Сказка о закате

            Море не бесновалось. За день оно уже устало, само измучилось от своей бесконечной энергии, которую некуда было деть, которая не убывала и которая возвращалась со старыми волнами. Море не бесновалось. Оно лениво подёргивало поверхность, напоминая о себе, о бесконечной своей силе и древности. Оно изленилось к этому часу, а может быть ему нравилось, в какие причудливые, нежно-розовые, алые и желтоватые отблески его выкрасило солнце.
            Может быть ему всё это и правда нравилось. Море превратилось в причудливый ковёр, живой, безумно красивый, притягивающий взгляд, переливающийся множеством оттенков и цветов. Особенная ценность этого разноцветья была в том, что все цвета, отражённые и подхваченные морем, имели особенный перламутровый перелив. Ни один художник не мог бы повторить в полной мере той красоты и кокетства красок! Впрочем, художник тоже человек, он мог бы запомнить эту красоту и потратить всю свою жизнь на то, чтобы передать свои чувства – восторг, бесконечное восхищение и трепет… и что-то ещё, то неуловимое, что не даёт забыть, что море древнее, и в море зародилась жизнь, и в море жизнь сойдёт.
– Ты опаздываешь! – у моря нельзя было говорить громко, не так, не у таких цветов. Но Первая посмела. В её голосе не было раздражения, лишь насмешка, горькая насмешка и самоуверенность, от которой, впрочем, скоро не останется и следа.
– Я не опаздываю, я даю тебе привыкнуть, – я не хочу поддаваться на провокацию, не хочу говорить, что прихожу строго по расписанию, что торопиться уж ей-то некуда. Я могу всё это сказать, но для чего? Она это и сама знает, ведь много-много лет назад она и сама пришла сюда. И наверное ей тоже сказали, что она опоздала.
– Привыкнуть? – Первая стихает, вся её самоуверенность – это лишь маска. К этому нельзя привыкнуть, и в этом весь фокус. Можно бесконечно убеждать себя в том, что ты уже ничего не боишься, что ты уже изведал всё в этом мире и готов идти в другой, но наступает момент, когда дверь вот-вот распахнётся, и что же? И оказывается, что ты готов и на пороге постоять.  – Думаешь, мне удалось привыкнуть?
            Я не знаю и только пожимаю плечами.
– Здесь красиво. Мне нравится.
– Можешь начинать привыкать, – советует Первая, – ведь и ты будешь на моём месте!
            Она злорадствует. Злорадствовать, это, конечно, по-людски, но почему-то это свойственно и нам. Может быть мы переобщались с людьми, а может быть и правда так легче переносить всю несправедливость, ведь мир остаётся, остаётся море, остаётся, солнце, конечно, садится – мы всегда делаем это на закате, но ведь оно назавтра встанет, так что тоже не считается.
            Первая злорадствует, но я ей не внимаю. Точно так она сама не внимала много-много лет назад, когда пришла за другой Первой на этот же самый берег.
– Думаешь, с тобой будет иначе? – Первая злится, бессильная злость хуже ржавого железа в душе.  Хочется кусаться, а не прокусить. Она ищет слабое место, точно так, как однажды, наверное, и в ней самой его искали. – Думаешь, тебя оставят?
– Не оставят, – соглашаюсь я. – Никто никого не оставляет. Всё конечно.
            Даже то, что люди называют бесконечностью имеет свою точку схода. Они просто счастливы и не могут её узреть.
            Всё конечно, но прелесть моего положения в том, что я молода. По меркам людского мира, это, разумеется, шутка. Но по нашим меркам я молода и я могу позволить себе равнодушное – да когда это ещё будет!
            И я позволяю себе это, глядя в её бесцветное лицо. Моё будет таким же. Сейчас мне легко улыбаться, кривить губы в презрительной усмешке. Но когда я буду на её месте, всё это будет даваться мне с трудом. Но опять же – когда это ещё будет-то?
– И за тобой придут! – цедит Первая, недовольная тем, что я принимаю всё на будущее, далёкое своё будущее.
– Придут, – соглашаюсь я и обещаю про себя, что уж я-то, не сомневайтесь, буду вести себя по-другому! Я не буду пытаться укусить!
            Наверное, это смешно. Наверное, и Первая обещала себе также. Но время идёт, и за ним не поспеешь. Время идёт, и берег встречает всех нас одинаково. Может быть, это тоже людское влияние, это наше: «я буду лучше!»
            Нелепое, слабое желание быть сильнее.  Но нельзя быть сильнее природы. Мы её часть, а часть не может одолеть целое.
– Время твоё выйдет быстро! – Первая отворачивается от меня с ненавистью. Ей остаётся меня только ненавидеть. Я моложе, я проживу ещё какую-то эпоху, я увижу то, что ей казалось рутинным и набившим оскомину, но теперь – желанным!
            Она обещает мне это, это её напутствие. Но что я могу сказать в ответ? Взмолиться? Это глупо, время не зависит от неё, и она не может повлиять на его ход, а значит просить её – это просто тратить то самое, обещанное на короткий срок, время. Ругаться? Это глупо. Она и без того несчастна. Кусаются не от хорошей жизни. Кусаются не от того, что берег красив. Так зачем обострять последние мгновения? Утешить? Так мы никогда не были утешителями. Наша сама суть дана в успокоение, но в словах мы ужасно нелепы, даже с людьми не всегда говорим, если сказать нам нечего. Они любят спрашивать о боге и дьяволе, про рай и ад, а мы про это не сильно-то и знаем. Люди полагают нас всезнающим и сильным существом, когда единым, когда многоликим, но они не предполагают даже, что знаний у нас не больше, чем у них о мире.
            Что я ещё могу? Сказать, что я не виновата? Что не я определяю срок? Я, мол, только исполнитель…
            Так Первая это знает. Она тоже не определяет срок, она тоже только исполнитель. Но каждому исполнителю приходит пора закончить свою историю. И я здесь для того, чтобы это сделать.
– Ненавижу! – выплёвывает Первая. – Всё это ненавижу! Работала, трудилась, верила… я была незаменима, знаешь? Я была единственной!
            Она кричит. Она знает, что её крик потонет в ленивом раскидистом море. Но она кричит, потому что это единственное, что она ещё может сделать.
– Ты не была единственной, – напоминаю я, – мы просто не встречаем друг друга пока у одной из нас не выйдет время.
            Нас много… очень много, иначе мы бы не успевали. И мы не нужны друг другу, мы больше нужны людям, а они нужны нам. И это странная зависимость не включает себе подобных.
– Я не хочу…– признаётся Первая. Маска разбита. Уродливое бесцветное лицо, измождённое страданиями и высушенное чужим горем, проступает. Она опускается на золотистый мягкий песок. Прямо как есть – в чёрном балахоне, в котором так долго кошмарила людской мир.
– Наши желания ничего не значат, – я сажусь рядом, – море может быть тоже не хочет быть здесь. Но оно будет здесь ещё долгие-долгие эпохи. И оно ничего не сделает с этим. И ты ничего не сделаешь с собой. И с миром. И с порядком.
– Я не хочу… – глухо повторяет Первая, – я ужасно не хочу. Я думала, что готова, ведь я столько раз провожала других к порогу! Но оказывается, это страшно. Я не могу сделать шаг.
– Тебе не придётся делать шаг в неизвестность, в отличие от людей. Они не знают, что их ждёт – пустота или вечная жизнь. Мы с тобой тоже не знаем, но мы знаем, что есть нечто большее, а нечто большее уже исключает пустоту.
            Я ловлю себя на том, что и сама любуюсь морем и тем разноцветьем солнечных лучей, что щедро отражаются в его водах.
– Я думала, мне хватит времени, чтобы насмотреться, – признаётся Первая, – но нет. Оказывается, времени никогда не хватит.
– Никогда, – подтверждаю я, – именно поэтому люди и придумали вечность. Там, мол, не надо торопиться. Они мечтают о мире, где времени нет совсем.
– Тогда почему они боятся смерти? – улыбается Первая. Она улыбается по-настоящему. Это не хищный оскал, не усмешка. Это слабая улыбка. Последняя улыбка. Солнце всё ниже и ниже, и скоро оно закончит свой путь.
– Потому что люди и сами знают, что те ещё сказочники. А ещё боятся своих же желаний, – я не знала что ещё сказать.
            В молчании наших мыслей продолжало жить море. Оно плескало, напоминало о себе, переливалось множеством цветов…
– Интересно, это больно? – спрашивает Первая и я даже вздрагиваю, забыв про её существование. Забавно, она ещё здесь, а я уже с ней не считаюсь.
– Что? Умирать? – уточняю я.
– Да, – подтверждает Первая, – ведь мы сами забираем, но знаем ли мы какова смерть на вкус?
– Солёная, как слёзы. Сладкая как освобождение. Пепел, как безысходность, – я не знаю что ей сказать. Она не нуждается в утешении. Она нуждается в диалоге. В последнем диалоге.
– Это не горе, это не освобождение и не безысходность, – медленно размышляет она, – это как сожаление о том, что я больше не увижу моря. И вообще ничего не увижу. И это страх о том, что меня ждёт что-то неизведанное. И ещё это предвкушение, ведь есть оно – неизведанное.
            Она сидит на песке и делает вид, что не замечает как я встаю. Солнце уже касается воды. Совсем немного и оно потонет, на небе значительно темнеет, меняется и водный перелив. Исчезает перламутровый блеск, исчезает нежно-розовый и красноватый с жёлтым, ползёт что-то более страшное, темно-красное, почти чёрное. Может быть, это наши тени? Тень смерти всегда стоит над миром, а море – это ведь тоже часть мира.
            Может быть, оно иссохнет однажды?
– Здесь красиво, – говорит Первая, – слишком красиво, чтобы собраться с духом. Если бы это было в другом месте, было бы лучше. Будь это в пустоте, или в серой пустыне, или среди руин… там, где мы много раз настигали людские жизни, да, так было бы проще.
– Или в больничной койке, или среди пожарища, или среди голодного неурожайного года, – подхватываю я, – но это происходит здесь. Это всегда происходит здесь.
– Потому что красиво? – она смеётся, совсем звонко и не похоже даже на себя. – Странная забота, не находишь?
– Это не забота, это красота. И награда. Последняя награда. И кара, последняя в своём роде. Мы делаем тяжёлую, неблагодарную, но нужную работу. Мы не милосердны, мы жестоки, но ничего не можем изменить. Это наследие, которое нам не принадлежит, которое мы видим, и которое не касается нас. Оно останется другим. И было у других.
            Первая слушает, не перебивая.
– Красиво, – говорит она без иронии, – сама думала об этом? Так тебе ещё рано.
– Не думала, – возражаю я, – забирала одного философа. Он меня чуть в себе не разуверил. Сказал, что смерти нет, и предложил взглянуть в зеркало. А мы ж там не отражаемся. Он же сказал, что это и есть доказательство того, что нас нет.
– И что было?
– Язык ему завернула, – признаюсь я мрачно, не хотелось бы рассказывать подобное, но кому она уже поведает? Ну сдали у меня нервы, бывает!
– Надо было вырвать, – замечает Первая, – вдруг он еще кого разуверить решит?
– Тот, кто захочет разуверить, и без языка справится, – я подбираю к себе поближе своё орудие. Первая усиленно делает вид, что не замечает мох движений. Неужели отрицание, даже такое вот, нарочитое, даёт какое-то облегчение? Неужели это выход?
– Всё равно тут здорово, и обидно, – Первая дышит шумно, глубоко.
            Ей не нужен воздух. Никогда не был нужен, но это её последний шанс вдохнуть.
            А солнце уже не здесь. Оно умерло, чтобы воскреснуть снова. А Первой воскреснуть уже не придётся.
– Пора, – напоминаю я коротко.
– Минуту, – просит Первая, даже не взглянув, – я… я не могу.
– Пора! – повторяю я уже громче. В моём голосе злые стальные нотки. Сопротивление бесполезно. Бывают упорные и горделивые. Они всё равно умрут. И я напоминаю об этом Первой.
– Дай же мне хоть минуту! – молит Первая, соизволив взглянуть на меня.
– Ты сказала, что я опоздала, – напоминаю я, – Пора.
            Она вздрагивает. Руки бессильно болтаются словно плети. Она знает, что бесполезно. Мы забираем всех. Всегда забираем. С нами бесполезно торговаться, с нами не стоит вести переговоры, нам ничего не нужно, потому что нам негде этого даже хранить.
– Здесь красиво, слишком красиво, – шепчет Первая и закрывает глаза.
            Как трусливо. Перед лицом вечности это слишком трусливо, но я не буду её осуждать. Тех, кто умирает, нельзя судить. Они искупают свои преступления. Дальше не моё судилище.
– Не дёргайся, – советую я напоследок. – У меня рука лёгкая, так что всё будет быстро, главное, не дёргайся.
            Она не кивает, только дышит, глубоко и шумно дышит, готовится из последних сил, сохраняет мужество их последних сил. Сегодня она ещё Первая, но солнце село, её срок давно вышел и солнце отмерило последний её день. Она больше не Первая. Она никто. Она уходит туда, куда уходят и другие умершие. Теперь Первой буду я. Пока, конечно, ко мне тоже не придут…
– Не дёргайся, – я уже не советую, я прошу. Я не люблю грязь. Я не хочу осквернять этот берег последней чернотой.
            Она не реагирует, дышит тихонько, боится, что каждый вдох будет последним. Раз, другой…
            Последний вдох срывается недоверчиво и со странным всхлипом. Мгновение – всё кончено. Море вздрагивает, ленится, живёт, а тело Первой уже тлеет, сражённое приговором и мной.
            Море свидетель нам, но кто кроме него? Да и на памяти моря были вещи похуже, чем наши тихие пересменки.
            Я ухожу быстро, боюсь оставаться, боюсь теней моих предшественниц, которые, знаю, проступают в темноте, освещенные лунным светом, и тянут руки к каждому, кто оказывается здесь не в своё время.
            Моё время ещё не пришло. Я очередная Смерть, и у меня ещё есть возможность служить, видеть, чувствовать, пока и мой срок не выйдет и я не окажусь среди них.
            Я иду быстро, почти бегу. Они меня не догонят, они живут лишь на этом берегу. Но мне страшно, и это тоже зараза, подхваченная от людей. Только выбравшись на безопасное расстояние, я перехожу на спокойный, ленивый шаг.
            Я смерть, я властвую, я иду. Буду идти до своего заката, до последнего заката на берегу своего моря.
 

© Copyright: Анна Богодухова, 2026

Регистрационный номер №0547946

от Сегодня в 06:10

[Скрыть] Регистрационный номер 0547946 выдан для произведения:             Море не бесновалось. За день оно уже устало, само измучилось от своей бесконечной энергии, которую некуда было деть, которая не убывала и которая возвращалась со старыми волнами. Море не бесновалось. Оно лениво подёргивало поверхность, напоминая о себе, о бесконечной своей силе и древности. Оно изленилось к этому часу, а может быть ему нравилось, в какие причудливые, нежно-розовые, алые и желтоватые отблески его выкрасило солнце.
            Может быть ему всё это и правда нравилось. Море превратилось в причудливый ковёр, живой, безумно красивый, притягивающий взгляд, переливающийся множеством оттенков и цветов. Особенная ценность этого разноцветья была в том, что все цвета, отражённые и подхваченные морем, имели особенный перламутровый перелив. Ни один художник не мог бы повторить в полной мере той красоты и кокетства красок! Впрочем, художник тоже человек, он мог бы запомнить эту красоту и потратить всю свою жизнь на то, чтобы передать свои чувства – восторг, бесконечное восхищение и трепет… и что-то ещё, то неуловимое, что не даёт забыть, что море древнее, и в море зародилась жизнь, и в море жизнь сойдёт.
– Ты опаздываешь! – у моря нельзя было говорить громко, не так, не у таких цветов. Но Первая посмела. В её голосе не было раздражения, лишь насмешка, горькая насмешка и самоуверенность, от которой, впрочем, скоро не останется и следа.
– Я не опаздываю, я даю тебе привыкнуть, – я не хочу поддаваться на провокацию, не хочу говорить, что прихожу строго по расписанию, что торопиться уж ей-то некуда. Я могу всё это сказать, но для чего? Она это и сама знает, ведь много-много лет назад она и сама пришла сюда. И наверное ей тоже сказали, что она опоздала.
– Привыкнуть? – Первая стихает, вся её самоуверенность – это лишь маска. К этому нельзя привыкнуть, и в этом весь фокус. Можно бесконечно убеждать себя в том, что ты уже ничего не боишься, что ты уже изведал всё в этом мире и готов идти в другой, но наступает момент, когда дверь вот-вот распахнётся, и что же? И оказывается, что ты готов и на пороге постоять.  – Думаешь, мне удалось привыкнуть?
            Я не знаю и только пожимаю плечами.
– Здесь красиво. Мне нравится.
– Можешь начинать привыкать, – советует Первая, – ведь и ты будешь на моём месте!
            Она злорадствует. Злорадствовать, это, конечно, по-людски, но почему-то это свойственно и нам. Может быть мы переобщались с людьми, а может быть и правда так легче переносить всю несправедливость, ведь мир остаётся, остаётся море, остаётся, солнце, конечно, садится – мы всегда делаем это на закате, но ведь оно назавтра встанет, так что тоже не считается.
            Первая злорадствует, но я ей не внимаю. Точно так она сама не внимала много-много лет назад, когда пришла за другой Первой на этот же самый берег.
– Думаешь, с тобой будет иначе? – Первая злится, бессильная злость хуже ржавого железа в душе.  Хочется кусаться, а не прокусить. Она ищет слабое место, точно так, как однажды, наверное, и в ней самой его искали. – Думаешь, тебя оставят?
– Не оставят, – соглашаюсь я. – Никто никого не оставляет. Всё конечно.
            Даже то, что люди называют бесконечностью имеет свою точку схода. Они просто счастливы и не могут её узреть.
            Всё конечно, но прелесть моего положения в том, что я молода. По меркам людского мира, это, разумеется, шутка. Но по нашим меркам я молода и я могу позволить себе равнодушное – да когда это ещё будет!
            И я позволяю себе это, глядя в её бесцветное лицо. Моё будет таким же. Сейчас мне легко улыбаться, кривить губы в презрительной усмешке. Но когда я буду на её месте, всё это будет даваться мне с трудом. Но опять же – когда это ещё будет-то?
– И за тобой придут! – цедит Первая, недовольная тем, что я принимаю всё на будущее, далёкое своё будущее.
– Придут, – соглашаюсь я и обещаю про себя, что уж я-то, не сомневайтесь, буду вести себя по-другому! Я не буду пытаться укусить!
            Наверное, это смешно. Наверное, и Первая обещала себе также. Но время идёт, и за ним не поспеешь. Время идёт, и берег встречает всех нас одинаково. Может быть, это тоже людское влияние, это наше: «я буду лучше!»
            Нелепое, слабое желание быть сильнее.  Но нельзя быть сильнее природы. Мы её часть, а часть не может одолеть целое.
– Время твоё выйдет быстро! – Первая отворачивается от меня с ненавистью. Ей остаётся меня только ненавидеть. Я моложе, я проживу ещё какую-то эпоху, я увижу то, что ей казалось рутинным и набившим оскомину, но теперь – желанным!
            Она обещает мне это, это её напутствие. Но что я могу сказать в ответ? Взмолиться? Это глупо, время не зависит от неё, и она не может повлиять на его ход, а значит просить её – это просто тратить то самое, обещанное на короткий срок, время. Ругаться? Это глупо. Она и без того несчастна. Кусаются не от хорошей жизни. Кусаются не от того, что берег красив. Так зачем обострять последние мгновения? Утешить? Так мы никогда не были утешителями. Наша сама суть дана в успокоение, но в словах мы ужасно нелепы, даже с людьми не всегда говорим, если сказать нам нечего. Они любят спрашивать о боге и дьяволе, про рай и ад, а мы про это не сильно-то и знаем. Люди полагают нас всезнающим и сильным существом, когда единым, когда многоликим, но они не предполагают даже, что знаний у нас не больше, чем у них о мире.
            Что я ещё могу? Сказать, что я не виновата? Что не я определяю срок? Я, мол, только исполнитель…
            Так Первая это знает. Она тоже не определяет срок, она тоже только исполнитель. Но каждому исполнителю приходит пора закончить свою историю. И я здесь для того, чтобы это сделать.
– Ненавижу! – выплёвывает Первая. – Всё это ненавижу! Работала, трудилась, верила… я была незаменима, знаешь? Я была единственной!
            Она кричит. Она знает, что её крик потонет в ленивом раскидистом море. Но она кричит, потому что это единственное, что она ещё может сделать.
– Ты не была единственной, – напоминаю я, – мы просто не встречаем друг друга пока у одной из нас не выйдет время.
            Нас много… очень много, иначе мы бы не успевали. И мы не нужны друг другу, мы больше нужны людям, а они нужны нам. И это странная зависимость не включает себе подобных.
– Я не хочу…– признаётся Первая. Маска разбита. Уродливое бесцветное лицо, измождённое страданиями и высушенное чужим горем, проступает. Она опускается на золотистый мягкий песок. Прямо как есть – в чёрном балахоне, в котором так долго кошмарила людской мир.
– Наши желания ничего не значат, – я сажусь рядом, – море может быть тоже не хочет быть здесь. Но оно будет здесь ещё долгие-долгие эпохи. И оно ничего не сделает с этим. И ты ничего не сделаешь с собой. И с миром. И с порядком.
– Я не хочу… – глухо повторяет Первая, – я ужасно не хочу. Я думала, что готова, ведь я столько раз провожала других к порогу! Но оказывается, это страшно. Я не могу сделать шаг.
– Тебе не придётся делать шаг в неизвестность, в отличие от людей. Они не знают, что их ждёт – пустота или вечная жизнь. Мы с тобой тоже не знаем, но мы знаем, что есть нечто большее, а нечто большее уже исключает пустоту.
            Я ловлю себя на том, что и сама любуюсь морем и тем разноцветьем солнечных лучей, что щедро отражаются в его водах.
– Я думала, мне хватит времени, чтобы насмотреться, – признаётся Первая, – но нет. Оказывается, времени никогда не хватит.
– Никогда, – подтверждаю я, – именно поэтому люди и придумали вечность. Там, мол, не надо торопиться. Они мечтают о мире, где времени нет совсем.
– Тогда почему они боятся смерти? – улыбается Первая. Она улыбается по-настоящему. Это не хищный оскал, не усмешка. Это слабая улыбка. Последняя улыбка. Солнце всё ниже и ниже, и скоро оно закончит свой путь.
– Потому что люди и сами знают, что те ещё сказочники. А ещё боятся своих же желаний, – я не знала что ещё сказать.
            В молчании наших мыслей продолжало жить море. Оно плескало, напоминало о себе, переливалось множеством цветов…
– Интересно, это больно? – спрашивает Первая и я даже вздрагиваю, забыв про её существование. Забавно, она ещё здесь, а я уже с ней не считаюсь.
– Что? Умирать? – уточняю я.
– Да, – подтверждает Первая, – ведь мы сами забираем, но знаем ли мы какова смерть на вкус?
– Солёная, как слёзы. Сладкая как освобождение. Пепел, как безысходность, – я не знаю что ей сказать. Она не нуждается в утешении. Она нуждается в диалоге. В последнем диалоге.
– Это не горе, это не освобождение и не безысходность, – медленно размышляет она, – это как сожаление о том, что я больше не увижу моря. И вообще ничего не увижу. И это страх о том, что меня ждёт что-то неизведанное. И ещё это предвкушение, ведь есть оно – неизведанное.
            Она сидит на песке и делает вид, что не замечает как я встаю. Солнце уже касается воды. Совсем немного и оно потонет, на небе значительно темнеет, меняется и водный перелив. Исчезает перламутровый блеск, исчезает нежно-розовый и красноватый с жёлтым, ползёт что-то более страшное, темно-красное, почти чёрное. Может быть, это наши тени? Тень смерти всегда стоит над миром, а море – это ведь тоже часть мира.
            Может быть, оно иссохнет однажды?
– Здесь красиво, – говорит Первая, – слишком красиво, чтобы собраться с духом. Если бы это было в другом месте, было бы лучше. Будь это в пустоте, или в серой пустыне, или среди руин… там, где мы много раз настигали людские жизни, да, так было бы проще.
– Или в больничной койке, или среди пожарища, или среди голодного неурожайного года, – подхватываю я, – но это происходит здесь. Это всегда происходит здесь.
– Потому что красиво? – она смеётся, совсем звонко и не похоже даже на себя. – Странная забота, не находишь?
– Это не забота, это красота. И награда. Последняя награда. И кара, последняя в своём роде. Мы делаем тяжёлую, неблагодарную, но нужную работу. Мы не милосердны, мы жестоки, но ничего не можем изменить. Это наследие, которое нам не принадлежит, которое мы видим, и которое не касается нас. Оно останется другим. И было у других.
            Первая слушает, не перебивая.
– Красиво, – говорит она без иронии, – сама думала об этом? Так тебе ещё рано.
– Не думала, – возражаю я, – забирала одного философа. Он меня чуть в себе не разуверил. Сказал, что смерти нет, и предложил взглянуть в зеркало. А мы ж там не отражаемся. Он же сказал, что это и есть доказательство того, что нас нет.
– И что было?
– Язык ему завернула, – признаюсь я мрачно, не хотелось бы рассказывать подобное, но кому она уже поведает? Ну сдали у меня нервы, бывает!
– Надо было вырвать, – замечает Первая, – вдруг он еще кого разуверить решит?
– Тот, кто захочет разуверить, и без языка справится, – я подбираю к себе поближе своё орудие. Первая усиленно делает вид, что не замечает мох движений. Неужели отрицание, даже такое вот, нарочитое, даёт какое-то облегчение? Неужели это выход?
– Всё равно тут здорово, и обидно, – Первая дышит шумно, глубоко.
            Ей не нужен воздух. Никогда не был нужен, но это её последний шанс вдохнуть.
            А солнце уже не здесь. Оно умерло, чтобы воскреснуть снова. А Первой воскреснуть уже не придётся.
– Пора, – напоминаю я коротко.
– Минуту, – просит Первая, даже не взглянув, – я… я не могу.
– Пора! – повторяю я уже громче. В моём голосе злые стальные нотки. Сопротивление бесполезно. Бывают упорные и горделивые. Они всё равно умрут. И я напоминаю об этом Первой.
– Дай же мне хоть минуту! – молит Первая, соизволив взглянуть на меня.
– Ты сказала, что я опоздала, – напоминаю я, – Пора.
            Она вздрагивает. Руки бессильно болтаются словно плети. Она знает, что бесполезно. Мы забираем всех. Всегда забираем. С нами бесполезно торговаться, с нами не стоит вести переговоры, нам ничего не нужно, потому что нам негде этого даже хранить.
– Здесь красиво, слишком красиво, – шепчет Первая и закрывает глаза.
            Как трусливо. Перед лицом вечности это слишком трусливо, но я не буду её осуждать. Тех, кто умирает, нельзя судить. Они искупают свои преступления. Дальше не моё судилище.
– Не дёргайся, – советую я напоследок. – У меня рука лёгкая, так что всё будет быстро, главное, не дёргайся.
            Она не кивает, только дышит, глубоко и шумно дышит, готовится из последних сил, сохраняет мужество их последних сил. Сегодня она ещё Первая, но солнце село, её срок давно вышел и солнце отмерило последний её день. Она больше не Первая. Она никто. Она уходит туда, куда уходят и другие умершие. Теперь Первой буду я. Пока, конечно, ко мне тоже не придут…
– Не дёргайся, – я уже не советую, я прошу. Я не люблю грязь. Я не хочу осквернять этот берег последней чернотой.
            Она не реагирует, дышит тихонько, боится, что каждый вдох будет последним. Раз, другой…
            Последний вдох срывается недоверчиво и со странным всхлипом. Мгновение – всё кончено. Море вздрагивает, ленится, живёт, а тело Первой уже тлеет, сражённое приговором и мной.
            Море свидетель нам, но кто кроме него? Да и на памяти моря были вещи похуже, чем наши тихие пересменки.
            Я ухожу быстро, боюсь оставаться, боюсь теней моих предшественниц, которые, знаю, проступают в темноте, освещенные лунным светом, и тянут руки к каждому, кто оказывается здесь не в своё время.
            Моё время ещё не пришло. Я очередная Смерть, и у меня ещё есть возможность служить, видеть, чувствовать, пока и мой срок не выйдет и я не окажусь среди них.
            Я иду быстро, почти бегу. Они меня не догонят, они живут лишь на этом берегу. Но мне страшно, и это тоже зараза, подхваченная от людей. Только выбравшись на безопасное расстояние, я перехожу на спокойный, ленивый шаг.
            Я смерть, я властвую, я иду. Буду идти до своего заката, до последнего заката на берегу своего моря.
 

 

Об одном ужине