ГлавнаяПрозаЖанровые произведенияФэнтези → 18. Как фанатик мутных дел в пекле жутко охладел

18. Как фанатик мутных дел в пекле жутко охладел

22 сентября 2015 - Владимир Радимиров
article308802.jpg
                                            СКАЗ ПРО ЯВАНА ГОВЯДУ.

           Глава 18. Как фанатик мутных дел в пекле жутко охладел.


   Всю-то ночь длинную Яван Говяда и его, так сказать, команда в беспроглядной темени брели да горюшко вволю мыкали. А места вокруг и впрямь были негостеприимные да дикие – ну совершенно же нехоженые и к путешествию вовсе негожие: сплошные везде были бугры да канавы, овраги да холмы. Тут и при ясном свете не каждый идти бы решился – того и гляди шею, сверзившись, свернёшь!
   Ну, да назад-то не повернёшь...
   – Сильван, а Сильван, – обратился как-то Ваня к побратиму громадному, из очередной ямищи как раз вылезая, – скажи, а как ты видишь в этакой несусвети? Нешто у тебя глаза какие-нибудь особенные, не такие как у всех, а?
   Хмыкнул удивлённо угрюмый великан и ответил брательнику так:
   – Да глаза-то, как и глаза. Конечное дело, твоих они позорчее будут, Яван, но я ими тоже ни зги ведь не улавливаю.
   – А чем же ты тогда зришь? – превесьма Ваня удивился и даже остановился.
   – Чем вижу, говоришь? Хм. А у меня ещё один глаз имеется, расположенный внутри. Я им не только то, что впереди, но и то, что сзади, да и с других сторон происходящее, наблюдаю. И даже то, что за камнями али за другими препятствиями хоронится, от моего чудо-ока не скроется… Одно лишь плохо: зрение сиё тайное дано мне в чёрно-белых тонах. Красочности оно вишь не различает… Ну да это ведь ерунда, правда, Ваня?
   Дело под утро происходило как раз. И вскорости Сильван пещеру впереди увидал. Туда всей ватагой они и направились. И, надо заметить, вовремя, а то светило на небе уже зажглося, багровым своим светом окрестности безжизненные осветило, и жаром пекельным от него пахнуло нехило.
   Через короткое времечко сделалось вокруг, как в бане: така температура поднялася, что боже ж мой!
   А нашим пешеходам париться охоты и нету чевой-то.
   Ну, они – к пещере стало быть той. Вваливаются гурьбою в теснину, а тама, значит, прохлада просто восхитительная – оптимальный этакий микроклимат. Перевели они дух первым делом, продышалися слегка на холодке, а потом смотрят – опять какой-то проход куда-то ведёт, в самую что ни на есть глыбь.
   Любопытно!
   После отдыха недлинного по проходу тому они и двинули.
   «Интересно, чего ещё нам судьба подкинула? – думает про себя Яван. – Того и гляди ещё одного горемыку из адских оков вызволять придётся... И чего только в задрипени этой испытать-то не доведётся!..»
   Яван-то, как и положено атаману, первым туда шагает. За ним Сильван неслышно ступает. А позади Буривой с Делиборзом идут, озираясь да вперёд вглядываясь. И то – мало ли чего за поворотом очередным скрывается! А то ринешься, голову очертя, в неизвестность, точно рысак, да и попадёшь в беспеке впросак!
   Немного этак они прошли и чуют – да-а! – отчего-то вдруг похолодало. И чем дальше они в пещеру ту пробиралися, тем заметнее становилось прохладнее. А вскоре такою стужею лютою их с прохода обдало, что о жаре адовой, испытанной недавно, и памяти ни у кого не осталося. Дубак там настал натуральный!
   А тут как раз и грот пред очами их открывается, прелюбопытнейшее зрелище собою представляя: все стены были там обледенелые, с потолка сосулищи свисали, толщиною с дерево, и везде иней мерцал да блестел.
   А мороз!.. Градусов в тридцать, если не в сорок! Как словно на Северном полюсе...
Но самое интересное посредине пещеры вошедшие углядели. Там, оказывается, какой-то мужик из ледяной глыбищи торчал наполовину, ибо до пояса самого он в лёд был вмёрзши. А самое странное, что торчал он не просто так, не для украшения обездвиженного – а был он, несомненно, живым.
   Он, гад, морозом там дышал страшным!
   Ага! Наберёт в грудь воздуху до отказа, губищи оттопырит – да вдруг как жахнет жутким хладом!
   И после каждого такого дыхания его самого аж в дрожь кидало, бедолагу.
   Поглядели наши ходоки на морозилу этого малость, да и подзастыли в стуже той превесьма. Одёжи-то зимней у них не было припасено, да и поотвыкли они в адском климате от хлада. Застудилися ребята страсть прямо как: аж до самых до косточек их пробрало.
   А в это время страдалец сей необычный голову в сторону пришельцев возьми и поверни. И так-то он отчего-то озлился от им увиденного, что буркалы от негодования чуть было с орбит у него не повылезли. Зашипел морозяка зловеще, воздуху набрал в грудь обильно, да ка-а-к хыкнет леденящим дыхом на Яваху и на следовавших за ним!   Те аж на месте скундёбились, а у Ваньки от жуткого мороза ноги босые к полу примёрзли. Дёрнул он ноженьки свои – что, думает, за чёрт? Неужели и им тут в ледышки превратиться придётся?!
   Ну уж, озлился он, дулю – я дескать, Яван Говяда, и меня студить-то не надо!
   Пуще прежнего дёрнул он свои ноги из ледяного капкана и таки выдрал их со всем льдом на хрен.
   Хорошо ещё, что кожа у Ванька крепкая на замораживание оказалася – оборонила, как всегда, небесная броня. Зато товарищам его пришлось не дюже сладко. У Сильвана даже шерсть дыбом поднялася, как словно иголки у ёжика, а остальные в один момент заиндевели аж до невозможности. Так ледяными столбами там и стояли...
   Дело дрянь, смекает тут Ваня – что-то предпринять надо было быстро, а то ещё чуть-чуть, и всем каюк тут от этих мук!
   А холодюка этот и не думает униматься, пуще прежнего морозильную свою установку он раскочегаривает: так пыхтит, паразит, что у Ванюхи ухи едва в трубочку не закатилися, и нос морозищем прихватило.
   Ну и гадом ледяк сей оказался – а они его вызволять ещё собиралися!..
   – А ну кончай пургу здесь гнать! – не своим голосом Яван заорал. – Закрой-ка пасть свою, мразь!
   Да подскочивши, не мешкая, к мужичонке, хвать с плеча свою торбу да в дыхало ему – торк!
   Моментально и прекратил нагнетание мороза!
   А холодуй этот ярый уставился на Ваню своими окулярами, чего-то сквозь кляпище замычал, да Ванька вишь зело осерчал – не в настроении он был сей миг калякать. Перво-наперво пальцы на руке скрутил он пружинно, длань назад поотвёл, да как хлыснет морозилу по лбу щелчком своим фирменным!
   Тот, бедняга, ажно из оков своих ледяных выломался и почитай что на сажень вверх сиганул бомбой.
   А как приземлился, так торбу изо рта он вырвал да и заорал голосом противным:
   – Ой-ёй-ёй! Не бей меня, молодец, больше! Ошибся я, обознался – людей по глупости не признал! Не за тех я вас принял сгоряча – тьфу ты! – с перезябу! Думал я, что вы отродья чертячьи, что опять сюда заявилися мук моих попить да надо мною покуражиться! А вы – земляки!!! Освободители мои дорогие!!!
   И к Явану лобызаться полез было, да только когда до него дотронулся, оказалось что он – ледяней ледяного, так что оттолкнул мужика от себя Ванёк, не выдержал страшного мразу.
   А вокруг теплеть вдруг стало сразу, и с потолка на них аж закапало. Ну, словно кто невидимый отопление включил тама! Вмиг и ручеёчки весенние со стен побежали, и лужицы немалые на полу образовалися.
   Пооттаяли враз и друганы Явановы: стоят, дрожат, зубами стучат, и уши себе оттирают...
Весна, в общем, наступила в гроте том колдовском, конец ледниковому периоду вроде бы пришёл. Эх, хорошо!..
   Яван тогда обратно всю кодлу повёл, ко входу. И освобождённый с ними пошёл – а то!   Ну а как до входа оне дотопали, то уселися, значит, на пол, и Яван скатёрку свою разостлал да заказал чаёв разных, из травок духмяных, с лугов расейских сюда доставленных.
   Дюже кстати пришёлся для них чаёк, да с медком ещё липовым, бо апосля ознобу пережитого чего-то стало у них в носу хлипко.
   Целое ведро чаю горячительного холопыхала озябший употребил и нагрелся чуток, хотя и ненадолго. А потом облокотился он на локоть и спасителей своих строгим взглядом обвёл.
   Был он с виду не стар ещё, хотя далеко и не молод, сам представительный такой довольно, надменный, сурьёзный, одетый в какой-то балахон и с головою, тряпкою пёстрой обмотанной. Харя же у него была мордастая, с бородёнкою полуседою и с усами, а глаза большие и на выкате слегка.
   – Ну, мил человек, поведай-ка нам, – обратился к нему Яван, – как ты здесь оказался, и чего с тобой сталося?
   Помолчал тот недолго, сделал некую паузу, да и стал свою повесть собравшимся рассказывать:
   – Ох, почтенные, давно я на белом свете-то не был! С тысячу лет, уж наверное... А то даже и с гаком немалым. Не знаю, с чего и начать...
   Я ведь из жаркой одной страны выходец, из богатой страны, славной весьма, великой.      Одна была беда – к тому времени, как я народился, все эти звучные эпитеты в прошлое уже отошли: и пространство наше ужалося очень, а богатство былое ушло.
   Единства на Земле к тому времени тоже не было. Из всех окружных государств мало кто в мире с другими жить умудрялся, и народ с народом грызся да воевал. А мои земляки, хоть и были они опытные и злом учёные, не преуспели как-то в этих разборках. Ну не везло им в войнах, хоть ты вой!
   В бога единого у нас не верили уже давным-давно, и великое множество идолов везде расплодилось. Ра древний среди всех этих идолов далеко не первым, как встарь, числился – новые выделились лидеры, помоднее.
   Хотя в Расиянии, в стране северной, люди порядки старые ещё хранили и, говорят, неплохо себе жили. Ну, да они не указ нам были.
   Я-то с рождения от сверстников своих зело отличался: умнее был всех явно и жаждою какой-то духовной среди них выделялся. А поскольку я из обедневшего рода был выходцем, то претерпел я сызмальства много всяких лих и вдосталь в горюшке злом я намыкался. Но, несмотря на всё это, а может быть и благодаря этому, стремился я неудержимо к вере. За эту мою особенность жрецы главного божка тамошнего меня и углядели: выкупили они меня у родителей и стали обрядам жреческим да секретам своим скрытным учить усердно...
   Хотя, говоря откровенно, не шибко убеждали меня ихние объяснения. Видел я зорким своим оком и цепким умом смекал, что весь этот жалкий культ по большей части хлам полный. А всё потому, что сами жрецы богам придуманным не дюже-то верили, а кое-кто так и вообще ни в грош их не ставил.
   Да и, скажите на милость, какая помощь да польза от истуканов-то каменных?! Власть, а не счастье, жрецам была надобна, власть...
   К тому времени, как я в этом окончательно убедился, я и сам уже жрецом-то был.   Младшим, правда, ибо старшими у нас становилися сплошь богатые.
   И продолжалося это моё униженное служение двенадцать долгих лет!
   Ох, скажу, и обидно мне было, что всякие бездари влиятельные в начальники без помех выходили, а я по-прежнему убогое существование влачил. А более того за народ наш изничтоженный у меня душа болела: совсем уели его соседи, а божки наши ненастоящие, жрецами жадными олицетворяемые, лишь жертв побольше желали, а на людишек, как видно, было им плевать.
   Как это, думал я, так – с нашим-то прошлым великим да суеверия сии ещё чтить! Аж всё у меня кипело внутри от гнева бессильного.
   Вот тут-то всё оно и случилося! Как раз тогда праздник один был. И то ли я сильно устал, то ли полнолуние тогдашнее на меня в худую сторону повлияло, а только с главным нашим жречиной взял я, и поцапался. Всё ему, подлецу, в харю его наглую высказал, не постеснялся и собравшегося народа: и про него самого, и про идола его долбанного, и про шайку паразитов, кои при них кормилися...
   Толпе эти мои речи весьма понравились, а вот жречине гордому – нет. На следующий день, когда дух мой отрезвел, понял я, что глупость сделал, да уж поздно было. Схватили меня культовые служители, побили сильно, крепко затем связали и приволокли на жреческое собрание.
   Суд был короток, но жесток: раздели меня донага, выпороли до потери сознания, а потом смолою обмазали, в перьях вываляли, да и выгнали из города ко всем-то чертям.    Хорошо ещё, что хоть не казнили за наглое святотатство: умилостивились, гады, по случаю, видать, праздника.
   Пришёл я в себя, оклемался мал-мало да и поплёлся куда глаза-то глядят.
   А пустыня же, жара кругом страшная! Ополоумел я вскоре от слабости да от жажды, рухнул на пузо и куда-то пополз.
   Сколько ещё так двигался, не знаю – чувство времени я напрочь потерял, мне миражи с озёрами полноводными вдали казалися, реки грезились с водопадами радужными. И вдруг... грохот вверху надо мной прокатился, ветер сильный задул, потемнело всё вокруг, а потом что-то ярко надо мною сверкнуло, и кажись сами небеса ввыси разверзлися!
   Пал я в ужасе в песок рылом, и остаток сознания моего помутился.
   И тут вдруг слышу – по имени кто-то меня кличет, а голос у него громкий такой невероятно и до невозможности страшный, и вроде даже не с неба он идёт, а в самой голове у меня отражается...
   Не в силах был я ответить, зело побоялся, к смертушке неминучей приготовился и в комок весь сжался. А он опять ко мне обращается: эй, имярек, слышишь ли ты, раб мой негодный, меня?..
   Я лишь головою киваю в ответ, не в силах будучи промолвить и словечка. До того я, знаете, испугался, что даже обоср... ну, вы же меня понимаете...
   «А ну-ка, – продолжал голос суровым тоном, – восстань, такой-сякой мой раб, и внимай чего я изрекать тебе стану!»
   Подхватился я с земли тогда прытче прыткого, голову вверх задрал – мать честная! – а в небе существо человекообразное гордо на троне сверкающем восседает! И до того величественным и потрясающим был этот громаднейший старец, что я глаз от него не мог оторвать, и будто статуя, там замер. 
   Провёл гигант невозможный пред собою рукою и все мысли в головушке моей забубённой будто стёр. Чисто-пречисто в ней вдруг стало и сызнова, как в детстве, возжаждала душа моя разных знаний...
   – Слушай меня и внимай! – существо с небес пророкотало. – Я есть твой, народа вашего, всех прочих людей, и всего мира подлунного единственный бог Дава! Тебя же, ничтожный мой раб, отныне именем Давгур я нарекаю, и ты будешь пророком моим воленосным, ибо волю мою влагаю я сию минуту в душу твою и велю нести великую людям миссию!.. Даю тебе я отныне силу чудеса совершать удивительные, дабы веру правильную и единственную в сердцах людских ты сподобился утвердить!..
   Тут он восстал, выпрямился во весь свой исполинский рост и... стукнул ногою оземь... или о воздух! И от страшного того удара поднялся на земле величайший тряс!
   Только на трясение земное не обращал я никакого внимания, ибо богу моему грозному я покорно внимал.
   Ещё ярче в небе засияла его фигура.
   – Иди и реки про меня, Давгур! – пуще прежнего Дава загрохотал, и власа седые на главе его взвилися точно от шквала. – Реки народишку своему заблудшему и всем прочим народам беспутным! Всё что тебе надо, ты отныне ведать в душе своей станешь! Ступай бесстрашно и пророчествуй про меня, и помни – отныне я всегда и везде с тобою! Ха-ха-ха!!!
   Засмеялся тут бог смехом потрясающим и с виду вдруг стал пропадать…
   А потом, когда в чёрном, ночном уже небе, остались грозно гореть одни его сияющие глаза, перестал вдруг Дава смеяться и вот что мне напоследок сказал:
   – Да будет так! И только так! И попробуй у меня, чтобы было не так!!!
   Рухнул я в пыль и на сей раз полностью сознания лишился: как в яму тёмную разумом провалился.
   А очнулся уже в каком-то шатре богатом, чисто вымытый и обряженный в одеяния. Это, оказывается, люди проезжающие утром меня подобрали, смилостивились они отчего-то над бедным изгнанником и помереть доходяге не дали...
   О том же, что со мною приключилося, я помнил, но не совсем, чтобы очень отчётливо. Словно это был странный сон. В голове у меня как бы туман некий находился, и боль ощущалася такая, будто обруч невидимый череп мне сжимал...
   Открыл я уста, желая воды испить попросить и вдруг, для себя даже неожиданно, ахинею какую-то почал нести: тексты декламировать стал богодуховные, и до того, значит, убеждённо, пламенно и смело, что все окружающие ажно обалдели.
   И моментально проповедь моя искромётная их проняла!
   Уверовали в Даву все сразу! Во, значит, как...
   Зело я сделался доволен и горд, что сподобил меня господь быть его пророком. И, удивительное дело: дотоле мне неведомое поразительным образом, как бы само собою, в мыслях моих укоренилося – словно своё собственное! Да что там – правдоподобнее во сто крат, чем своё, и намного даже роднее! А вдобавок в такой-то безукоризненно-логической форме да в чувственно-убедительной манере, что я сам первый данным содержанием идейным страстно проникся и со всем, мною же изложенным, без колебания малейшего согласился. 
   И с тех самых пор стал я о новом сиём боге, о грозном и великом Даве, местному населению вдохновенно возвещать, и душонки их тёмные, во мраке лжи замурованные, благонамеренно принялся просвещать...
   Первым делом я со жрецом, обидчиком моим, рассчитался сполна.
   Явился я в город родной с толпою фанатиков новообращённых и в пух и прах косноязычного этого идиота в споре богословском превзошёл, а потом одежды на нём повелел я порвать, палок ему надавать, в смоле толстого борова вывалять, перьями вдобавок обсыпать – и вон из города выгнать! В пустыню, значит, как и меня.
   Больше его никто никогда не видал.
   И куда бы с тех пор стопы свои я ни направил, всюду меня толпы народу распалённого встречали, ибо я алчность богаческую за горло взял, передав власть имущим волю Давы: поделиться с нищими срочно излишеств своих частью!
   Не скрою, наталкивался я и на противостояние – а как же! Кто-кто, а сильные сего мира не дюже ведь хотят награбленным с другими делиться. Пришлось мне даже силу чудесную супротив врагов своих применить: бурю песчаную на рать непокорную я наслал, и в считанные минуты строптивцев упрямых смерч ужасный разметал.
   После того случая вся страна наша сделалась мне подвластна.
   Воодушевился народ мой подавленный – прямо страсть! В землях наших порядок враз и наладился, и поняли люди в реале, что нету бога сильнее Давы! А то как же: и нищие ведь стали богаче, и богатые менее алчными, и до того дух у народа укрепился, что порешили мы покорить весь мир...
   И покорили!..
   Ну, мир не мир, а полмира уж точно. На остром нашем мече пронесли мы по миру своё учение! Не ведало поражений победоносное наше войско! И распространилась благодаря мне вера в Даву прегрозного!
   Я, я – пророк удивительный! – по справедливости своей богом выбранный, такое великое дело сотворил!
   Повелел я повергнуть местные все кумиры, и на месте прежних капищ храмы Давы велел поставить. Повалил в эти храмы народ уверованный, потекла рекою кровь жертвенная из глоток бараньих перерезанных, и понеслись в небеса искренние хвалы – богу Даве нашему, богу солнца, луны и земли!..
   – Послушай, Давгурище, – Яван тут хвастуна вдохновенного перебил, – а неужели и народы другие безропотно армаде вашей покорилися? Неужели Божьи дети Отца своего забыли? Ей-богу, чего-то не верится…
   – Э-э-э! – скривился спесиво гордец. – А что им оставалось делать?! Мы же как тогда поступали? Коли чужаки Даву признавали, то мы их в свою державу на равных с собою принимали, и детей знатных людей к себе на воспитание брали, а как они взрослели, назад их возвращали. Лучших ведь управителей не найти, ибо знали они и обычаи местные и свой вдобавок язык. Население туземное их не отвергало, и становилися они очами нашими, устами и руками. Ну, а ежели кто сопротивляться нам решал, то тогда кара Давистана была ужасной: убивали и резали мы всех подряд, ни женщину не жалея, ни молодого, ни старого...
   – И что же – это, по-твоему, было правильно?
   – Хэ! А как же! Скверну под самый корень нужно уничтожать, чтобы ни отростка от неё не осталося, ни даже рассады! К примеру, когда я с десяток лет уже царствовал, называясь солнцеподобным падишахом, я как-то измену себе волшебным образом распознал, и предотвратил против меня заговор. Ведь как ты эту тварь коварную, человека то есть, ни ублажай, как ни заботься о нём в милости своей беспредельной, всё равно двуногие звери подлецами в душе остаются да никчёмными бездельниками.
Казнями периодически народ тупой надо наказывать! Хлестать его нужно бичом ярости для острастки беспощадно! Хэ!.. Эти-то пауки ядовитые зело скрытно паутину заговора своего плели, да только позабыли они очевидно, что за ними, кроме стражи моей, ещё и сам Дава незримо следил.
   Назвал он мне всех негодяев до единого, и я сорнячину гнилую огненной мотыгою выполол! Приказал я стражникам всех схватить – а там и приближённые мои были и даже родственники, – и при стечении народа огромном спалил я изменников чудесным огнём, гневом моим нутряным порождённым, и изошедшим сквозь мои очи!..
   Ох, и долго казнимые вельможи на огне медленном, вопя и визжа, корчились!..
   И с тех пор всё! Как обрезало! Никто более на власть мою не посягал! Воистину так! Правда! Да!
  – Так, так... И что же вы, может скажешь, и Расиянье завоевали, а? – спросил его Ваня, усмехаясь. – Чего-то я такого не упомню из наших преданий.
   Закряхтел бывший падишах, зябко весьма поёжился, а потом чайник схватил и три подряд пиалы жидкости осушил.
   А затем на локоть он откинулся и отвечал эдак:
   – Не-а. Чего нам в той дикой стране было делать? Холодно там... бр-р-р! Мы туда и не совались особо... так... поувещевали варваров этих малость, закоренелых тамошних солнцепоклонников – и всё.
   – Ага, понятно, – опять Ванюха усмехнулся и с Буривоем, ус теребившим, переглянулся. – А мне доселе казалося, что знатно вы получили от предков наших по мордасам – вот Давою своим зато и подавилися, да назад восвояси откатилися! Разве не так?!
   Давгур тут на Ваню как глянет! Казалось, что ещё вот-вот и жгучее из очей его изойдёт пламя, да вишь не было больше у пророка рьяного чудесного огня – кончился он, замёрз к ляду.
   – Да как ты смеешь, паршивый пёс, нахал молодой, жалкий оборвыш, – вскипятился не на шутку бывший владыка, – мне, самому падишаху Давгуру Великому, речи крамольные тут говорить! Вы все в ножки мне должны поклониться за то, что я говорю ещё с вами! Иш-ш-шь, Рас-с-сияние!.. Да в гробу я видал вашего Ра!..
   И ко всему этому вдобавок он шипяще ещё и выругался.
   – Слышь-ка, дядя Буривой, – зевнув, обратился Яван к герою, – у тебя случаем нет ли какой верёвки? Поищи, будь ласка, может, где завалялася?
   – А на что тебе она, Ваня? – заинтересованно вопросил бывший царь.
   – Да вот, хочу этого отморозка связать, назад его доставить и к камню какому-нибудь привязать в том же зале.
   Тут Ванёк изобразил на лице некоторую досаду и руками развёл, при этом добавив:
   – Вишь – не доспел ещё пророк-то. Рановато мы его из плена греха выручили – видать погорячились...
   Морозилу после слов сих Явановых как подменили: заныл он, застонал, зажмурился, и сдулся словно шарик.
   А потом по башке себе кулаком как даст!
   Да и поднял там вой:
   – О, горе мне! О, горе! Какой же я дурак! Ослиный помёт! Саранча жалкая! Забыл я на миг, где я нахожусь, и кто вы такие!.. О, прости ты меня, достойный и высокочтимый богатырь! Прошу, прости!
   И он с такою силою принялся отвешивать себе тумаки и так живо рвать волосы стал из своей бороды, что даже леший, уже было заснувший, тут встрепенулся, и взгляд его, слегка недоумевающий, в Давгура взбесившегося уткнулся.
   – Ну будя, будя, – воскликнул Яван, мазохиста сего осаживая. – А то, неровён час, и разума остатнего лишишься так-то – последние мозги отобьёшь себе ещё на хрен!
   И наклонившись к падишаху «Великому», за руки Ванёк его ухватил и дальнейшее мордобитие этим прекратил. Да только в миг тот же самый отдёрнул он руки свои, точно ошпаренный, ибо морозюк холоднющим по-прежнему был ужасно, и ощущения от соприкосновения с этим айсбергом отнюдь у Вани не были прекрасными.
   – Ого! – протянул Яван, ладонь побелевшую разглядывая. – Да ты, Давгур, Дед Мороз настоящий! Ну и холодный же ты – прямо зверски! Ледяное у тебя видно сердце...
   – Как?! Как ты сказал?! – быстро переспросил его холодильник человекообразный. – Ледяное сердце?! Эх-хе-хе-хе-хе! Эдак ведь называли меня за глаза, а я о том знал, да виду не подавал. Ещё и гордился внутренне, что я жуткий фанатик. Да-а... Ледяное сердце у меня и есть, а вот почему, бог весть... 
   – Потому что ты мракобес! – Буривой тут со шпилькою язвительной влез, но Давгур даже глаз на него не поднял и полностью замечание царяки когдатошнего проигнорировал.
   – Вроде я всё правильно делал, Яван, – пожал он плечами. – Державу свою преобразовал кардинально. Правила ввёл строжайшие… У Давы ведь всяческих заповедей хватало. И помогало же, ей-богу помогало!..
   Ага! Ну, рассуди: я верховным владыкою был, сиятельным, значит, падишахом – как словно богом живым для подданных своих являлся. Далее жреческое шло сословие, кое проводило в народ мою волю. Потом управители шли, чиновники, воины... Они напрямую власть мою реализовывали, держа за горло люд простой железною рукою. Сословие третье, торговцы и ремесленники, приумножали богатство, ну а земледельцы, слуги и рабы составляли основу моего государства...
   Всё строго по порядку! Ведь порядок, в моём понимании, это главное! Или теперь что ли получается, будто не так? А, Яван?..
   – А-а! – махнул рукою Яваха. – Чего теперь зря рассуждать-то. Порядок порядку рознь. Ты сам думай, своею головою. Сам доходи, брат. Чужая мысля – что украдена, а зато своя – что рождённа.
   – Слышь-ка ты, пророк грёбаный, – насмешливо вопросил Давгура Буривой. – Вот меня любопытство дюже берёт: а чего такого особенного внушил тебе этот твой бог? Какова у Давы твоего программа, а?
   Повернул морозяка медленно свою голову, глянул презрительней некуда на придиру Буривоя, и от его взгляда ледяного усмешечка на губах у былого героя почему-то и замёрзла.
   Сплюнул тут Давгур сквозь зубы и, опять к Явану оборотясь, с расстановочкою сказал:
   – Чего-то сей тип мне не дюже нравится. Больно уж он наглый. А по существу заданного мне вопроса, ежели тебе, Яван, то интересно, я отвечу следующее... Мне ведь великий Дава ещё дважды в видениях являлся, и выглядел на этот раз он так: обличьем вроде тот же самый, только руки... хм... ага, руки у него были странные... Десница – огромная, вся золотая, зело блистающая, и кверху ладонью повёрнутая. А в ладони лежат и персики, и винограда гроздья, и молоко, и мёд, и хлеба ломти...
   Ну чего только в ней не было! Дава как бы предлагал мне это богатство, и вроде как народу это давал...
   А зато левая рука, шуйца, у бога мохнатая зело была, и вся чёрная, а на пальцах её когти острые торчали, как словно у орла или коршуна. И он тою своею дланью ужасною некоего трепыхавшегося человечка за горло держал, словно остатки жизни из него выдавливая...
   Я всё и понял враз! Дава-бог, хоть в себе и един, но в сознании моём двойственным отразился. Коли, значит, по евоному люди поступают, то он сим послухам милость великую оказывает, и даёт им щедро всякие блага. Ну а ежели кто перечить ему пытается, то тогда не жди от бога пощады: удавит шуйца жестокая любого, словно дрисливенького котёнка. Вот! Так что Дава либо даёт, либо давит, и каждая тварь по вере своей и по делам своим от него получает.
   Замолчал важно падишах Давгур, и снова ему на харю часть спеси прежней вернулася.
   А Яван покачал головой этак несогласно и ему замечает:
   – Да ведь никакая это не премудрость божественная, брат!
   – А что же тогда, а? – обиженно вскинулся тот.
   – Да Явь, обыкновенная Явь – двойственная, как водится, в своей разделённости. А ежели ты за Явью слепо пойдёшь, то концов не найдёшь, ядрёна вошь! Верно говорю! Точно!
   А Буривой о ту пору не сдержал своего норова, хохотнул он зло и по коленке ледяной сказителю рукою шлёпнул, а потом что думал, то о нём и выложил:
   – Хэт! Тебя же, как олуха царя небесного, вокруг пальца черти обвели и в пекло твою душу заманили! Лажу они тебе в красивой обёртке подсунули, а ты и рад был стараться: людишек кинулся просвещать! Ха-ха! Ну, ты и баран! Возьми в толк, падишах лядов: Бог никому не является, и собою не представляется. Не может он от Вселенной вот так вот отсоединиться, и быть вовне чего бы то ни было. Он всегда и вовне, и внутри, и везде, и всюду. А ты?! Навешал кренделей на уши простому люду. Тьфу ты! Владыка наро-о-ода! Хех! Хренов ты лжепророк!
   Не надо было старому забияке такое брякать, ох, не надо было!
   Сначала-то тишина на миг повисла чисто гробовая. Даже Яваха не нашёлся что сказать. А холодуище вытаращился на боярина, словно рак, а потом вдруг как жахнет стужей лютой на охальника!
   У того аж чуприна дыбом встопорщилась, и иней его с головы до самых ног запорошил. И ежели бы не Яван, то древний витязь наверняка в глыбу ледяную в скором времени превратился бы. Да только Ванюха расторопно эдак поворотился, торбу свою быстро схватил и во мгновение ока рот морозящий у Давгура и заколотил.
   Ну, тут не до дебатов уже стало! Конфликт на ровном месте образовался. Оттаявший ярый рубака полез было с падишахом в драку, и намеревался уже своим Круширом пыхалу этого порешить, да только Яван ему того не дал и меч на фиг у него отобрал.   После чего пришлось Коровьему сыну дипломатию немалую разводить и угоманивать обоих строптивцев да кое-как их утихомиривать.
   Подействовало – а то! Ване да не удастся?!
   Бывший царь тот вообще отходчив был по натуре весьма, долго зла в душе не держал, а этот холодуй-ледяка... Кто его там знает... Человек ведь восточный, скрытный, и чего там внутри у него творилося, даже леший мабуть не ведал. Чужая душа, как говорится, потёмки.
   Уже и то было добре, что присмирел он чуток. Приналегли они тогда на чаёк и малёхи после свары расслабились.
   Давгур тогда Яваху и спрашивает:
   – А вот скажи-ка мне, Яван, чего такого плохого в этой самой яви ты усматриваешь, что подчиняться ей не желаешь? Твоё имечко ведь Яван, и явь должна быть тебе как мама...
   Ваня на это сходу отвечать не стал, чашку неспеша он отставил, подумал совсем чуток и изрёк убеждённо:
   – А то ты сам не знаешь! Хе! А вот всё то, что твой Дава в левой своей руке для нас припас, то и не нравится. Смерть не нравится, брат, да и жизнь безрадостная у меня восторгов не вызывает. В Яви же всё на многие «я» поделено, оттого и название у неё такое – «Явь». Всё здесь сплошь друг от дружки отгорожено, и делиться своим с чужим не шибко-то и хочет. Отсюда и соперничество вековечное да всегдашняя борьба...
   А вот единства зато в Яви маловато! Неявное оно тут, единство, ибо это Прави главное качество, а не Яви. И коли ты за этой госпожою безоглядно попрёшься, то и выхода из состояния сего низменного никогда не найдёшь: кругами лишь будешь везде шастать – и баста!
   – Ну, а по твоему, что такое Правь? – бывший пророк от Вани не отставал. – Это то, что Дава подал нам справа? Али как?..
   – Хм. Так, да не так, – отрезал на то Яваха. – Мир наш до того хитро сделан, что главное в нём как раз и малоприметно, а вот всякая дребедень так в глаза и шибается. Вот наш брат и ошибается почём зря!
   Главное ведь слишком для нас привычно, вот и кажется, что оно обычно: солнце, к примеру, земля и вода, или там вездесущий воздух... А насчёт того, что твой Дава в лапу правую себе загрёб, так это не Правь, а просто-напросто жизненные средства. Не может Правь обособиться и принять вот так вот навсегда какую-либо сторону. Правь – это наша Вера, она же система полезных идей. Мы ей следуем испокон веку. А в Яви Правь в простоте более всего проявляется, в чувстве меры. Как у нас говаривают, в Расее: в сердце – вера, а в деле – мера!
   – Э-э! – отмахнулся рукою пророк. – Это и мне хорошо известно! Мера, умеренность, простота... А-а-а! Ерунда! Скукота... Неинтересно...
   Я вот всегда за изобилие выступал и чрезмерности отнюдь не чурался. Человек ведь должен к крайностям стремиться, к благу великому обязан лететь, как птица, а вовсе не в убогой скованности дни свои он должен влачить...
   Вот у меня, дорогой, хоромы были роскошные, драгоценностей аж целые россыпи, богатое во дворцах убранство. Каких только не было яств! И женщин у меня множество было прекрасных...
   – А дел – ужасных, – вставил Буривой, над Давгуром издеваясь.
   Но тот морозить более шутника не стал, лишь сопя подышал и далее своё продолжал:
   – И дела у меня были великие! Лишь послухам божьим по плечу такое возможно!.. Умер я, правда, до сроку: заболел во цвете лет, да так и не выздоровел...
   – А это тебя осчастливленные тобою отравили! Хе-хе-хе! – вновь с подначкою Буривойка влез.
   – Типун тебе на язык, чурбан чубатый! – недовольно Давгур проворчал. – Никто меня не травил – я это точно знаю. Недуг меня поразил просто. С кем не бывает... Меня, может, бог к себе забрал...
   – Ага! Ха-ха-ха! – Буривой опять расхохотался. – Слышь ты, душа твоя падишачья, а здорово твой Дава кумекалку тебе обработал – такому олуху и муки адские видать не впрок! А скажи-ка – какого рожна ты здеся в виде сосульки торчал-то? Так само что ли, а?
   – Ну ладно, – прервал их пререкания Яван. – Хорош языками зазря трепать! Надо и поспать мал-мало. А напоследок, Давгур, я тебе такую вот байку расскажу... У вас на родине леса-то хоть есть?
   Падишах на Явана недоумённо этак уставился, а потом и отвечает, что да, дескать, имеются кое-где возле рек и леса.
   – Ну, а у нас их – без краю! – развёл руки в стороны Яван. – Бывало, идёшь по лесу, идёшь, а он всё не кончается и не кончается. А грибов везде! Видимо прям невидимо! И боровики, и подосиновики, и подберёзовики, и сыроежки... Каких только нету! Без счёту, ага. Идёшь себе и собираешь... А у вас грибы-то имеются, али как?..
   Как баран на новые ворота, бывший падишах на Ваню уставился, а потом рожу скривил непонимающе и плечами пожимает.
   – А что такое грибы? – спрашивает.
   Ну, тут уж Ваньке пришёл черёд удивляться. Как это, мол, человек всю жизнь на свете проваландался, а что такое грибы – и не знает! Темнота!..
   Взлохматил Ванюха свою шевелюру и стал кумекать, как бы объяснить этому неучу такую чепуху. Начал он говорить пространно, что-де грибы это и не растения вроде, и не животные, а...
   Однако собеседник его не дюже в эту тему врубался – по глазам было то видать.   Надоело Ваньке зазря объяснять. Согнул он тогда ручищу свою огромную в локте, а предплечье вверх направил, и кисть в кулак сжал. А для пущей убедительности ещё и ладонью другою пришлёпнул кулачище: вот, мол, они какие, грибы!
   У Давгура аж глазищи полезли на лоб от усилия понять суть грибов. И до того уморная получилась эта сцена, что весельчак Буривоище никак не утерпел: как пырснет он чаем на бывшее духовное лицо, да как на всю пещеру-то заржёт! И, за брюхо схватившись, на пол каменный он свалился и кататься по нему даже принялся, безумно гогоча да ногами суча.
   Всё это диво увидав, и проснувшийся Сильван по-своему засмеялся – точно забухал в огромный барабан. И Яван в веселье общее молодого заливистого смеху добавил. А в конце концов и Давгур дребезжаще заперхал, поддавшись всеобщему несерьёзному настроению.
   Для завершения картины одного Делиборза не хватало, только он, как умотал куда-то, так ещё и не прибегал.
   Как бы там оно ни было, а сия смехотерапия раздражение нервное, у спорщиков накопившееся, изрядно подразрядило, а души, от пекла уставшие, наоборот, подзарядило.
   А когда поунялося спонтанное веселье, то балагуры слёзы с рож вытерли, и Яван досказывать свою байку принялся:
   – Так вот я и говорю... Коли занесёт кого нелёгкая в места дремучие да нехоженые, то считай дело дрянь! Иные, бывает, неделями по чащобам блукают, а кое-кто и назад-то не вертается – гинет в лесище, пропадает. Зато те, кто поопытней, никогда не плутают! Правила они лесовые знают, ага. Неумехи-то всё под ноги себе глядят, и в каждом своём шаге пользу для себя вроде выгадывают. Ну! Об корягу они не споткнутся, в яму тоже вроде не рухнут... Как будто удаётся им всё всегда, и каждый шаг сам по себе весьма у них правильный…
   Да только оказывается такой низкогляд по прошествии времени опять на прежней своей тропе! А это он, бедолага, по трещобищам кругаля-то дал, поскольку у человека одна нога другой сильнее завсегда – она чутку шире шагает, и человека на круг увлекает.    Так блудяги в лесу и мыкаются, покуда лапти от голодухи не откинут...
   Вот и Дава твой велит так-то поступать: люди по его постулатам слева направо прут себе безоглядно и на круги свои машинально возвращаются. Явь-то без Прави, оказывается, слепая. А человек учёный не токмо под ноги, а нет-нет да и на солнце поглядит – с верховным ориентиром путь свой в неизведанном сверит! Плох тот человек, который на Явь незнающую лишь полагается, а с Богом в душе не сверяется – грош ему вообще-то цена! Ага!
   Тут Ванюха зевнул пресладко и предложил всем ходокам куда ни попадя укладываться, поскольку топать ещё видать далече, и бог весть какие ждут их встречи.   Долго не думая, подложил он под голову свою сумку, у самой у стены на земле растянулся, пожелал прочим спокойной ночи, да и заснул себе богатырским сном.
 

© Copyright: Владимир Радимиров, 2015

Регистрационный номер №0308802

от 22 сентября 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0308802 выдан для произведения:                                                  СКАЗ ПРО ЯВАНА ГОВЯДУ.

                            Глава 18. Как фанатик мутных дел в пекле жутко охладел.


   Всю-то ночь длинную Яван Говяда и его, так сказать, команда в беспроглядной темени брели да горюшко вволю мыкали. А места вокруг и впрямь были негостеприимные да дикие – ну совершенно же нехоженые и к путешествию вовсе негожие: сплошные везде были бугры да канавы, овраги да холмы. Тут и при ясном свете не каждый идти бы решился – того и гляди шею, сверзившись, свернёшь!
   Ну, да назад-то не повернёшь...
   – Сильван, а Сильван, – обратился как-то Ваня к побратиму громадному, из очередной ямищи как раз вылезая, – скажи, а как ты видишь в этакой несусвети? Нешто у тебя глаза какие-нибудь особенные, не такие как у всех, а?
   Хмыкнул удивлённо угрюмый великан и ответил брательнику так:
   – Да глаза-то, как и глаза. Конечное дело, твоих они позорчее будут, Яван, но я ими тоже ни зги ведь не улавливаю.
   – А чем же ты тогда зришь? – превесьма Ваня удивился и даже остановился.
   – Чем вижу, говоришь? Хм. А у меня ещё один глаз имеется, расположенный внутри. Я им не только то, что впереди, но и то, что сзади, да и с других сторон происходящее, наблюдаю. И даже то, что за камнями али за другими препятствиями хоронится, от моего чудо-ока не скроется… Одно лишь плохо: зрение сиё тайное дано мне в чёрно-белых тонах. Красочности оно вишь не различает… Ну да это ведь ерунда, правда, Ваня?
   Дело под утро происходило как раз. И вскорости Сильван пещеру впереди увидал. Туда всей ватагой они и направились. И, надо заметить, вовремя, а то светило на небе уже зажглося, багровым своим светом окрестности безжизненные осветило, и жаром пекельным от него пахнуло нехило.
   Через короткое времечко сделалось вокруг, как в бане: така температура поднялася, что боже ж мой!
   А нашим пешеходам париться охоты и нету чевой-то.
   Ну, они – к пещере стало быть той. Вваливаются гурьбою в теснину, а тама, значит, прохлада просто восхитительная – оптимальный этакий микроклимат. Перевели они дух первым делом, продышалися слегка на холодке, а потом смотрят – опять какой-то проход куда-то ведёт, в самую что ни на есть глыбь.
   Любопытно!
   После отдыха недлинного по проходу тому они и двинули.
   «Интересно, чего ещё нам судьба подкинула? – думает про себя Яван. – Того и гляди ещё одного горемыку из адских оков вызволять придётся... И чего только в задрипени этой испытать-то не доведётся!..»
   Яван-то, как и положено атаману, первым туда шагает. За ним Сильван неслышно ступает. А позади Буривой с Делиборзом идут, озираясь да вперёд вглядываясь. И то – мало ли чего за поворотом очередным скрывается! А то ринешься, голову очертя, в неизвестность, точно рысак, да и попадёшь в беспеке впросак!
   Немного этак они прошли и чуют – да-а! – отчего-то вдруг похолодало. И чем дальше они в пещеру ту пробиралися, тем заметнее становилось прохладнее. А вскоре такою стужею лютою их с прохода обдало, что о жаре адовой, испытанной недавно, и памяти ни у кого не осталося. Дубак там настал натуральный!
   А тут как раз и грот пред очами их открывается, прелюбопытнейшее зрелище собою представляя: все стены были там обледенелые, с потолка сосулищи свисали, толщиною с дерево, и везде иней мерцал да блестел.
   А мороз!.. Градусов в тридцать, если не в сорок! Как словно на Северном полюсе...
Но самое интересное посредине пещеры вошедшие углядели. Там, оказывается, какой-то мужик из ледяной глыбищи торчал наполовину, ибо до пояса самого он в лёд был вмёрзши. А самое странное, что торчал он не просто так, не для украшения обездвиженного – а был он, несомненно, живым.
   Он, гад, морозом там дышал страшным!
   Ага! Наберёт в грудь воздуху до отказа, губищи оттопырит – да вдруг как жахнет жутким хладом!
   И после каждого такого дыхания его самого аж в дрожь кидало, бедолагу.
   Поглядели наши ходоки на морозилу этого малость, да и подзастыли в стуже той превесьма. Одёжи-то зимней у них не было припасено, да и поотвыкли они в адском климате от хлада. Застудилися ребята страсть прямо как: аж до самых до косточек их пробрало.
   А в это время страдалец сей необычный голову в сторону пришельцев возьми и поверни. И так-то он отчего-то озлился от им увиденного, что буркалы от негодования чуть было с орбит у него не повылезли. Зашипел морозяка зловеще, воздуху набрал в грудь обильно, да ка-а-к хыкнет леденящим дыхом на Яваху и на следовавших за ним!   Те аж на месте скундёбились, а у Ваньки от жуткого мороза ноги босые к полу примёрзли. Дёрнул он ноженьки свои – что, думает, за чёрт? Неужели и им тут в ледышки превратиться придётся?!
   Ну уж, озлился он, дулю – я дескать, Яван Говяда, и меня студить-то не надо!
   Пуще прежнего дёрнул он свои ноги из ледяного капкана и таки выдрал их со всем льдом на хрен.
   Хорошо ещё, что кожа у Ванька крепкая на замораживание оказалася – оборонила, как всегда, небесная броня. Зато товарищам его пришлось не дюже сладко. У Сильвана даже шерсть дыбом поднялася, как словно иголки у ёжика, а остальные в один момент заиндевели аж до невозможности. Так ледяными столбами там и стояли...
   Дело дрянь, смекает тут Ваня – что-то предпринять надо было быстро, а то ещё чуть-чуть, и всем каюк тут от этих мук!
   А холодюка этот и не думает униматься, пуще прежнего морозильную свою установку он раскочегаривает: так пыхтит, паразит, что у Ванюхи ухи едва в трубочку не закатилися, и нос морозищем прихватило.
   Ну и гадом ледяк сей оказался – а они его вызволять ещё собиралися!..
   – А ну кончай пургу здесь гнать! – не своим голосом Яван заорал. – Закрой-ка пасть свою, мразь!
   Да подскочивши, не мешкая, к мужичонке, хвать с плеча свою торбу да в дыхало ему – торк!
   Моментально и прекратил нагнетание мороза!
   А холодуй этот ярый уставился на Ваню своими окулярами, чего-то сквозь кляпище замычал, да Ванька вишь зело осерчал – не в настроении он был сей миг калякать. Перво-наперво пальцы на руке скрутил он пружинно, длань назад поотвёл, да как хлыснет морозилу по лбу щелчком своим фирменным!
   Тот, бедняга, ажно из оков своих ледяных выломался и почитай что на сажень вверх сиганул бомбой.
   А как приземлился, так торбу изо рта он вырвал да и заорал голосом противным:
   – Ой-ёй-ёй! Не бей меня, молодец, больше! Ошибся я, обознался – людей по глупости не признал! Не за тех я вас принял сгоряча – тьфу ты! – с перезябу! Думал я, что вы отродья чертячьи, что опять сюда заявилися мук моих попить да надо мною покуражиться! А вы – земляки!!! Освободители мои дорогие!!!
   И к Явану лобызаться полез было, да только когда до него дотронулся, оказалось что он – ледяней ледяного, так что оттолкнул мужика от себя Ванёк, не выдержал страшного мразу.
   А вокруг теплеть вдруг стало сразу, и с потолка на них аж закапало. Ну, словно кто невидимый отопление включил тама! Вмиг и ручеёчки весенние со стен побежали, и лужицы немалые на полу образовалися.
   Пооттаяли враз и друганы Явановы: стоят, дрожат, зубами стучат, и уши себе оттирают...
Весна, в общем, наступила в гроте том колдовском, конец ледниковому периоду вроде бы пришёл. Эх, хорошо!..
   Яван тогда обратно всю кодлу повёл, ко входу. И освобождённый с ними пошёл – а то!   Ну а как до входа оне дотопали, то уселися, значит, на пол, и Яван скатёрку свою разостлал да заказал чаёв разных, из травок духмяных, с лугов расейских сюда доставленных.
   Дюже кстати пришёлся для них чаёк, да с медком ещё липовым, бо апосля ознобу пережитого чего-то стало у них в носу хлипко.
   Целое ведро чаю горячительного холопыхала озябший употребил и нагрелся чуток, хотя и ненадолго. А потом облокотился он на локоть и спасителей своих строгим взглядом обвёл.
   Был он с виду не стар ещё, хотя далеко и не молод, сам представительный такой довольно, надменный, сурьёзный, одетый в какой-то балахон и с головою, тряпкою пёстрой обмотанной. Харя же у него была мордастая, с бородёнкою полуседою и с усами, а глаза большие и на выкате слегка.
   – Ну, мил человек, поведай-ка нам, – обратился к нему Яван, – как ты здесь оказался, и чего с тобой сталося?
   Помолчал тот недолго, сделал некую паузу, да и стал свою повесть собравшимся рассказывать:
   – Ох, почтенные, давно я на белом свете-то не был! С тысячу лет, уж наверное... А то даже и с гаком немалым. Не знаю, с чего и начать...
   Я ведь из жаркой одной страны выходец, из богатой страны, славной весьма, великой.      Одна была беда – к тому времени, как я народился, все эти звучные эпитеты в прошлое уже отошли: и пространство наше ужалося очень, а богатство былое ушло.
   Единства на Земле к тому времени тоже не было. Из всех окружных государств мало кто в мире с другими жить умудрялся, и народ с народом грызся да воевал. А мои земляки, хоть и были они опытные и злом учёные, не преуспели как-то в этих разборках. Ну не везло им в войнах, хоть ты вой!
   В бога единого у нас не верили уже давным-давно, и великое множество идолов везде расплодилось. Ра древний среди всех этих идолов далеко не первым, как встарь, числился – новые выделились лидеры, помоднее.
   Хотя в Расиянии, в стране северной, люди порядки старые ещё хранили и, говорят, неплохо себе жили. Ну, да они не указ нам были.
   Я-то с рождения от сверстников своих зело отличался: умнее был всех явно и жаждою какой-то духовной среди них выделялся. А поскольку я из обедневшего рода был выходцем, то претерпел я сызмальства много всяких лих и вдосталь в горюшке злом я намыкался. Но, несмотря на всё это, а может быть и благодаря этому, стремился я неудержимо к вере. За эту мою особенность жрецы главного божка тамошнего меня и углядели: выкупили они меня у родителей и стали обрядам жреческим да секретам своим скрытным учить усердно...
   Хотя, говоря откровенно, не шибко убеждали меня ихние объяснения. Видел я зорким своим оком и цепким умом смекал, что весь этот жалкий культ по большей части хлам полный. А всё потому, что сами жрецы богам придуманным не дюже-то верили, а кое-кто так и вообще ни в грош их не ставил.
   Да и, скажите на милость, какая помощь да польза от истуканов-то каменных?! Власть, а не счастье, жрецам была надобна, власть...
   К тому времени, как я в этом окончательно убедился, я и сам уже жрецом-то был.   Младшим, правда, ибо старшими у нас становилися сплошь богатые.
   И продолжалося это моё униженное служение двенадцать долгих лет!
   Ох, скажу, и обидно мне было, что всякие бездари влиятельные в начальники без помех выходили, а я по-прежнему убогое существование влачил. А более того за народ наш изничтоженный у меня душа болела: совсем уели его соседи, а божки наши ненастоящие, жрецами жадными олицетворяемые, лишь жертв побольше желали, а на людишек, как видно, было им плевать.
   Как это, думал я, так – с нашим-то прошлым великим да суеверия сии ещё чтить! Аж всё у меня кипело внутри от гнева бессильного.
   Вот тут-то всё оно и случилося! Как раз тогда праздник один был. И то ли я сильно устал, то ли полнолуние тогдашнее на меня в худую сторону повлияло, а только с главным нашим жречиной взял я, и поцапался. Всё ему, подлецу, в харю его наглую высказал, не постеснялся и собравшегося народа: и про него самого, и про идола его долбанного, и про шайку паразитов, кои при них кормилися...
   Толпе эти мои речи весьма понравились, а вот жречине гордому – нет. На следующий день, когда дух мой отрезвел, понял я, что глупость сделал, да уж поздно было. Схватили меня культовые служители, побили сильно, крепко затем связали и приволокли на жреческое собрание.
   Суд был короток, но жесток: раздели меня донага, выпороли до потери сознания, а потом смолою обмазали, в перьях вываляли, да и выгнали из города ко всем-то чертям.    Хорошо ещё, что хоть не казнили за наглое святотатство: умилостивились, гады, по случаю, видать, праздника.
   Пришёл я в себя, оклемался мал-мало да и поплёлся куда глаза-то глядят.
   А пустыня же, жара кругом страшная! Ополоумел я вскоре от слабости да от жажды, рухнул на пузо и куда-то пополз.
   Сколько ещё так двигался, не знаю – чувство времени я напрочь потерял, мне миражи с озёрами полноводными вдали казалися, реки грезились с водопадами радужными. И вдруг... грохот вверху надо мной прокатился, ветер сильный задул, потемнело всё вокруг, а потом что-то ярко надо мною сверкнуло, и кажись сами небеса ввыси разверзлися!
   Пал я в ужасе в песок рылом, и остаток сознания моего помутился.
   И тут вдруг слышу – по имени кто-то меня кличет, а голос у него громкий такой невероятно и до невозможности страшный, и вроде даже не с неба он идёт, а в самой голове у меня отражается...
   Не в силах был я ответить, зело побоялся, к смертушке неминучей приготовился и в комок весь сжался. А он опять ко мне обращается: эй, имярек, слышишь ли ты, раб мой негодный, меня?..
   Я лишь головою киваю в ответ, не в силах будучи промолвить и словечка. До того я, знаете, испугался, что даже обоср... ну, вы же меня понимаете...
   «А ну-ка, – продолжал голос суровым тоном, – восстань, такой-сякой мой раб, и внимай чего я изрекать тебе стану!»
   Подхватился я с земли тогда прытче прыткого, голову вверх задрал – мать честная! – а в небе существо человекообразное гордо на троне сверкающем восседает! И до того величественным и потрясающим был этот громаднейший старец, что я глаз от него не мог оторвать, и будто статуя, там замер. 
   Провёл гигант невозможный пред собою рукою и все мысли в головушке моей забубённой будто стёр. Чисто-пречисто в ней вдруг стало и сызнова, как в детстве, возжаждала душа моя разных знаний...
   – Слушай меня и внимай! – существо с небес пророкотало. – Я есть твой, народа вашего, всех прочих людей, и всего мира подлунного единственный бог Дава! Тебя же, ничтожный мой раб, отныне именем Давгур я нарекаю, и ты будешь пророком моим воленосным, ибо волю мою влагаю я сию минуту в душу твою и велю нести великую людям миссию!.. Даю тебе я отныне силу чудеса совершать удивительные, дабы веру правильную и единственную в сердцах людских ты сподобился утвердить!..
   Тут он восстал, выпрямился во весь свой исполинский рост и... стукнул ногою оземь... или о воздух! И от страшного того удара поднялся на земле величайший тряс!
   Только на трясение земное не обращал я никакого внимания, ибо богу моему грозному я покорно внимал.
   Ещё ярче в небе засияла его фигура.
   – Иди и реки про меня, Давгур! – пуще прежнего Дава загрохотал, и власа седые на главе его взвилися точно от шквала. – Реки народишку своему заблудшему и всем прочим народам беспутным! Всё что тебе надо, ты отныне ведать в душе своей станешь! Ступай бесстрашно и пророчествуй про меня, и помни – отныне я всегда и везде с тобою! Ха-ха-ха!!!
   Засмеялся тут бог смехом потрясающим и с виду вдруг стал пропадать…
   А потом, когда в чёрном, ночном уже небе, остались грозно гореть одни его сияющие глаза, перестал вдруг Дава смеяться и вот что мне напоследок сказал:
   – Да будет так! И только так! И попробуй у меня, чтобы было не так!!!
   Рухнул я в пыль и на сей раз полностью сознания лишился: как в яму тёмную разумом провалился.
   А очнулся уже в каком-то шатре богатом, чисто вымытый и обряженный в одеяния. Это, оказывается, люди проезжающие утром меня подобрали, смилостивились они отчего-то над бедным изгнанником и помереть доходяге не дали...
   О том же, что со мною приключилося, я помнил, но не совсем, чтобы очень отчётливо. Словно это был странный сон. В голове у меня как бы туман некий находился, и боль ощущалася такая, будто обруч невидимый череп мне сжимал...
   Открыл я уста, желая воды испить попросить и вдруг, для себя даже неожиданно, ахинею какую-то почал нести: тексты декламировать стал богодуховные, и до того, значит, убеждённо, пламенно и смело, что все окружающие ажно обалдели.
   И моментально проповедь моя искромётная их проняла!
   Уверовали в Даву все сразу! Во, значит, как...
   Зело я сделался доволен и горд, что сподобил меня господь быть его пророком. И, удивительное дело: дотоле мне неведомое поразительным образом, как бы само собою, в мыслях моих укоренилося – словно своё собственное! Да что там – правдоподобнее во сто крат, чем своё, и намного даже роднее! А вдобавок в такой-то безукоризненно-логической форме да в чувственно-убедительной манере, что я сам первый данным содержанием идейным страстно проникся и со всем, мною же изложенным, без колебания малейшего согласился. 
   И с тех самых пор стал я о новом сиём боге, о грозном и великом Даве, местному населению вдохновенно возвещать, и душонки их тёмные, во мраке лжи замурованные, благонамеренно принялся просвещать...
   Первым делом я со жрецом, обидчиком моим, рассчитался сполна.
   Явился я в город родной с толпою фанатиков новообращённых и в пух и прах косноязычного этого идиота в споре богословском превзошёл, а потом одежды на нём повелел я порвать, палок ему надавать, в смоле толстого борова вывалять, перьями вдобавок обсыпать – и вон из города выгнать! В пустыню, значит, как и меня.
   Больше его никто никогда не видал.
   И куда бы с тех пор стопы свои я ни направил, всюду меня толпы народу распалённого встречали, ибо я алчность богаческую за горло взял, передав власть имущим волю Давы: поделиться с нищими срочно излишеств своих частью!
   Не скрою, наталкивался я и на противостояние – а как же! Кто-кто, а сильные сего мира не дюже ведь хотят награбленным с другими делиться. Пришлось мне даже силу чудесную супротив врагов своих применить: бурю песчаную на рать непокорную я наслал, и в считанные минуты строптивцев упрямых смерч ужасный разметал.
   После того случая вся страна наша сделалась мне подвластна.
   Воодушевился народ мой подавленный – прямо страсть! В землях наших порядок враз и наладился, и поняли люди в реале, что нету бога сильнее Давы! А то как же: и нищие ведь стали богаче, и богатые менее алчными, и до того дух у народа укрепился, что порешили мы покорить весь мир...
   И покорили!..
   Ну, мир не мир, а полмира уж точно. На остром нашем мече пронесли мы по миру своё учение! Не ведало поражений победоносное наше войско! И распространилась благодаря мне вера в Даву прегрозного!
   Я, я – пророк удивительный! – по справедливости своей богом выбранный, такое великое дело сотворил!
   Повелел я повергнуть местные все кумиры, и на месте прежних капищ храмы Давы велел поставить. Повалил в эти храмы народ уверованный, потекла рекою кровь жертвенная из глоток бараньих перерезанных, и понеслись в небеса искренние хвалы – богу Даве нашему, богу солнца, луны и земли!..
   – Послушай, Давгурище, – Яван тут хвастуна вдохновенного перебил, – а неужели и народы другие безропотно армаде вашей покорилися? Неужели Божьи дети Отца своего забыли? Ей-богу, чего-то не верится…
   – Э-э-э! – скривился спесиво гордец. – А что им оставалось делать?! Мы же как тогда поступали? Коли чужаки Даву признавали, то мы их в свою державу на равных с собою принимали, и детей знатных людей к себе на воспитание брали, а как они взрослели, назад их возвращали. Лучших ведь управителей не найти, ибо знали они и обычаи местные и свой вдобавок язык. Население туземное их не отвергало, и становилися они очами нашими, устами и руками. Ну, а ежели кто сопротивляться нам решал, то тогда кара Давистана была ужасной: убивали и резали мы всех подряд, ни женщину не жалея, ни молодого, ни старого...
   – И что же – это, по-твоему, было правильно?
   – Хэ! А как же! Скверну под самый корень нужно уничтожать, чтобы ни отростка от неё не осталося, ни даже рассады! К примеру, когда я с десяток лет уже царствовал, называясь солнцеподобным падишахом, я как-то измену себе волшебным образом распознал, и предотвратил против меня заговор. Ведь как ты эту тварь коварную, человека то есть, ни ублажай, как ни заботься о нём в милости своей беспредельной, всё равно двуногие звери подлецами в душе остаются да никчёмными бездельниками.
Казнями периодически народ тупой надо наказывать! Хлестать его нужно бичом ярости для острастки беспощадно! Хэ!.. Эти-то пауки ядовитые зело скрытно паутину заговора своего плели, да только позабыли они очевидно, что за ними, кроме стражи моей, ещё и сам Дава незримо следил.
   Назвал он мне всех негодяев до единого, и я сорнячину гнилую огненной мотыгою выполол! Приказал я стражникам всех схватить – а там и приближённые мои были и даже родственники, – и при стечении народа огромном спалил я изменников чудесным огнём, гневом моим нутряным порождённым, и изошедшим сквозь мои очи!..
   Ох, и долго казнимые вельможи на огне медленном, вопя и визжа, корчились!..
   И с тех пор всё! Как обрезало! Никто более на власть мою не посягал! Воистину так! Правда! Да!
  – Так, так... И что же вы, может скажешь, и Расиянье завоевали, а? – спросил его Ваня, усмехаясь. – Чего-то я такого не упомню из наших преданий.
   Закряхтел бывший падишах, зябко весьма поёжился, а потом чайник схватил и три подряд пиалы жидкости осушил.
   А затем на локоть он откинулся и отвечал эдак:
   – Не-а. Чего нам в той дикой стране было делать? Холодно там... бр-р-р! Мы туда и не совались особо... так... поувещевали варваров этих малость, закоренелых тамошних солнцепоклонников – и всё.
   – Ага, понятно, – опять Ванюха усмехнулся и с Буривоем, ус теребившим, переглянулся. – А мне доселе казалося, что знатно вы получили от предков наших по мордасам – вот Давою своим зато и подавилися, да назад восвояси откатилися! Разве не так?!
   Давгур тут на Ваню как глянет! Казалось, что ещё вот-вот и жгучее из очей его изойдёт пламя, да вишь не было больше у пророка рьяного чудесного огня – кончился он, замёрз к ляду.
   – Да как ты смеешь, паршивый пёс, нахал молодой, жалкий оборвыш, – вскипятился не на шутку бывший владыка, – мне, самому падишаху Давгуру Великому, речи крамольные тут говорить! Вы все в ножки мне должны поклониться за то, что я говорю ещё с вами! Иш-ш-шь, Рас-с-сияние!.. Да в гробу я видал вашего Ра!..
   И ко всему этому вдобавок он шипяще ещё и выругался.
   – Слышь-ка, дядя Буривой, – зевнув, обратился Яван к герою, – у тебя случаем нет ли какой верёвки? Поищи, будь ласка, может, где завалялася?
   – А на что тебе она, Ваня? – заинтересованно вопросил бывший царь.
   – Да вот, хочу этого отморозка связать, назад его доставить и к камню какому-нибудь привязать в том же зале.
   Тут Ванёк изобразил на лице некоторую досаду и руками развёл, при этом добавив:
   – Вишь – не доспел ещё пророк-то. Рановато мы его из плена греха выручили – видать погорячились...
   Морозилу после слов сих Явановых как подменили: заныл он, застонал, зажмурился, и сдулся словно шарик.
   А потом по башке себе кулаком как даст!
   Да и поднял там вой:
   – О, горе мне! О, горе! Какой же я дурак! Ослиный помёт! Саранча жалкая! Забыл я на миг, где я нахожусь, и кто вы такие!.. О, прости ты меня, достойный и высокочтимый богатырь! Прошу, прости!
   И он с такою силою принялся отвешивать себе тумаки и так живо рвать волосы стал из своей бороды, что даже леший, уже было заснувший, тут встрепенулся, и взгляд его, слегка недоумевающий, в Давгура взбесившегося уткнулся.
   – Ну будя, будя, – воскликнул Яван, мазохиста сего осаживая. – А то, неровён час, и разума остатнего лишишься так-то – последние мозги отобьёшь себе ещё на хрен!
   И наклонившись к падишаху «Великому», за руки Ванёк его ухватил и дальнейшее мордобитие этим прекратил. Да только в миг тот же самый отдёрнул он руки свои, точно ошпаренный, ибо морозюк холоднющим по-прежнему был ужасно, и ощущения от соприкосновения с этим айсбергом отнюдь у Вани не были прекрасными.
   – Ого! – протянул Яван, ладонь побелевшую разглядывая. – Да ты, Давгур, Дед Мороз настоящий! Ну и холодный же ты – прямо зверски! Ледяное у тебя видно сердце...
   – Как?! Как ты сказал?! – быстро переспросил его холодильник человекообразный. – Ледяное сердце?! Эх-хе-хе-хе-хе! Эдак ведь называли меня за глаза, а я о том знал, да виду не подавал. Ещё и гордился внутренне, что я жуткий фанатик. Да-а... Ледяное сердце у меня и есть, а вот почему, бог весть... 
   – Потому что ты мракобес! – Буривой тут со шпилькою язвительной влез, но Давгур даже глаз на него не поднял и полностью замечание царяки когдатошнего проигнорировал.
   – Вроде я всё правильно делал, Яван, – пожал он плечами. – Державу свою преобразовал кардинально. Правила ввёл строжайшие… У Давы ведь всяческих заповедей хватало. И помогало же, ей-богу помогало!..
   Ага! Ну, рассуди: я верховным владыкою был, сиятельным, значит, падишахом – как словно богом живым для подданных своих являлся. Далее жреческое шло сословие, кое проводило в народ мою волю. Потом управители шли, чиновники, воины... Они напрямую власть мою реализовывали, держа за горло люд простой железною рукою. Сословие третье, торговцы и ремесленники, приумножали богатство, ну а земледельцы, слуги и рабы составляли основу моего государства...
   Всё строго по порядку! Ведь порядок, в моём понимании, это главное! Или теперь что ли получается, будто не так? А, Яван?..
   – А-а! – махнул рукою Яваха. – Чего теперь зря рассуждать-то. Порядок порядку рознь. Ты сам думай, своею головою. Сам доходи, брат. Чужая мысля – что украдена, а зато своя – что рождённа.
   – Слышь-ка ты, пророк грёбаный, – насмешливо вопросил Давгура Буривой. – Вот меня любопытство дюже берёт: а чего такого особенного внушил тебе этот твой бог? Какова у Давы твоего программа, а?
   Повернул морозяка медленно свою голову, глянул презрительней некуда на придиру Буривоя, и от его взгляда ледяного усмешечка на губах у былого героя почему-то и замёрзла.
   Сплюнул тут Давгур сквозь зубы и, опять к Явану оборотясь, с расстановочкою сказал:
   – Чего-то сей тип мне не дюже нравится. Больно уж он наглый. А по существу заданного мне вопроса, ежели тебе, Яван, то интересно, я отвечу следующее... Мне ведь великий Дава ещё дважды в видениях являлся, и выглядел на этот раз он так: обличьем вроде тот же самый, только руки... хм... ага, руки у него были странные... Десница – огромная, вся золотая, зело блистающая, и кверху ладонью повёрнутая. А в ладони лежат и персики, и винограда гроздья, и молоко, и мёд, и хлеба ломти...
   Ну чего только в ней не было! Дава как бы предлагал мне это богатство, и вроде как народу это давал...
   А зато левая рука, шуйца, у бога мохнатая зело была, и вся чёрная, а на пальцах её когти острые торчали, как словно у орла или коршуна. И он тою своею дланью ужасною некоего трепыхавшегося человечка за горло держал, словно остатки жизни из него выдавливая...
   Я всё и понял враз! Дава-бог, хоть в себе и един, но в сознании моём двойственным отразился. Коли, значит, по евоному люди поступают, то он сим послухам милость великую оказывает, и даёт им щедро всякие блага. Ну а ежели кто перечить ему пытается, то тогда не жди от бога пощады: удавит шуйца жестокая любого, словно дрисливенького котёнка. Вот! Так что Дава либо даёт, либо давит, и каждая тварь по вере своей и по делам своим от него получает.
   Замолчал важно падишах Давгур, и снова ему на харю часть спеси прежней вернулася.
   А Яван покачал головой этак несогласно и ему замечает:
   – Да ведь никакая это не премудрость божественная, брат!
   – А что же тогда, а? – обиженно вскинулся тот.
   – Да Явь, обыкновенная Явь – двойственная, как водится, в своей разделённости. А ежели ты за Явью слепо пойдёшь, то концов не найдёшь, ядрёна вошь! Верно говорю! Точно!
   А Буривой о ту пору не сдержал своего норова, хохотнул он зло и по коленке ледяной сказителю рукою шлёпнул, а потом что думал, то о нём и выложил:
   – Хэт! Тебя же, как олуха царя небесного, вокруг пальца черти обвели и в пекло твою душу заманили! Лажу они тебе в красивой обёртке подсунули, а ты и рад был стараться: людишек кинулся просвещать! Ха-ха! Ну, ты и баран! Возьми в толк, падишах лядов: Бог никому не является, и собою не представляется. Не может он от Вселенной вот так вот отсоединиться, и быть вовне чего бы то ни было. Он всегда и вовне, и внутри, и везде, и всюду. А ты?! Навешал кренделей на уши простому люду. Тьфу ты! Владыка наро-о-ода! Хех! Хренов ты лжепророк!
   Не надо было старому забияке такое брякать, ох, не надо было!
   Сначала-то тишина на миг повисла чисто гробовая. Даже Яваха не нашёлся что сказать. А холодуище вытаращился на боярина, словно рак, а потом вдруг как жахнет стужей лютой на охальника!
   У того аж чуприна дыбом встопорщилась, и иней его с головы до самых ног запорошил. И ежели бы не Яван, то древний витязь наверняка в глыбу ледяную в скором времени превратился бы. Да только Ванюха расторопно эдак поворотился, торбу свою быстро схватил и во мгновение ока рот морозящий у Давгура и заколотил.
   Ну, тут не до дебатов уже стало! Конфликт на ровном месте образовался. Оттаявший ярый рубака полез было с падишахом в драку, и намеревался уже своим Круширом пыхалу этого порешить, да только Яван ему того не дал и меч на фиг у него отобрал.   После чего пришлось Коровьему сыну дипломатию немалую разводить и угоманивать обоих строптивцев да кое-как их утихомиривать.
   Подействовало – а то! Ване да не удастся?!
   Бывший царь тот вообще отходчив был по натуре весьма, долго зла в душе не держал, а этот холодуй-ледяка... Кто его там знает... Человек ведь восточный, скрытный, и чего там внутри у него творилося, даже леший мабуть не ведал. Чужая душа, как говорится, потёмки.
   Уже и то было добре, что присмирел он чуток. Приналегли они тогда на чаёк и малёхи после свары расслабились.
   Давгур тогда Яваху и спрашивает:
   – А вот скажи-ка мне, Яван, чего такого плохого в этой самой яви ты усматриваешь, что подчиняться ей не желаешь? Твоё имечко ведь Яван, и явь должна быть тебе как мама...
   Ваня на это сходу отвечать не стал, чашку неспеша он отставил, подумал совсем чуток и изрёк убеждённо:
   – А то ты сам не знаешь! Хе! А вот всё то, что твой Дава в левой своей руке для нас припас, то и не нравится. Смерть не нравится, брат, да и жизнь безрадостная у меня восторгов не вызывает. В Яви же всё на многие «я» поделено, оттого и название у неё такое – «Явь». Всё здесь сплошь друг от дружки отгорожено, и делиться своим с чужим не шибко-то и хочет. Отсюда и соперничество вековечное да всегдашняя борьба...
   А вот единства зато в Яви маловато! Неявное оно тут, единство, ибо это Прави главное качество, а не Яви. И коли ты за этой госпожою безоглядно попрёшься, то и выхода из состояния сего низменного никогда не найдёшь: кругами лишь будешь везде шастать – и баста!
   – Ну, а по твоему, что такое Правь? – бывший пророк от Вани не отставал. – Это то, что Дава подал нам справа? Али как?..
   – Хм. Так, да не так, – отрезал на то Яваха. – Мир наш до того хитро сделан, что главное в нём как раз и малоприметно, а вот всякая дребедень так в глаза и шибается. Вот наш брат и ошибается почём зря!
   Главное ведь слишком для нас привычно, вот и кажется, что оно обычно: солнце, к примеру, земля и вода, или там вездесущий воздух... А насчёт того, что твой Дава в лапу правую себе загрёб, так это не Правь, а просто-напросто жизненные средства. Не может Правь обособиться и принять вот так вот навсегда какую-либо сторону. Правь – это наша Вера, она же система полезных идей. Мы ей следуем испокон веку. А в Яви Правь в простоте более всего проявляется, в чувстве меры. Как у нас говаривают, в Расее: в сердце – вера, а в деле – мера!
   – Э-э! – отмахнулся рукою пророк. – Это и мне хорошо известно! Мера, умеренность, простота... А-а-а! Ерунда! Скукота... Неинтересно...
   Я вот всегда за изобилие выступал и чрезмерности отнюдь не чурался. Человек ведь должен к крайностям стремиться, к благу великому обязан лететь, как птица, а вовсе не в убогой скованности дни свои он должен влачить...
   Вот у меня, дорогой, хоромы были роскошные, драгоценностей аж целые россыпи, богатое во дворцах убранство. Каких только не было яств! И женщин у меня множество было прекрасных...
   – А дел – ужасных, – вставил Буривой, над Давгуром издеваясь.
   Но тот морозить более шутника не стал, лишь сопя подышал и далее своё продолжал:
   – И дела у меня были великие! Лишь послухам божьим по плечу такое возможно!.. Умер я, правда, до сроку: заболел во цвете лет, да так и не выздоровел...
   – А это тебя осчастливленные тобою отравили! Хе-хе-хе! – вновь с подначкою Буривойка влез.
   – Типун тебе на язык, чурбан чубатый! – недовольно Давгур проворчал. – Никто меня не травил – я это точно знаю. Недуг меня поразил просто. С кем не бывает... Меня, может, бог к себе забрал...
   – Ага! Ха-ха-ха! – Буривой опять расхохотался. – Слышь ты, душа твоя падишачья, а здорово твой Дава кумекалку тебе обработал – такому олуху и муки адские видать не впрок! А скажи-ка – какого рожна ты здеся в виде сосульки торчал-то? Так само что ли, а?
   – Ну ладно, – прервал их пререкания Яван. – Хорош языками зазря трепать! Надо и поспать мал-мало. А напоследок, Давгур, я тебе такую вот байку расскажу... У вас на родине леса-то хоть есть?
   Падишах на Явана недоумённо этак уставился, а потом и отвечает, что да, дескать, имеются кое-где возле рек и леса.
   – Ну, а у нас их – без краю! – развёл руки в стороны Яван. – Бывало, идёшь по лесу, идёшь, а он всё не кончается и не кончается. А грибов везде! Видимо прям невидимо! И боровики, и подосиновики, и подберёзовики, и сыроежки... Каких только нету! Без счёту, ага. Идёшь себе и собираешь... А у вас грибы-то имеются, али как?..
   Как баран на новые ворота, бывший падишах на Ваню уставился, а потом рожу скривил непонимающе и плечами пожимает.
   – А что такое грибы? – спрашивает.
   Ну, тут уж Ваньке пришёл черёд удивляться. Как это, мол, человек всю жизнь на свете проваландался, а что такое грибы – и не знает! Темнота!..
   Взлохматил Ванюха свою шевелюру и стал кумекать, как бы объяснить этому неучу такую чепуху. Начал он говорить пространно, что-де грибы это и не растения вроде, и не животные, а...
   Однако собеседник его не дюже в эту тему врубался – по глазам было то видать.   Надоело Ваньке зазря объяснять. Согнул он тогда ручищу свою огромную в локте, а предплечье вверх направил, и кисть в кулак сжал. А для пущей убедительности ещё и ладонью другою пришлёпнул кулачище: вот, мол, они какие, грибы!
   У Давгура аж глазищи полезли на лоб от усилия понять суть грибов. И до того уморная получилась эта сцена, что весельчак Буривоище никак не утерпел: как пырснет он чаем на бывшее духовное лицо, да как на всю пещеру-то заржёт! И, за брюхо схватившись, на пол каменный он свалился и кататься по нему даже принялся, безумно гогоча да ногами суча.
   Всё это диво увидав, и проснувшийся Сильван по-своему засмеялся – точно забухал в огромный барабан. И Яван в веселье общее молодого заливистого смеху добавил. А в конце концов и Давгур дребезжаще заперхал, поддавшись всеобщему несерьёзному настроению.
   Для завершения картины одного Делиборза не хватало, только он, как умотал куда-то, так ещё и не прибегал.
   Как бы там оно ни было, а сия смехотерапия раздражение нервное, у спорщиков накопившееся, изрядно подразрядило, а души, от пекла уставшие, наоборот, подзарядило.
   А когда поунялося спонтанное веселье, то балагуры слёзы с рож вытерли, и Яван досказывать свою байку принялся:
   – Так вот я и говорю... Коли занесёт кого нелёгкая в места дремучие да нехоженые, то считай дело дрянь! Иные, бывает, неделями по чащобам блукают, а кое-кто и назад-то не вертается – гинет в лесище, пропадает. Зато те, кто поопытней, никогда не плутают! Правила они лесовые знают, ага. Неумехи-то всё под ноги себе глядят, и в каждом своём шаге пользу для себя вроде выгадывают. Ну! Об корягу они не споткнутся, в яму тоже вроде не рухнут... Как будто удаётся им всё всегда, и каждый шаг сам по себе весьма у них правильный…
   Да только оказывается такой низкогляд по прошествии времени опять на прежней своей тропе! А это он, бедолага, по трещобищам кругаля-то дал, поскольку у человека одна нога другой сильнее завсегда – она чутку шире шагает, и человека на круг увлекает.    Так блудяги в лесу и мыкаются, покуда лапти от голодухи не откинут...
   Вот и Дава твой велит так-то поступать: люди по его постулатам слева направо прут себе безоглядно и на круги свои машинально возвращаются. Явь-то без Прави, оказывается, слепая. А человек учёный не токмо под ноги, а нет-нет да и на солнце поглядит – с верховным ориентиром путь свой в неизведанном сверит! Плох тот человек, который на Явь незнающую лишь полагается, а с Богом в душе не сверяется – грош ему вообще-то цена! Ага!
   Тут Ванюха зевнул пресладко и предложил всем ходокам куда ни попадя укладываться, поскольку топать ещё видать далече, и бог весть какие ждут их встречи.   Долго не думая, подложил он под голову свою сумку, у самой у стены на земле растянулся, пожелал прочим спокойной ночи, да и заснул себе богатырским сном.
Рейтинг: 0 295 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
131
Сентябрина... 9 сентября 2018 (Анна Гирик)
91
91
90
88
81
79
78
ГРУСТЬ 8 сентября 2018 (Елена Бурханова)
76
75
74
69
69
64
КРИНИЦА 18 сентября 2018 (Юрий Веригин)
62
61
61
Почему? 28 августа 2018 (Эльвира Ищенко)
59
57
57
56
Музыкант 12 сентября 2018 (Галина Сотникова)
56
55
55
Роза любви 4 сентября 2018 (Тая Кузмина)
54
53
Мечтою дивной 30 августа 2018 (Тая Кузмина)
51
48
47
40