Былое

24 февраля 2014 - Николай Загумёнов
  Я постоянно ловлю себя на том, что последнее время все чаще вспоминаю тебя, думаю о тебе, и больше всего о времени, когда ты был маленьким. Ты был у нас поздним ребенком, а сейчас тебе уже тридцать, у самого есть сын, но вспоминаешь ли ты то время – не знаю.
       Не знаю, помнишь ли ты как мы с тобой ходили в лес - не в парк, а в настоящий, большой лес, когда ездили к бабушке. Тебе исполнилось тогда пять лет, и ты впервые со мной летел на самолете, мне было интересно смотреть на выражение твоего лица, когда поднимался самолет. Ты никак не мог понять, куда уплывала земля, а люди становились все меньше и меньше, и потом исчезли вовсе.
       Тогда все было впервые: я в первый раз взял тебя на охоту, ты впервые услышал выстрел и увидел, как упала подбитая птица, а как внимательно ты разглядывал крупные шишки, грибы, листья, деревья и постоянно спрашивал – отчего это так, и зачем здесь это. Я тебе объяснял, какие грибы можно есть, а какие нет, и почему осенью опадают листья с деревьев, как зимуют медведи и ежи и многое другое. Ты подолгу смотрел то на муравейник, то на пни усеянные опятами все тебе было интересно, и в том, как ты, спрашивал, растягивая слова, будто заигрывая, я чувствовал твою благодарность, она была в твоих больших, полных добра и восхищения глазах. Ты уставал, и тогда я нес тебя на руках. Я не знаю, вспоминаешь ли ты это когда-нибудь?
       Разве можно забыть зимние деревенские дни, когда запряженная в санки огромная соседская собака несла тебя по сугробам, резко поворачивала, и тогда ты с радостным криком вываливался из саней в снег. Я бежал к тебе усаживал вновь и так до безумного детского восторга, когда смех до икоты, изнеможения.
       А помнишь ли, что твоей любимой игрой были маленькие самолетики, которые я покупал тебе, вместе собирая их, клеили, а ты, сидя на стуле за столом, поднимал то один, то второй самолетик, изображая рев мотора, и порой с диким восторгом сталкивал их над головой. Что тогда творилось с тобой! Ты в упоении устраивал настоящие воздушные бои, разбивая «своих и врагов», сломанные крылья, винты и фюзеляжи были разбросаны по комнате. Иногда я наказывал тебя за это – я подвязывал все самолеты к натянутой под потолком струне и мы подолгу не разговаривали с тобой. Ты тогда уединялся, нарочито равнодушно и небрежно листал попавшуюся на глаза книжку, недовольный что-то бубнил себе под нос, но упорно не желал просить прощения. Я громко заводил разговор о том, например, что придется нам с мамой одним пойти в зоопарк, и тогда ты, с выражением полного безразличия, не глядя в нашу сторону, мог сказать, - Ну и, пожалуйста, я уже был там... Мое терпение имело предел, но ты не хотел сдаваться. Еще с минуту ты ходил бесцельно по комнате, готовый разрыдаться, и вот твое сердце, наконец, не выдерживало напряжения, рвалось на части, и ты бросался ко мне. Крупные слезы мольбы и страдания текли по твоим щекам, капали на мою рубашку, лицо, и я чувствовал, как колотится маленькое твое сердце, и тогда уже мне становилось нестерпимо больно за собственное упрямство и бездушие. В этот момент примирения я готов был на все, что бы ты не попросил. Помнишь ли ты эти минуты, или давно уже все забыл?        
       Однажды я тебя сильно отшлепал. Как-то, мы вышли с тобой на улицу, я держал тебя за руку и вдруг, ты вырвался и резко метнулся перед самой машиной на ту сторону. Я не успел даже крикнуть, как послышался страшный визг тормозов, чей-то крик, у меня в эту секунду что-то оборвалось внутри. Когда я открыл глаза, ты спокойно стоял на той стороне улицы. Не приходя в себя, я бросился к тебе и с криком о том, что – разве я помню, что я кричал -  сильно шлепал тебя, а ты молча терпел. Немного успокоившись, я опустился перед тобой на корточки, ты вдруг увидел мои полные слез глаза, обхватил меня крепко за шею, и долго целовал мое лицо… Мы плакали с тобой как взрослые мужчины, молча, крепко обнявшись, и пообещали никогда об этом не вспоминать, словно этого не было совсем.
       Ты вероятно уже не помнишь, как однажды гуляя возле дачи, мы с тобой вышли на большую поляну - был прекрасный летний день. Я уверен, что так бывает почти со всеми, когда сознание словно притупляется и ты во власти всего, что тебя окружает - чистого неба, щебетанья птиц, запаха трав и цветов, всего вокруг, чувствуешь какое то блаженство, исходящее ото всего. Вот именно это, почувствовал и я, упав в траву, не мог надышаться землей ее запахом и у меня невольно выступили слезы, ты увидел их и спросил, почему я плачу. Я ответил тебе, что это от радости, тогда ты тоже плюхнулся в траву лицом и прошептал мне, - Я тоже хочу плакать от радости. Мне стало так легко, и я понял одну простую вещь - пока ты способен на такие слезы, то ты будешь добрым и отзывчивым ко всему живому. Помнишь ли ты это? 
         
            

© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0195047

от 24 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0195047 выдан для произведения:   Я постоянно ловлю себя на том, что последнее время все чаще вспоминаю тебя, думаю о тебе, и больше всего о времени, когда ты был маленьким. Ты был у нас поздним ребенком, а сейчас тебе уже тридцать, у самого есть сын, но вспоминаешь ли ты то время – не знаю.
       Не знаю, помнишь ли ты как мы с тобой ходили в лес - не в парк, а в настоящий, большой лес, когда ездили к бабушке. Тебе исполнилось тогда пять лет, и ты впервые со мной летел на самолете, мне было интересно смотреть на выражение твоего лица, когда поднимался самолет. Ты никак не мог понять, куда уплывала земля, а люди становились все меньше и меньше, и потом исчезли вовсе.
       Тогда все было впервые: я в первый раз взял тебя на охоту, ты впервые услышал выстрел и увидел, как упала подбитая птица, а как внимательно ты разглядывал крупные шишки, грибы, листья, деревья и постоянно спрашивал – отчего это так, и зачем здесь это. Я тебе объяснял, какие грибы можно есть, а какие нет, и почему осенью опадают листья с деревьев, как зимуют медведи и ежи и многое другое. Ты подолгу смотрел то на муравейник, то на пни усеянные опятами все тебе было интересно, и в том, как ты, спрашивал, растягивая слова, будто заигрывая, я чувствовал твою благодарность, она была в твоих больших, полных добра и восхищения глазах. Ты уставал, и тогда я нес тебя на руках. Я не знаю, вспоминаешь ли ты это когда-нибудь?
       Разве можно забыть зимние деревенские дни, когда запряженная в санки огромная соседская собака несла тебя по сугробам, резко поворачивала, и тогда ты с радостным криком вываливался из саней в снег. Я бежал к тебе усаживал вновь и так до безумного детского восторга, когда смех до икоты, изнеможения.
       А помнишь ли, что твоей любимой игрой были маленькие самолетики, которые я покупал тебе, вместе собирая их, клеили, а ты, сидя на стуле за столом, поднимал то один, то второй самолетик, изображая рев мотора, и порой с диким восторгом сталкивал их над головой. Что тогда творилось с тобой! Ты в упоении устраивал настоящие воздушные бои, разбивая «своих и врагов», сломанные крылья, винты и фюзеляжи были разбросаны по комнате. Иногда я наказывал тебя за это – я подвязывал все самолеты к натянутой под потолком струне и мы подолгу не разговаривали с тобой. Ты тогда уединялся, нарочито равнодушно и небрежно листал попавшуюся на глаза книжку, недовольный что-то бубнил себе под нос, но упорно не желал просить прощения. Я громко заводил разговор о том, например, что придется нам с мамой одним пойти в зоопарк, и тогда ты, с выражением полного безразличия, не глядя в нашу сторону, мог сказать, - Ну и, пожалуйста, я уже был там... Мое терпение имело предел, но ты не хотел сдаваться. Еще с минуту ты ходил бесцельно по комнате, готовый разрыдаться, и вот твое сердце, наконец, не выдерживало напряжения, рвалось на части, и ты бросался ко мне. Крупные слезы мольбы и страдания текли по твоим щекам, капали на мою рубашку, лицо, и я чувствовал, как колотится маленькое твое сердце, и тогда уже мне становилось нестерпимо больно за собственное упрямство и бездушие. В этот момент примирения я готов был на все, что бы ты не попросил. Помнишь ли ты эти минуты, или давно уже все забыл?        
       Однажды я тебя сильно отшлепал. Как-то, мы вышли с тобой на улицу, я держал тебя за руку и вдруг, ты вырвался и резко метнулся перед самой машиной на ту сторону. Я не успел даже крикнуть, как послышался страшный визг тормозов, чей-то крик, у меня в эту секунду что-то оборвалось внутри. Когда я открыл глаза, ты спокойно стоял на той стороне улицы. Не приходя в себя, я бросился к тебе и с криком о том, что – разве я помню, что я кричал -  сильно шлепал тебя, а ты молча терпел. Немного успокоившись, я опустился перед тобой на корточки, ты вдруг увидел мои полные слез глаза, обхватил меня крепко за шею, и долго целовал мое лицо… Мы плакали с тобой как взрослые мужчины, молча, крепко обнявшись, и пообещали никогда об этом не вспоминать, словно этого не было совсем.
       Ты вероятно уже не помнишь, как однажды гуляя возле дачи, мы с тобой вышли на большую поляну - был прекрасный летний день. Я уверен, что так бывает почти со всеми, когда сознание словно притупляется и ты во власти всего, что тебя окружает - чистого неба, щебетанья птиц, запаха трав и цветов, всего вокруг, чувствуешь какое то блаженство, исходящее ото всего. Вот именно это, почувствовал и я, упав в траву, не мог надышаться землей ее запахом и у меня невольно выступили слезы, ты увидел их и спросил, почему я плачу. Я ответил тебе, что это от радости, тогда ты тоже плюхнулся в траву лицом и прошептал мне, - Я тоже хочу плакать от радости. Мне стало так легко, и я понял одну простую вещь - пока ты способен на такие слезы, то ты будешь добрым и отзывчивым ко всему живому. Помнишь ли ты это? 
         
            
Рейтинг: 0 202 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
174
Осенний поцелуй... 30 сентября 2017 (Анна Гирик)
140
138
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
112
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
105
101
101
98
97
95
94
93
93
90
89
89
84
84
84
83
81
78
77
75
61
52
50