ни Горемага. Лишь Истома да Пракша спят, посапывают. Истома время от времени коротко вздрагивала и тихо постанывала. Бедняжку, верно, кошмары мучают. Неужели Тээль не удалось помочь ей? И куда это они вдвоём с Горемагом подевались?


Я вышел на крыльцо. Дождь, похоже, был мелким и коротким, сейчас далеко за полночь и совсем не чувствуется, что был дождь. Небо ясное, звездистое, ночь мягкая, тёплая. В избе душновато, а здесь просто расчудесно.
По запахам определил, что Тээль и Горемаг ушли по тропе. Что они задумали? И почему глубокой ночью, без нас?


Я полетел над тропой. Она вывела меня на соседнюю поляну. Тээль и Горемаг были здесь, стояли в конце тропы, перед входом в лес. Горемаг держал за руку Тээль, в другой руке она теребила заплечный мешок.
 - Таля, не дело ты удумала. Почему решилась?
 - Пусти, - Тээль попыталась выдернуть руку. - Почему решилась? Разве неясно? Из-за меня у вас неприятности. Боюсь, как бы ещё не прибавилось. Как прознает Плешивый про сынка…
 - В его смерти нет твоей вины. И ни в чём другом. Чую: ловчишь, не о том глаголешь. Что таишь?
 - Я… - в глазах Тээль сверкнули слёзы, - я лишняя… Неправильно, когда так… - она замолчала, низко опустив голову.
 - Не пойму о чём толкуешь. Что неправильно?
 - Вы мне нравитесь… И ты, и Истома. Я полюбила вас как…как… - Тээль вновь замолчала, всхлипывая.
- Я тоже полюбил тебя как сестру… - начал Горемаг, но Тээль, вскинувшись, горячо перебила:
 - Как сестру. Но у меня-то….Не хочу я меж вами становиться! Не хочу!


Тээль замерла, точно испугалась того, что выпустила наружу потайное, что следовало прятать подальше в схроне, как здесь говорят, за семью замками.
Горемаг тоже молчал, весь напрягся, словно открывшееся его так же напугало, привело в замешательство.
 - Иди назад, - наконец, глухо произнёс, затем резко выпрямился и продолжал уже твёрдо: - Без тебя сейчас нам хуже будет. Не делай этого, Таля, коль твои слова не пустой звук. И потом, что ждёт тебя там? Одно из двух: либо снова в рабынях окажешься, либо селяне собаками затравят. Сгинешь без пользы. С нами ты под защитой.
 - Фурсик… - слёзно прошептала Тээль. - Ничего-то ты не понимаешь…дракоша толстокожий…


Неожиданно улыбнувшись сквозь слёзы, Тээль приникла к Горемагу и поцеловала его. Не так быстро, как на ладье, или у заводи. Мне стало неловко подсматривать, но что-то, более властное, нежели совесть, заставляло смотреть. В оправдание, я тут же нашёл довод: и вовсе я не подглядываю, а смотрю греческую драму какого-нибудь Софокла.
После долгого поцелуя, Тээль порывисто отстранилась, молча протянула Горемагу заплечный мешок и быстро пошла назад по тропе. Горемаг остался стоять в некотором оцепенении. Я же неслышной тенью метнулся в сторону избы, дабы обогнать Тээль.
Права Тээль, сто раз права: есть разговоры, которые лучше не слышать. И никакой Софокл не подмога.

Рейтинг: +2 316 просмотров
Комментарии (8)
0 # 16 июня 2012 в 10:16 0
Миш, ты здесь пишешь, что у Тали и Истомы мордочки Но у них же ЛИЦА! А? Или я не права?
Михаил Заскалько # 18 июня 2012 в 05:09 +1
Привет,Таня! Если по правде,то я не определился как правильно...Ведь по факту у них действительно мордочки козы и коровы...
0 # 18 июня 2012 в 11:14 0
Миш, но они же общаются с людьми, испытывают человеческие чувства, да просто потому, что они симпатичные обе- пусть у них буду лица!
Михаил Заскалько # 18 июня 2012 в 11:35 +1
В принципе, согласен.Пусть будут у них лица...
0 # 18 июня 2012 в 12:17 0
dance
FOlie # 16 июня 2012 в 22:40 0
мне истому жалко - не дело это так девочке страдать. просто я знаю - достоверность один из признаков мастерства но все равно
мне тяжело читать такое
я честна - хочу читать продолжение и пусть преграды нам даны для продолжения пути но обязательно ли было вводить такой момент?
я просто и волкодава не могу читать у семеновой из-за того же самого - знаю такое было и будет у людей это страшно и горько
но.... я всегда слишком сопереживаю героям.
Михаил Заскалько # 18 июня 2012 в 05:12 +1
Здравствуйте!
Если читатель сопереживает героям...думаю это лучшее признание автору.
Можно конечно всё описывать гладенько,без тяжёлых эпизодов...но не будет ли это всё излишне сладким? Не захочется ли и горького, кисленького? smile
FOlie # 18 июня 2012 в 11:35 +1
всё излишне сладким? Не захочется ли и горького, кисленького?
-
- достоверность
реализм, я согласна с этим, просто я всегда сопереживаю, поэтому и люблю читать...