ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → ВРЕДИТЕЛЬ ("Воспоминания далёкого детства")

ВРЕДИТЕЛЬ ("Воспоминания далёкого детства")

11 апреля 2012 - Геннадий Дергачев

 

            Зима была, кажется, чем-то недовольна. Она хмурилась, сменяя морозные, но пасмурные дни, чуть более тёплыми, но такими же, безрадостными и серыми.

             Давно уже встретили новый год, отпраздновали день Красной армии, но воздух ещё и не пах весной – тем самым пронзительным ароматом, который будит ранним утром, проникая в приоткрытую форточку. Этот особенный запах свежего холодного ветерка, который успел вобрать в себя и влагу талого снега, и аромат коры оттаявших веток тополей, и даже запашок гнилого дерева старой рамы, обладал таким бодрящим эффектом, что хотелось немедленно выбежать на улицу и убедиться, что зиме, наконец-то, настал конец.

           

            Что такое весна для пятилетнего ребёнка? Это покорённые ранее грязноватые сугробы, в которые уже не хочется проваливаться, но в которых легко можно проделывать пещерки – снег тяжёл и пластичен как глина. Из него можно даже лепить головы людей или мордочки зверей, если есть, конечно, к этому способности. Но главное, что несёт весна – это ручейки. На городских улицах они зарождались в этих самых сугробах, которые подтаивали и выдавливали своей тяжестью образовавшуюся воду. Чем быстрее плавился на солнце снег – тем резвее бежал ручеёк, особенно, если его руслом становился уже голый асфальт, а направление задавал бордюрный камень.

            Ручеёк?! Это для взрослого прохожего он лишь досадная помеха и угроза для его, не защищённых калошами, полуботинок. А для маленького человека – это бурная река с берегами, стремнинами, заводями и даже настоящий водопад, устремлённый в таинственную утробу подземного мира, преградой в который является массивная решётка, замусоренного окурками, полуобгоревшими спичками и прочей непотребностью, стока. Какая же большая река – и без судоходства?! Любая щепочка – это плот, спичечный коробок – баржа, а сложенный особым образом листок бумаги – корабль. Правда, больно уж скоро шёл он ко дну, но воображалось, что команде удалось спастись, добравшись до берега вплавь.

           

            Но весна всё не наступала. О ручейках напоминала лишь водосточная труба с замороженным в ней потоком воды – толстым, прозрачным и неподдающимся никаким усилиям извлечь его оттуда. Всё застыло, казалось, навсегда. А дрова уже заканчивались. Маленькие сараюшки жильцов почти опустели. Только один сосед, на зависть остальным, пополнил запас, подвезёнными ему на машине и уже нарубленными поленьями. Это было не всем по карману, поэтому перебивались, кто как мог.

            Отец раздобыл где-то старые, с оставшимися в них кривыми и ржавыми гвоздями, доски. Он их пилил, раскалывал, потом тащил в дом. Большая печь одним своим боком выходила в комнатёнку нашей семьи, а другим - в большую комнату одинокой соседки. Понятно, что обогревая себя, вольно или невольно, приходилось согревать других. Но это никого особенно не волновало.

            «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу» - эту строчку из известного стихотворения Некрасова я ещё не знал – я ведь ещё не ходил в школу. Но нагрузив санки обрубками деревяшек, я, помогая отцу, тянул их к крыльцу нашей террасы и, в меру своих сил, заносил холодные дощечки в дом.

            - Ой, что это у тебя щека в крови? – испуганно воскликнула мама, которая в это время растапливала печь. – Да ты гвоздём проколол, да ещё и ржавым! Покажи!

            Я, не понимая в чём дело, - боли я совершенно не чувствовал, подошёл к матери, послушно раскрыл рот, в котором, почему-то, вдруг стало солоно, и, под охи и ахи, взглянув себе под ноги, увидел капли крови, которые падали откуда-то сверху. Это меня уже встревожило.

            Мама, прижав мне к щеке наскоро оторванный комок бинта, побежала звать отца.

            - Очень больно? – спросил он.

            Я отрицательно помотал головой.

            -Ну, почему он говорит, что ему не больно, хотя щека проколото насквозь? – быстро одеваясь, она усиливала волнение этим возникшим вопросом.

            - Ему гвоздь, наверное, в мёртвую точку попал, - предположил отец, - есть, вроде, такие места на теле. Цирковые артисты, говорят, этим свойством пользуются. Протыкают иголкой с ниткой свою щёку на глазах публики – и им хоть бы что!

           

            Боль я всё-таки почувствовал, когда мне стали промывать ранку. В рядом стоящей с нашим домом поликлинике для взрослых работала медсестрой наша соседка, поэтому первую помощь оказывала мне она. Жгло и щипало так, что я согласился бы лучше проткнуть гвоздём вторую щёку, чем так мучиться от обработки раны, как это называли тётеньки в белых халатах. Я всячески стал уклоняться от резко пахнувших рук, которые, нарочно, как мне казалось, расковыривали щёку с обеих сторон. Моё героическое сопротивление привело к следующему результату: ранку мне промыли недостаточно хорошо, частички ржавчины остались навечно на месте прокола и всю мою жизнь этот след, похожий на бледную родинку, напоминал мне об этом происшествии.

 

            После этого случая от лазанья в сарае и от подноса старых досок я был отлучён. Хотелось новых занятий и полузабытых за зиму уличных игр. Хотелось яркого теплого солнца, хотелось, чтобы зацвели тополя, и начали источать ни с чем несравнимый аромат, падающие на тротуар, бордовые серёжки. Но лёд был всё ещё крепок, сугробы белы, и дворники, по-прежнему, утром и днём скрежетали скребками и лопатами, ухали тяжёлым ломом по тем местам, где никакой другой инструмент им бы не помог.

            Декоративный, выложенный в один кирпич, фундамент нашего одноэтажного, но  многоквартирного деревянного дома тоже, как и тротуар, был покрыт слоем льда. Лёд поднимался всё выше и выше. Казалось, пройдёт ещё несколько дней, и весь дом станет окончательно ледяным, ещё более сырым и холодным. Хотя, насколько ещё более холодной может стать наша комната, представить мне было трудно. Нет, нужно, что-то делать. Нужно бороться с неприятелем, как борются наши неутомимые дворники; каждый на своём месте, каждый как может!

            Подходящим оружием против зимней напасти казалась мне моя детская лопатка – железная, с крепким деревянным черенком, мало чем уступающая дворницкому скребку, разве что, размером. Я принялся за дело. Ударяя довольно острым краем ребра по наледи, я отвоёвывал сантиметр за сантиметром занятой территории. Трудность работы заключалась в том, что нужно было бить не сильно, чтобы не повредить крашеную штукатурку, но так, чтобы льдинки крошились и отскакивали. При этом я левой рукой, с надетой на ней варежкой, пригораживал себе лицо, так как мелкие осколки жалили мою кожу. Я рубил без устали и с упорством. Не знаю, за какое время, но уже около метра фундамента было освобождено из ледового плена, и радовало своим видом.

            Мне тогда казалось, что я подобно солдату нахожусь в гуще сражения и рублюсь сапёрной лопаткой с неприятелем. О таких случаях рассказывали фронтовики, когда со скупыми подробностями повествовали что-то из фронтовых былей. Они говорили, что в рукопашной остро отточенная лопатка была куда сподручнее и эффективнее, чем прославленный штык. Не знаю, так ли это, но мне моя лопатка тоже нравилась, хотя бы потому, что она была прочной и ничуть не пострадала в этом бою.

 

            - Мальчик! Мальчик, прекрати сейчас же стучать по стене и позови кого-нибудь из родителей!

            Кажется, это было сказано мне. Я приподнялся с корточек и посмотрел в сторону, откуда раздался голос. У калитки, не заходя во двор, стоял мужчина. Он сразу же показался мне не таким как все. Главными, - это сразу же бросилось в глаза, - были два отличия. Первое – на его голове была шляпа. В такой холод почти все мужчины по улице ходили либо в ушанках, либо в кепках из толстого трапа. Шляпа была одета явно не по сезону и намеренно, чтобы выделиться. Второе, и, наверное, самое важное – под мышкой незнакомец держал портфель, толстый и какой-то помятый. Голос был начальствующий и повелевающий. Я сразу понял, что лучше послушаться, и побежал, позвал маму.

 

            - Вы кто, мать этого ребёнка? – с сердитостью спросил мужчина.

            - Да. А что случилось? – с недоумением задала вопрос уже мама.

            - Случилось то, что ваш сын портит социалистическую собственность, а вы ему в этом потворствуете. Налицо явное вредительство!

            Какую собственность, какое вредительство? – мама с изумлением смотрела на незнакомца.

            - Ваш дом отремонтирован за государственный счёт, а ваш малолетний сын обивает штукатурку.

            - Я только лёд скалывал – было страшновато перечить человеку в шляпе, но несправедливость обвинения меня возмутила.

            - Вот видите, он скалывал лёд, и штукатурка нигде не обита.

            - Не важно, мог отколоть! А вот, кстати, царапины на краске.

            - Но, эти царапины старые, смотрите, они и подо льдом видны!

            - Вы, я вижу, не хотите меня понимать! Вы где работаете? Мы пошлём вам на работу определение, что вы неправильно воспитываете ребёнка и учите его портить государственное имущество.

            - Простите, а кто, собственно, мы? Вы кто сами-то будете?

            - Я представитель соответствующих органов. Узнаете, когда вас вызовут, понятно?!

            - А если вы представитель, то тогда должны бы знать, что дом этот аварийный, и акт об этом не один имеется. Почти в каждой комнате подпорки стоят, потому, что потолки уже рушились. А плесень вы нашу видели, избавиться от неё невозможно, как дом снаружи ни крась. Три года назад тонким тёсом бревенчатые стены обшили для внешнего вида, а внутри труха. Каждую ночь скрип стоит, того и гляди балки на нас рухнут. Все простуженные от постоянной сырости и холода. Эту лачугу уже нельзя испортить, его давно нужно было сносить. Можно так к людям относиться? Это не вредительство?

            - Аварийный? – мужчина переложил портфель из одной подмышки в другую. Я не знал. Но всё равно, это не значит, что внешний вид портить можно. Так вашему мальчику и объясните.

            Он повернулся и исчез так же неожиданно, как и появился.

            Мама поглядела на меня, и решительность тона, с которым она разговаривала с представителем власти, исчезла.

            - Видишь, как ты чуть нас с отцом не подвёл?

            - Но, я хотел только лёт сбить.

            - Я поняла. Только больше не прикасайся к этим стенам,-  придёт время, они сами упадут, - её голос даже немножко задрожал, - могла быть большая неприятность. Я знаю таких людей, им бесполезно, что-либо объяснять. Да они и слушать не будут, им всё равно кто перед ними, взрослый или ребёнок. Я ещё помню, как сажали за колоски.

            - Какие колоски, мама?

            Мать задумалась и, не ответив на вопрос, сказала:

            - Ладно, иди домой, холодно сегодня! – потом добавила, - весна наступит – лёд и сам растает, потерпи!

 

08.09.11

 

«Изба-Читальня». © 13.09.2011 Геннадий Дергачев/work/411836/

© Copyright: Геннадий Дергачев, 2012

Регистрационный номер №0041414

от 11 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0041414 выдан для произведения:

 

            Зима была, кажется, чем-то недовольна. Она хмурилась, сменяя морозные, но пасмурные дни, чуть более тёплыми, но такими же, безрадостными и серыми.

             Давно уже встретили новый год, отпраздновали день Красной армии, но воздух ещё и не пах весной – тем самым пронзительным ароматом, который будит ранним утром, проникая в приоткрытую форточку. Этот особенный запах свежего холодного ветерка, который успел вобрать в себя и влагу талого снега, и аромат коры оттаявших веток тополей, и даже запашок гнилого дерева старой рамы, обладал таким бодрящим эффектом, что хотелось немедленно выбежать на улицу и убедиться, что зиме, наконец-то, настал конец.

           

            Что такое весна для пятилетнего ребёнка? Это покорённые ранее грязноватые сугробы, в которые уже не хочется проваливаться, но в которых легко можно проделывать пещерки – снег тяжёл и пластичен как глина. Из него можно даже лепить головы людей или мордочки зверей, если есть, конечно, к этому способности. Но главное, что несёт весна – это ручейки. На городских улицах они зарождались в этих самых сугробах, которые подтаивали и выдавливали своей тяжестью образовавшуюся воду. Чем быстрее плавился на солнце снег – тем резвее бежал ручеёк, особенно, если его руслом становился уже голый асфальт, а направление задавал бордюрный камень.

            Ручеёк?! Это для взрослого прохожего он лишь досадная помеха и угроза для его, не защищённых калошами, полуботинок. А для маленького человека – это бурная река с берегами, стремнинами, заводями и даже настоящий водопад, устремлённый в таинственную утробу подземного мира, преградой в который является массивная решётка, замусоренного окурками, полуобгоревшими спичками и прочей непотребностью, стока. Какая же большая река – и без судоходства?! Любая щепочка – это плот, спичечный коробок – баржа, а сложенный особым образом листок бумаги – корабль. Правда, больно уж скоро шёл он ко дну, но воображалось, что команде удалось спастись, добравшись до берега вплавь.

           

            Но весна всё не наступала. О ручейках напоминала лишь водосточная труба с замороженным в ней потоком воды – толстым, прозрачным и неподдающимся никаким усилиям извлечь его оттуда. Всё застыло, казалось, навсегда. А дрова уже заканчивались. Маленькие сараюшки жильцов почти опустели. Только один сосед, на зависть остальным, пополнил запас, подвезёнными ему на машине и уже нарубленными поленьями. Это было не всем по карману, поэтому перебивались, кто как мог.

            Отец раздобыл где-то старые, с оставшимися в них кривыми и ржавыми гвоздями, доски. Он их пилил, раскалывал, потом тащил в дом. Большая печь одним своим боком выходила в комнатёнку нашей семьи, а другим - в большую комнату одинокой соседки. Понятно, что обогревая себя, вольно или невольно, приходилось согревать других. Но это никого особенно не волновало.

            «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу» - эту строчку из известного стихотворения Некрасова я ещё не знал – я ведь ещё не ходил в школу. Но нагрузив санки обрубками деревяшек, я, помогая отцу, тянул их к крыльцу нашей террасы и, в меру своих сил, заносил холодные дощечки в дом.

            - Ой, что это у тебя щека в крови? – испуганно воскликнула мама, которая в это время растапливала печь. – Да ты гвоздём проколол, да ещё и ржавым! Покажи!

            Я, не понимая в чём дело, - боли я совершенно не чувствовал, подошёл к матери, послушно раскрыл рот, в котором, почему-то, вдруг стало солоно, и, под охи и ахи, взглянув себе под ноги, увидел капли крови, которые падали откуда-то сверху. Это меня уже встревожило.

            Мама, прижав мне к щеке наскоро оторванный комок бинта, побежала звать отца.

            - Очень больно? – спросил он.

            Я отрицательно помотал головой.

            -Ну, почему он говорит, что ему не больно, хотя щека проколото насквозь? – быстро одеваясь, она усиливала волнение этим возникшим вопросом.

            - Ему гвоздь, наверное, в мёртвую точку попал, - предположил отец, - есть, вроде, такие места на теле. Цирковые артисты, говорят, этим свойством пользуются. Протыкают иголкой с ниткой свою щёку на глазах публики – и им хоть бы что!

           

            Боль я всё-таки почувствовал, когда мне стали промывать ранку. В рядом стоящей с нашим домом поликлинике для взрослых работала медсестрой наша соседка, поэтому первую помощь оказывала мне она. Жгло и щипало так, что я согласился бы лучше проткнуть гвоздём вторую щёку, чем так мучиться от обработки раны, как это называли тётеньки в белых халатах. Я всячески стал уклоняться от резко пахнувших рук, которые, нарочно, как мне казалось, расковыривали щёку с обеих сторон. Моё героическое сопротивление привело к следующему результату: ранку мне промыли недостаточно хорошо, частички ржавчины остались навечно на месте прокола и всю мою жизнь этот след, похожий на бледную родинку, напоминал мне об этом происшествии.

 

            После этого случая от лазанья в сарае и от подноса старых досок я был отлучён. Хотелось новых занятий и полузабытых за зиму уличных игр. Хотелось яркого теплого солнца, хотелось, чтобы зацвели тополя, и начали источать ни с чем несравнимый аромат, падающие на тротуар, бордовые серёжки. Но лёд был всё ещё крепок, сугробы белы, и дворники, по-прежнему, утром и днём скрежетали скребками и лопатами, ухали тяжёлым ломом по тем местам, где никакой другой инструмент им бы не помог.

            Декоративный, выложенный в один кирпич, фундамент нашего одноэтажного, но  многоквартирного деревянного дома тоже, как и тротуар, был покрыт слоем льда. Лёд поднимался всё выше и выше. Казалось, пройдёт ещё несколько дней, и весь дом станет окончательно ледяным, ещё более сырым и холодным. Хотя, насколько ещё более холодной может стать наша комната, представить мне было трудно. Нет, нужно, что-то делать. Нужно бороться с неприятелем, как борются наши неутомимые дворники; каждый на своём месте, каждый как может!

            Подходящим оружием против зимней напасти казалась мне моя детская лопатка – железная, с крепким деревянным черенком, мало чем уступающая дворницкому скребку, разве что, размером. Я принялся за дело. Ударяя довольно острым краем ребра по наледи, я отвоёвывал сантиметр за сантиметром занятой территории. Трудность работы заключалась в том, что нужно было бить не сильно, чтобы не повредить крашеную штукатурку, но так, чтобы льдинки крошились и отскакивали. При этом я левой рукой, с надетой на ней варежкой, пригораживал себе лицо, так как мелкие осколки жалили мою кожу. Я рубил без устали и с упорством. Не знаю, за какое время, но уже около метра фундамента было освобождено из ледового плена, и радовало своим видом.

            Мне тогда казалось, что я подобно солдату нахожусь в гуще сражения и рублюсь сапёрной лопаткой с неприятелем. О таких случаях рассказывали фронтовики, когда со скупыми подробностями повествовали что-то из фронтовых былей. Они говорили, что в рукопашной остро отточенная лопатка была куда сподручнее и эффективнее, чем прославленный штык. Не знаю, так ли это, но мне моя лопатка тоже нравилась, хотя бы потому, что она была прочной и ничуть не пострадала в этом бою.

 

            - Мальчик! Мальчик, прекрати сейчас же стучать по стене и позови кого-нибудь из родителей!

            Кажется, это было сказано мне. Я приподнялся с корточек и посмотрел в сторону, откуда раздался голос. У калитки, не заходя во двор, стоял мужчина. Он сразу же показался мне не таким как все. Главными, - это сразу же бросилось в глаза, - были два отличия. Первое – на его голове была шляпа. В такой холод почти все мужчины по улице ходили либо в ушанках, либо в кепках из толстого трапа. Шляпа была одета явно не по сезону и намеренно, чтобы выделиться. Второе, и, наверное, самое важное – под мышкой незнакомец держал портфель, толстый и какой-то помятый. Голос был начальствующий и повелевающий. Я сразу понял, что лучше послушаться, и побежал, позвал маму.

 

            - Вы кто, мать этого ребёнка? – с сердитостью спросил мужчина.

            - Да. А что случилось? – с недоумением задала вопрос уже мама.

            - Случилось то, что ваш сын портит социалистическую собственность, а вы ему в этом потворствуете. Налицо явное вредительство!

            Какую собственность, какое вредительство? – мама с изумлением смотрела на незнакомца.

            - Ваш дом отремонтирован за государственный счёт, а ваш малолетний сын обивает штукатурку.

            - Я только лёд скалывал – было страшновато перечить человеку в шляпе, но несправедливость обвинения меня возмутила.

            - Вот видите, он скалывал лёд, и штукатурка нигде не обита.

            - Не важно, мог отколоть! А вот, кстати, царапины на краске.

            - Но, эти царапины старые, смотрите, они и подо льдом видны!

            - Вы, я вижу, не хотите меня понимать! Вы где работаете? Мы пошлём вам на работу определение, что вы неправильно воспитываете ребёнка и учите его портить государственное имущество.

            - Простите, а кто, собственно, мы? Вы кто сами-то будете?

            - Я представитель соответствующих органов. Узнаете, когда вас вызовут, понятно?!

            - А если вы представитель, то тогда должны бы знать, что дом этот аварийный, и акт об этом не один имеется. Почти в каждой комнате подпорки стоят, потому, что потолки уже рушились. А плесень вы нашу видели, избавиться от неё невозможно, как дом снаружи ни крась. Три года назад тонким тёсом бревенчатые стены обшили для внешнего вида, а внутри труха. Каждую ночь скрип стоит, того и гляди балки на нас рухнут. Все простуженные от постоянной сырости и холода. Эту лачугу уже нельзя испортить, его давно нужно было сносить. Можно так к людям относиться? Это не вредительство?

            - Аварийный? – мужчина переложил портфель из одной подмышки в другую. Я не знал. Но всё равно, это не значит, что внешний вид портить можно. Так вашему мальчику и объясните.

            Он повернулся и исчез так же неожиданно, как и появился.

            Мама поглядела на меня, и решительность тона, с которым она разговаривала с представителем власти, исчезла.

            - Видишь, как ты чуть нас с отцом не подвёл?

            - Но, я хотел только лёт сбить.

            - Я поняла. Только больше не прикасайся к этим стенам,-  придёт время, они сами упадут, - её голос даже немножко задрожал, - могла быть большая неприятность. Я знаю таких людей, им бесполезно, что-либо объяснять. Да они и слушать не будут, им всё равно кто перед ними, взрослый или ребёнок. Я ещё помню, как сажали за колоски.

            - Какие колоски, мама?

            Мать задумалась и, не ответив на вопрос, сказала:

            - Ладно, иди домой, холодно сегодня! – потом добавила, - весна наступит – лёд и сам растает, потерпи!

 

08.09.11

 

«Изба-Читальня». © 13.09.2011 Геннадий Дергачев/work/411836/

Рейтинг: 0 209 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
173
Осенний поцелуй... 30 сентября 2017 (Анна Гирик)
140
136
125
115
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
115
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
114
111
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
104
101
97
94
94
92
91
90
88
88
85
83
82
81
78
77
76
75
75
60
52
50