ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Проктолог по имени Бог

Проктолог по имени Бог

19 ноября 2014 - Владимир Степанищев
article253913.jpg
     Когда я задумывал этот странный дневник, - цель, идея моя была тривиальна и даже где-то, чего уж тут, малодушна, - я хотел оправдаться, извинить или хотя бы объяснить перед собой и Вами, мой немногочисленный и оттого особенно дорогой моему сердцу, почти родной мой читатель, мое перманентное пьянство, избрав себе в апологеты чистый похмельный разум. Так собственно и случилось, - дневник пишется, но уже вряд ли как оправдание, и тот же чистый разум подсказал мне, что не следует его, дневник этот называть Апологией, подражая Платоновой «Апологии Сократа», у меня хватило-таки совести и стыда назвать его пускай обыденно, но честно – «Дневником одного пьяницы». Однако речь сегодня не о назывании, а о том, как изменилось мое сознание после и в процессе написания жизнеописания (милая тавтология). Шопенгауэр совершенно не без зерна утверждал, что в замкнутой системе детерминизма, в строгих рамках закона достаточного основания не только следствие является прямым продуктом воздействия причины, но и сама причина, в результате контакта с следствием, претерпевает серьезные видоизменения, как меняет свои физические параметры не только забитый в лузу шар, но и биток, то есть шар, которым тот был забит. Если в этой бильярдной аллюзии шар-следствие – это мои эпистолярии, а я, разумеется, шар-причина их, то вот что изменилось во мне? – сны. Да, сны. Они как-то постепенно-незаметно перестали быть просто любопытными историями безо всякого (если только вы не Фрейд) смысла, то есть… смысл-то какой всегда можно за уши притянуть…, но только все они теперь сделались кошмарами – вот какая беда. В результате, мои первые отправные утверждения, ну или хотя бы предположения, будто именно похмельный разум абсолютно чист, tabula rasa, и потому имеет претензию быть близким с истиной, буквально разбиты теперь тревогами и страхами, идущими прямо из кошмарных моих сновидений. «Клетчатый», слава Богу, больше меня не посещает, но вот как говорить о чистоте утреннего сознания, когда, скажем, сегодня мне пришлось выпить с утра уже три бутылки пива, прежде чем трусливая дрожь в пальцах моих унялась до того хотя бы, чтобы попадать в буквы клавиатуры. Сон же был вот каким…

     Снилось мне, что служу я дизайнером женских платков на какой-то очень богатой фирме по их производству. В том, что философу видится, будто он дизайнер, нет ничего странного. Дизайнер настолько же отличается от художника, насколько и философ, скажем, от историка – первые, против вторых, заняты вымыслом, чистой выдумкой, не имеющей ничего общего с реальностью, с той лишь разницей, что от дизайнера хоть какой-то прок на земле. Так или иначе, я дизайнер женских платков и, конечно же, нет ничего удивительного, что начальник у меня женщина. Нет хуже, когда женщина средних лет, средних интеллектуальных потенций и средней же красоты находится не посредине, как ей и положил Создатель, а на самом верху. В народе таким бесполым в общем-то существам дано множество эпитетов и ни одного лестного, но в моем сне у нее роль скорее второго плана, так что пускай она будет называться просто начальница. Успешность нашей фирмы состояла не в каком-то там эксклюзивном дизайне, продвинутой технологии или конкурентной цене, а в том, что платки делались из шерсти уникальных, невиданных животных. Они жили, выращивались на фирме в специальном вольере и напоминали собой нечто среднее между шиншиллой и тигром, только с очень большими ушами, размером же тела с крупную собаку. Происхождение этих кошек, откуда они появлялись в нашем вольере, держалось в строжайшем секрете, ибо именно они являлись залогом нашего процветания.

     В тот ужасный день, последний рабочий день перед новогодними каникулами, меня вызвала к себе начальница и поручила странное задание, никак не входящее в регламент моих служебных обязанностей, а именно – съездить на некую секретную ферму и привезти только что родившуюся там уникальную какую-то кошечку, которая, по словам начальницы, станет хитом будущего сезона и сделает нашу фирму совершенно непотопляемой и известной на весь мир. Она так упирала на ответственность моей миссии (она так и сказала – миссия), что мое изумление и недовольство неадекватностью моему служебному положению приказа сменилось на необъяснимую пока тревогу. Но впереди новый год, вечером - корпоративный банкет, и я решил не спорить и не портить себе праздник, потому как любое возражение ей всегда заканчивалось плачевно для возражавшего, - от простых приватных или прилюдных оскорблений до понижения в должности или увольнения (впрочем, и стоящие в позе суриката вовсе не были защищены от такого же).

     В общем, взяв адрес и служебную машину, я поехал. Навигатор привел меня в странное место. Это была не совсем ферма, даже, правильнее, совсем не ферма. Прежде всего удивила система охраны, больше говорящая о сверхсекретном объекте государственной важности, нежели о простом питомнике. Пройдя три поста с рамками металлоискателей и досмотром всех моих карманов, я попал в комнату, которая стерильностью своею указывала скорее на прозекторскую, чем на приемную директора, что собственно и должен был передать мне пресловутого котенка. Аллюзии мои подтвердились, когда ко мне вышел некто в медицинском халате, медицинской маске и медицинских же перчатках и сообщил, что мне надлежит пройти медицинское обследование. Тут тревога моя начала постепенно перерастать в страх, который испытывает почти каждый человек при слове обследование, то ли потому, что всякий из нас вынес из детства неприятные, болезненные воспоминания о врачах, то ли оттого, что в слове «обследование» звучит слово «следствие», а ведь у кого нет, не имеется в душе темного чулана грязных секретов, как говаривал повелитель снов, старик Юнг. Все существо мое возмутилось и воспротивилось – виданное ли дело! – медицинское освидетельствование дизайнера?! но маска вела себя так, словно меня вообще тут никто и спрашивать не собирается. Она нажала на какую-то кнопку, появился здоровенный санитар и демократические мои поползновения буквально разбились елочной игрушкой о стальной его взгляд.

     Обследование однако оказалось несложным, я бы даже сказал, поверхностным, типа - рост, вес, скажите «а» и кровь из пальца и вены, пока не привел меня Вергилий мой к…, к проктологу. Сам-то я до того в жизни никогда не бывал у такого специалиста и понаслышке лишь мог представить, чем такой, прости Господи, доктор занят, но худшие мои предположения тут же и свершились, вслед за просьбой-приказом снять штаны и нагнуться… Никогда! Никогда не ходите к проктологу! Конечно…, художника всякий обидеть может и всяко…, но такое! Испытав унижение, какое никогда еще в жизни не испытывал, и ощущения, коих никогда еще в жизни не ощущал, я положил себе всенепременно, по приезде на фирму, каким-то приблизительно таким же способом унизить мою начальницу прямо в ее кабинете на ее же столе и пускай потом увольняет. Мне отмщение, и аз воздам!

     Казалось - не бывает, не было на земле (во всяком случае я точно не испытывал) возмущения более глубокого, нежели то, что горело в глазах моих сейчас, когда, вернувшись в прозекторскую, ожидал я своего, будь он трижды неладен, котенка, но, как гласит мудрая еврейская пословица: никогда не бывает настолько плохо, чтобы потом не было еще хуже. И верно, - в только что пылавших очах моих совсем, совершенно потемнело, когда вышедшая ко мне очередная маска вежливым контральто сообщила, что администрация сожалеет, но котенок, против их ожиданий, еще не родился и что мне надлежит явиться завтра, и что, опять же к сожалению, вновь придется пройти обследование.

     Тут, от негодования что ли, в сне моем наступил какой-то провал. Очнулся я уже за рулем корпоративной своей машины, кругом веселым калейдоскопом мерцали огни новогодних улиц, витрины магазинов серебрились елями и светились гирляндами, по тротуарам семенили улыбчивые предпраздничные люди, верещали и хохотали дети, я будто пробудился от ужасного кошмара, будто не было всего этого унижения – сон! сон! Сердце мое билось размеренно и даже развеселила мысль, что еще совсем недавно хотел изнасиловать начальницу совершенно невообразимым способом, или, как пишут в полицейских протоколах – с особым цинизмом. Верно говорили мудрые: прежде чем ответить в гневе – сосчитай до ста. Пока доехал, я сосчитал уже и до тысячи и в обратном порядке тоже, так что в офис я вошел вполне счастливым новогодним человеком, тем более, что корпоративная вечеринка была уже в полном разгаре. Ощутив вдруг страшный голод, я уселся за крайний столик (зал совещаний был сегодня переоборудован в банкетный), наложил себе полную тарелку салатов, буженины, тостов с икрой, налил себе рюмку водки, поднес к губам…, как вдруг услышал за спиной:
 
- А вот пить-то тебе теперь совсем и нельзя.

     Я обернулся. Начальница моя была в серебристом вечернем платье, неуместно открывавшем прихотливому взору ее рябую, пересохшую грудь и жемчужное ожерелье не могло скрыть возрастных морщин на ее шее. Она стояла надо мной с бокалом шампанского в правой руке, была уже прилично пьяна, смотрела на меня сверху вниз, но это вот «сверху вниз» было чисто геометрически (я ведь сидел), а вот в глазах ее прыгали какие-то чертики, что меня вновь окатило страхом давешней прозекторской. Что-то было в ее голосе большее, гораздо большее и угрожающее, нежели это нелепое заявление о запрете пить.

- Я должен вам сообщить, - решил я пропустить мимо ушей это идиотское «теперь совсем и нельзя» (я ведь и во сне оставался убежденным пьяницей), - что миссия моя, как вы назвали это странное, надо признать, поручение, окончилась ничем. Котенка они еще не получили, но, имейте ввиду, – больше я туда не поеду.
- Ну почему же ничем? - зловеще улыбнулась начальница и присела на соседний стул, как-то совсем уж из ряда вон фамильярно потрепав меня по щеке костлявой своей рукой. – И конечно же поедешь. Миссия твоя прошла весьма успешно, как мне доложили, и теперь ты совершенно бесценный для фирмы экземпляр.

     От этого «экземпляр» тревога моя пополам с негодованием стала вновь нарастать во мне резонансной дугой; вновь всплыли в памяти все эти унижения и ощущения и вновь захотелось изнасиловать ее с особым цинизмом. Однако я сдержался и поднес рюмку ко рту, с целью выпить, а потом еще и еще, чтобы напиться сегодня до, что называют, «мордой в салат», но она вдруг с силой выбила мою рюмку, что та полетела на пол, где закрутилась сумасшедшим волчком.

- Ты не смеешь! – прошипела она змеей. – Ты слишком теперь дорог мне!

     То, что это не было признанием в давнишней испепеляющей тайной любви, для меня было натурально ясно, но даже если бы это было и так, то гадливость от подобного предположения явилась бы ничем против того, что я услышал дальше.

- Если ты думаешь, что не привез мне мою кошечку, то ты, дурачок мой, глубоко заблуждаешься. Настолько глубоко заблуждаешься, насколько глубоко сейчас зреет в твоей сигмовидной ободочной кишке ее эмбрион. Тебе выпала великая миссия - выносить и родить уникальное творение генной инженерии на земле. Эта порода сделает меня самой богатой женщиной планеты, ну а тебя, бесценный мой, Нобелевским лауреатом, - выпила она шампанское залпом. - Посмертно правда, - с какой-то дьявольской улыбкой добавила она и снова потрепала меня по щеке, - па-па-ша.

     То, что произошло дальше, было неподвластно моему рассудку, ибо тот погрузился в полное, тотальное затмение. Я схватил начальницу за горло обеими руками, повалил на стол, на салаты, балык и трюфели и начал душить, не театрально как бы придушивать, а именно с целью убить до смерти. Сослуживцы все оторопели, никто и не двинулся с места, то ли от неожиданности, а, может, и от подспудного пожелания мне успеха. Но…, похоже, этого кто-то ожидал. Меня тут же подхватили и скрутили два дюжих молодца не из наших, один мне даже показался знакомым – тем самым Вергилием из таинственной клиники. Дальше – тишина…

     Я не ошибался на счет Вергилия. Очнувшись, но еще не открыв глаза, уже только по омерзительному запаху медицинской чистоты я догадался, что вновь нахожусь на той дьявольской «ферме». Усилием воли разжавши веки, я увидел перед собой белый потолок; комната тоже была абсолютно белой; одет я был в белый балахон до пят; белья моего на мне не ощущалось, зато был подвязан натурально огромных размеров подгузник. События последних часов, всего этого кошмарного дня с трудом перекатывались в голове, будто тяжелые валуны в цилиндре камнедробилки. Одна стена в комнате оказалась стеклянной. Я подошел к ней и… Никогда не бывает настолько плохо, чтобы потом не было еще хуже. Комната находилась на втором этаже, а там, внизу…, о ужас! На окровавленных койках, стоя на четвереньках, корчились в конвульсиях какие-то женщины…, или мужчины…, лица их были настолько искажены болью, что невозможно было сказать определенно про половую принадлежность. Стекло конечно чуть гасило звук, но содержание их криков было отчетливо и понятно, - они умоляли убить их, лишь бы прекратились их страдания. Меж ними ходили санитары в халатах и масках, время от времени заглядывали несчастным в промежности и успокаивали: «Конечно убьем, совсем немножко потерпеть осталось. Убьем, когда родите». Кровь отхлынула от моей головы, покинула мои конечности, я попятился и рухнул на мою койку, свернулся эмбрионом и… заплакал. Слезы лились рекою, без всхлипываний и придыханий, казалось, столько воды и не бывает в человеке, как вдруг…, что-то там, внутри меня, в той части моего тела, которую именуют задом, зашевелилось, вроде даже перевернулось, мягко ткнуло меня лапкой в пах и…, и тут я взвыл диким воем раненой волчицы. Взвыл и… проснулся от собственного воя… Подушка, простыня, пододеяльник – все насквозь мокрое, но это точно были слезы и ничто другое, потолок белый, стены… Ф-фу-х-х! Стены, хвала Спасителю, - мои, серые, прокопченные сигаретным дымом; вон стол, вон кресло, часы на стене… Святые апостолы! Это всего лишь сон!

     М-да… Жаль… Было время, когда вроде увлекся психоанализом, почитал чуть Фрейда, чуть Адлера, Юнга, Бёрна… Врачей скучно читать (впрочем, как и философов), в общем, «как женщин, он оставил книги, и полку, с пыльной их семьей, задернул траурной тафтой», не то вмиг разгадал бы, что бы могло сие значить. Карл Юнг называл сон столбовою дорогой в бессознательное, но ежели бессознательное, это то, откуда сознание наше является на свет и куда возвращается по смерти, то лучше бы мы жили вечно, ибо за пределами разума – кромешный ад и никакого рая. Черт с ними, с параноидальными кошмарами стареющего пьяницы-философа, но оглянись, добрый читатель мой, на свои сны. Много там от рая?.. Самое паршивое, что если в имманентной жизни у нас есть хоть иллюзия, будто мы как-то можем влиять на свою судьбу, то в настоящей, трансцендентной реальности, реальности снов ничто нам неподвластно, а властвует там лишь один санитар – проктолог по имени Бог. Наугад, иль по заранее продуманному плану он внедряет в нашу параректальную область, которую мы извинительно именуем душою, чего только ему не придумается, а после выпивает бокал шампанского и ждет, чего там такое выйдет из человечьего, хм, кишечного тракта, точнее, из кишечного тракта человечества. Гляди вон – Гитлер из зада вылупился; а тут, смотри-смотри, Исаак Ньютон вроде получился; а вон, ангелы небесные! – Елена Троянская! В общем, как сказала еще одна жертва экспериментальной проктологии:

     И опыт, сын ошибок трудных,
     И гений, парадоксов друг,
     И случай, бог изобретатель.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2014

Регистрационный номер №0253913

от 19 ноября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0253913 выдан для произведения:      Когда я задумывал этот странный дневник, - цель, идея моя была тривиальна и даже где-то, чего уж тут, малодушна, - я хотел оправдаться, извинить или хотя бы объяснить перед собой и Вами, мой немногочисленный и оттого особенно дорогой моему сердцу, почти родной мой читатель, мое перманентное пьянство, избрав себе в апологеты чистый похмельный разум. Так собственно и случилось, - дневник пишется, но уже вряд ли как оправдание, и тот же чистый разум подсказал мне, что не следует его, дневник этот называть Апологией, подражая Платоновой «Апологии Сократа», у меня хватило-таки совести и стыда назвать его пускай обыденно, но честно – «Дневником одного пьяницы». Однако речь сегодня не о назывании, а о том, как изменилось мое сознание после и в процессе написания жизнеописания (милая тавтология). Шопенгауэр совершенно не без зерна утверждал, что в замкнутой системе детерминизма, в строгих рамках закона достаточного основания не только следствие является прямым продуктом воздействия причины, но и сама причина, в результате контакта с следствием, претерпевает серьезные видоизменения, как меняет свои физические параметры не только забитый в лузу шар, но и биток, то есть шар, которым тот был забит. Если в этой бильярдной аллюзии шар-следствие – это мои эпистолярии, а я, разумеется, шар-причина их, то вот что изменилось во мне? – сны. Да, сны. Они как-то постепенно-незаметно перестали быть просто любопытными историями безо всякого (если только вы не Фрейд) смысла, то есть… смысл-то какой всегда можно за уши притянуть…, но только все они теперь сделались кошмарами – вот какая беда. В результате, мои первые отправные утверждения, ну или хотя бы предположения, будто именно похмельный разум абсолютно чист, tabula rasa, и потому имеет претензию быть близким с истиной, буквально разбиты теперь тревогами и страхами, идущими прямо из кошмарных моих сновидений. «Клетчатый», слава Богу, больше меня не посещает, но вот как говорить о чистоте утреннего сознания, когда, скажем, сегодня мне пришлось выпить с утра уже три бутылки пива, прежде чем трусливая дрожь в пальцах моих унялась до того хотя бы, чтобы попадать в буквы клавиатуры. Сон же был вот каким…

     Снилось мне, что служу я дизайнером женских платков на какой-то очень богатой фирме по их производству. В том, что философу видится, будто он дизайнер, нет ничего странного. Дизайнер настолько же отличается от художника, насколько и философ, скажем, от историка – первые, против вторых, заняты вымыслом, чистой выдумкой, не имеющей ничего общего с реальностью, с той лишь разницей, что от дизайнера хоть какой-то прок на земле. Так или иначе, я дизайнер женских платков и, конечно же, нет ничего удивительного, что начальник у меня женщина. Нет хуже, когда женщина средних лет, средних интеллектуальных потенций и средней же красоты находится не посредине, как ей и положил Создатель, а на самом верху. В народе таким бесполым в общем-то существам дано множество эпитетов и ни одного лестного, но в моем сне у нее роль скорее второго плана, так что пускай она будет называться просто начальница. Успешность нашей фирмы состояла не в каком-то там эксклюзивном дизайне, продвинутой технологии или конкурентной цене, а в том, что платки делались из шерсти уникальных, невиданных животных. Они жили, выращивались на фирме в специальном вольере и напоминали собой нечто среднее между шиншиллой и тигром, только с очень большими ушами, размером же тела с крупную собаку. Происхождение этих кошек, откуда они появлялись в нашем вольере, держалось в строжайшем секрете, ибо именно они являлись залогом нашего процветания.

     В тот ужасный день, последний рабочий день перед новогодними каникулами, меня вызвала к себе начальница и поручила странное задание, никак не входящее в регламент моих служебных обязанностей, а именно – съездить на некую секретную ферму и привезти только что родившуюся там уникальную какую-то кошечку, которая, по словам начальницы, станет хитом будущего сезона и сделает нашу фирму совершенно непотопляемой и известной на весь мир. Она так упирала на ответственность моей миссии (она так и сказала – миссия), что мое изумление и недовольство неадекватностью моему служебному положению приказа сменилось на необъяснимую пока тревогу. Но впереди новый год, вечером - корпоративный банкет, и я решил не спорить и не портить себе праздник, потому как любое возражение ей всегда заканчивалось плачевно для возражавшего, - от простых приватных или прилюдных оскорблений до понижения в должности или увольнения (впрочем, и стоящие в позе суриката вовсе не были защищены от такого же).

     В общем, взяв адрес и служебную машину, я поехал. Навигатор привел меня в странное место. Это была не совсем ферма, даже, правильнее, совсем не ферма. Прежде всего удивила система охраны, больше говорящая о сверхсекретном объекте государственной важности, нежели о простом питомнике. Пройдя три поста с рамками металлоискателей и досмотром всех моих карманов, я попал в комнату, которая стерильностью своею указывала скорее на прозекторскую, чем на приемную директора, что собственно и должен был передать мне пресловутого котенка. Аллюзии мои подтвердились, когда ко мне вышел некто в медицинском халате, медицинской маске и медицинских же перчатках и сообщил, что мне надлежит пройти медицинское обследование. Тут тревога моя начала постепенно перерастать в страх, который испытывает почти каждый человек при слове обследование, то ли потому, что всякий из нас вынес из детства неприятные, болезненные воспоминания о врачах, то ли оттого, что в слове «обследование» звучит слово «следствие», а ведь у кого нет, не имеется в душе темного чулана грязных секретов, как говаривал повелитель снов, старик Юнг. Все существо мое возмутилось и воспротивилось – виданное ли дело! – медицинское освидетельствование дизайнера?! но маска вела себя так, словно меня вообще тут никто и спрашивать не собирается. Она нажала на какую-то кнопку, появился здоровенный санитар и демократические мои поползновения буквально разбились елочной игрушкой о стальной его взгляд.

     Обследование однако оказалось несложным, я бы даже сказал, поверхностным, типа - рост, вес, скажите «а» и кровь из пальца и вены, пока не привел меня Вергилий мой к…, к проктологу. Сам-то я до того в жизни никогда не бывал у такого специалиста и понаслышке лишь мог представить, чем такой, прости Господи, доктор занят, но худшие мои предположения тут же и свершились, вслед за просьбой-приказом снять штаны и нагнуться… Никогда! Никогда не ходите к проктологу! Конечно…, художника всякий обидеть может и всяко…, но такое! Испытав унижение, какое никогда еще в жизни не испытывал, и ощущения, коих никогда еще в жизни не ощущал, я положил себе всенепременно, по приезде на фирму, каким-то приблизительно таким же способом унизить мою начальницу прямо в ее кабинете на ее же столе и пускай потом увольняет. Мне отмщение, и аз воздам!

     Казалось - не бывает, не было на земле (во всяком случае я точно не испытывал) возмущения более глубокого, нежели то, что горело в глазах моих сейчас, когда, вернувшись в прозекторскую, ожидал я своего, будь он трижды неладен, котенка, но, как гласит мудрая еврейская пословица: никогда не бывает настолько плохо, чтобы потом не было еще хуже. И верно, - в только что пылавших очах моих совсем, совершенно потемнело, когда вышедшая ко мне очередная маска вежливым контральто сообщила, что администрация сожалеет, но котенок, против их ожиданий, еще не родился и что мне надлежит явиться завтра, и что, опять же к сожалению, вновь придется пройти обследование.

     Тут, от негодования что ли, в сне моем наступил какой-то провал. Очнулся я уже за рулем корпоративной своей машины, кругом веселым калейдоскопом мерцали огни новогодних улиц, витрины магазинов серебрились елями и светились гирляндами, по тротуарам семенили улыбчивые предпраздничные люди, верещали и хохотали дети, я будто пробудился от ужасного кошмара, будто не было всего этого унижения – сон! сон! Сердце мое билось размеренно и даже развеселила мысль, что еще совсем недавно хотел изнасиловать начальницу совершенно невообразимым способом, или, как пишут в полицейских протоколах – с особым цинизмом. Верно говорили мудрые: прежде чем ответить в гневе – сосчитай до ста. Пока доехал, я сосчитал уже и до тысячи и в обратном порядке тоже, так что в офис я вошел вполне счастливым новогодним человеком, тем более, что корпоративная вечеринка была уже в полном разгаре. Ощутив вдруг страшный голод, я уселся за крайний столик (зал совещаний был сегодня переоборудован в банкетный), наложил себе полную тарелку салатов, буженины, тостов с икрой, налил себе рюмку водки, поднес к губам…, как вдруг услышал за спиной:
 
- А вот пить-то тебе теперь совсем и нельзя.

     Я обернулся. Начальница моя была в серебристом вечернем платье, неуместно открывавшем прихотливому взору ее рябую, пересохшую грудь и жемчужное ожерелье не могло скрыть возрастных морщин на ее шее. Она стояла надо мной с бокалом шампанского в правой руке, была уже прилично пьяна, смотрела на меня сверху вниз, но это вот «сверху вниз» было чисто геометрически (я ведь сидел), а вот в глазах ее прыгали какие-то чертики, что меня вновь окатило страхом давешней прозекторской. Что-то было в ее голосе большее, гораздо большее и угрожающее, нежели это нелепое заявление о запрете пить.

- Я должен вам сообщить, - решил я пропустить мимо ушей это идиотское «теперь совсем и нельзя» (я ведь и во сне оставался убежденным пьяницей), - что миссия моя, как вы назвали это странное, надо признать, поручение, окончилась ничем. Котенка они еще не получили, но, имейте ввиду, – больше я туда не поеду.
- Ну почему же ничем? - зловеще улыбнулась начальница и присела на соседний стул, как-то совсем уж из ряда вон фамильярно потрепав меня по щеке костлявой своей рукой. – И конечно же поедешь. Миссия твоя прошла весьма успешно, как мне доложили, и теперь ты совершенно бесценный для фирмы экземпляр.

     От этого «экземпляр» тревога моя пополам с негодованием стала вновь нарастать во мне резонансной дугой; вновь всплыли в памяти все эти унижения и ощущения и вновь захотелось изнасиловать ее с особым цинизмом. Однако я сдержался и поднес рюмку ко рту, с целью выпить, а потом еще и еще, чтобы напиться сегодня до, что называют, «мордой в салат», но она вдруг с силой выбила мою рюмку, что та полетела на пол, где закрутилась сумасшедшим волчком.

- Ты не смеешь! – прошипела она змеей. – Ты слишком теперь дорог мне!

     То, что это не было признанием в давнишней испепеляющей тайной любви, для меня было натурально ясно, но даже если бы это было и так, то гадливость от подобного предположения явилась бы ничем против того, что я услышал дальше.

- Если ты думаешь, что не привез мне мою кошечку, то ты, дурачок мой, глубоко заблуждаешься. Настолько глубоко заблуждаешься, насколько глубоко сейчас зреет в твоей сигмовидной ободочной кишке ее эмбрион. Тебе выпала великая миссия - выносить и родить уникальное творение генной инженерии на земле. Эта порода сделает меня самой богатой женщиной планеты, ну а тебя, бесценный мой, Нобелевским лауреатом, - выпила она шампанское залпом. - Посмертно правда, - с какой-то дьявольской улыбкой добавила она и снова потрепала меня по щеке, - па-па-ша.

     То, что произошло дальше, было неподвластно моему рассудку, ибо тот погрузился в полное, тотальное затмение. Я схватил начальницу за горло обеими руками, повалил на стол, на салаты, балык и трюфели и начал душить, не театрально как бы придушивать, а именно с целью убить до смерти. Сослуживцы все оторопели, никто и не двинулся с места, то ли от неожиданности, а, может, и от подспудного пожелания мне успеха. Но…, похоже, этого кто-то ожидал. Меня тут же подхватили и скрутили два дюжих молодца не из наших, один мне даже показался знакомым – тем самым Вергилием из таинственной клиники. Дальше – тишина…

     Я не ошибался на счет Вергилия. Очнувшись, но еще не открыв глаза, уже только по омерзительному запаху медицинской чистоты я догадался, что вновь нахожусь на той дьявольской «ферме». Усилием воли разжавши веки, я увидел перед собой белый потолок; комната тоже была абсолютно белой; одет я был в белый балахон до пят; белья моего на мне не ощущалось, зато был подвязан натурально огромных размеров подгузник. События последних часов, всего этого кошмарного дня с трудом перекатывались в голове, будто тяжелые валуны в цилиндре камнедробилки. Одна стена в комнате оказалась стеклянной. Я подошел к ней и… Никогда не бывает настолько плохо, чтобы потом не было еще хуже. Комната находилась на втором этаже, а там, внизу…, о ужас! На окровавленных койках, стоя на четвереньках, корчились в конвульсиях какие-то женщины…, или мужчины…, лица их были настолько искажены болью, что невозможно было сказать определенно про половую принадлежность. Стекло конечно чуть гасило звук, но содержание их криков было отчетливо и понятно, - они умоляли убить их, лишь бы прекратились их страдания. Меж ними ходили санитары в халатах и масках, время от времени заглядывали несчастным в промежности и успокаивали: «Конечно убьем, совсем немножко потерпеть осталось. Убьем, когда родите». Кровь отхлынула от моей головы, покинула мои конечности, я попятился и рухнул на мою койку, свернулся эмбрионом и… заплакал. Слезы лились рекою, без всхлипываний и придыханий, казалось, столько воды и не бывает в человеке, как вдруг…, что-то там, внутри меня, в той части моего тела, которую именуют задом, зашевелилось, вроде даже перевернулось, мягко ткнуло меня лапкой в пах и…, и тут я взвыл диким воем раненой волчицы. Взвыл и… проснулся от собственного воя… Подушка, простыня, пододеяльник – все насквозь мокрое, но это точно были слезы и ничто другое, потолок белый, стены… Ф-фу-х-х! Стены, хвала Спасителю, - мои, серые, прокопченные сигаретным дымом; вон стол, вон кресло, часы на стене… Святые апостолы! Это всего лишь сон!

     М-да… Жаль… Было время, когда вроде увлекся психоанализом, почитал чуть Фрейда, чуть Адлера, Юнга, Бёрна… Врачей скучно читать (впрочем, как и философов), в общем, «как женщин, он оставил книги, и полку, с пыльной их семьей, задернул траурной тафтой», не то вмиг разгадал бы, что бы могло сие значить. Карл Юнг называл сон столбовою дорогой в бессознательное, но ежели бессознательное, это то, откуда сознание наше является на свет и куда возвращается по смерти, то лучше бы мы жили вечно, ибо за пределами разума – кромешный ад и никакого рая. Черт с ними, с параноидальными кошмарами стареющего пьяницы-философа, но оглянись, добрый читатель мой, на свои сны. Много там от рая?.. Самое паршивое, что если в имманентной жизни у нас есть хоть иллюзия, будто мы как-то можем влиять на свою судьбу, то в настоящей, трансцендентной реальности, реальности снов ничто нам неподвластно, а властвует там лишь один санитар – проктолог по имени Бог. Наугад, иль по заранее продуманному плану он внедряет в нашу параректальную область, которую мы извинительно именуем душою, чего только ему не придумается, а после выпивает бокал шампанского и ждет, чего там такое выйдет из человечьего, хм, кишечного тракта, точнее, из кишечного тракта человечества. Гляди вон – Гитлер из зада вылупился; а тут, смотри-смотри, Исаак Ньютон вроде получился; а вон, ангелы небесные! – Елена Троянская! В общем, как сказала еще одна жертва экспериментальной проктологии:

     И опыт, сын ошибок трудных,
     И гений, парадоксов друг,
     И случай, бог изобретатель.
Рейтинг: +1 211 просмотров
Комментарии (1)
Влад Устимов # 19 ноября 2014 в 19:48 0
Чего только не приснится спьяну!
Популярная проза за месяц
148
127
126
102
101
100
99
99
94
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
81
81
81
80
80
79
79
78
78
78
77
77
75
72
68
62
56