ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Возвращение к себе (полная версия)

Возвращение к себе (полная версия)

1 февраля 2014 - Альфия Умарова
article185016.jpg


 

Конец года выдался бесснежным и теплым. Хмурое небо с плотными облаками распласталось над городом так низко, что касалось крыш высоток, сливаясь с ними в одну серую аморфную массу. Границы между полным смога эфиром и железобетонной реальностью были нечеткими, почти эфемерными и лишь угадывались в туманной дымке.

 

Блеклый декабрьский день — без яркого солнца, без хруста искрящегося снега, без румянящего щеки морозца — был бы и вовсе безрадостным, если бы не лихорадочная предпраздничная суета горожан. Казалось, она заразила всех повально, без разбора, как эпидемия гриппа. Люди, словно в горячке, брали штурмом супермаркеты, судорожно опустошая там полки с продуктами, затаривали ими холодильники, потом часами варили холодцы или заливное, пекли «Наполеоны», строгали салаты, причем, как и в прежние времена, тазиками... И всё это в предвкушении долгих дней выздоровления, когда от болезни суматошного каждодневного бега по кругу излечивает блаженное ничегонеделанье. Когда есть время отдышаться. Никуда не спешить. Спать до обеда. Гулять. Ходить в гости. Наедаться, будто впрок, всякими домашними вкусностями и валяться на диване у телевизора, переваривая и дремля…

 

Это ли не счастье?!

 

В планы Матвея Ильича Корнеева на зимние каникулы такое примитивное счастье не входило. Не было настроения. Ему вообще с некоторых пор привычная и давно уже устоявшаяся жизнь перестала приносить не то что счастье, а хоть какую-то видимость радости. Молодящаяся жена, давно чужая, живущая собственной жизнью, в которой он, муж, присутствовал почти формально… Расчетливая, как по штатному расписанию, любовь знающей дело рафинированной секретарши… Гольф по выходным с партнерами по бизнесу… Всё стало раздражать, вызывать чувство пресыщенности, более того — недовольства собой. Не спасал и присущий Корнееву скепсис по отношению к жизни, к ценностям, которых для него никогда, по сути, не существовало: семья, любовь к матери, к детям. Всё казалось ложью, всё, даже отрицание отрицания.

 

Матвей Ильич все чаще стал задаваться вопросом: когда же то, что еще лет двадцать назад казалось престижным, достичь чего он стремился с наглой напористостью пробивного провинциала, вдруг потеряло сладость преодоления, перестало кружить голову победой? В какой момент острота чувства достижения сменилась равнодушием обладания? Когда он перестал ощущать вкус жизни?

 

Корнеев с бокалом коньяка сидел в полном одиночестве в своей большой квартире. Отключенный телефон, чтобы никто не донимал звонками, лежал рядом. Любовница отдыхала на Бали, а Матвей от нее. Жена Ирина укатила в Альпы, кажется, с очередным бой-френдом. Впрочем, последнее было Матвею Ильичу совершенно безразлично. Он давно перестал следить за ее личной жизнью. Гипертрофированный страх постареть, потерять привлекательность заставлял Ирину бороться за «свежую юность» всеми доступными ей средствами. В том числе и с помощью любовников, которые раз от разу становились моложе.

 

Матвей не обвинял этих проворных жиголо. Каждый зарабатывает на жизнь как может и чем может, так почему бы не сделать это с помощью стареющей мадам, которая так щедро платит?!

 

Матвей Ильич с грустью вспоминал свою молодость. Сколько энергии, честолюбивых замыслов витало тогда в студенческой среде. Каждому второму после окончания вуза самое малое чего хотелось — остаться в столице. Остаться, зацепиться, ухватиться крепкими зубами и желательно урвать кусок. Свой кусок, да пожирнее.

 

Матвею повезло, считали бывшие его сокурсники. На высокого, симпатичного, ладно сложенного, с копной волнистых светло-русых волос, без пяти минут выпускника, обратила внимание дочь декана их факультета Ирина, избалованная девица со смазливой внешностью, по слухам, отвергнувшая не одного претендента на ее руку и сердце. Свой выбор она остановила на нем, красавчике Матвее Корнееве. Пусть и с налетом провинциальности, без богатых родителей и связей, рассудила девушка, но в ее умелых руках да с папиной протекцией он многого добьется. К тому же парень так похож на американского актера Роберта Редфорда, а Ирина просто млела от глянцевого лоска голливудских звезд.

 

А что Матвей? Выросший без отца, воспитанный матерью-медсестрой, которая сутками пропадала на работе в городской больнице, чтобы хоть как-то свести концы с концами, парень мечтал, как раньше говорили, во что бы то ни стало выбиться в люди. Его тяготила бедность, в которой прошло его детство и юность. Он, будучи студентом, стыдился того, что не мог, подобно многим москвичам, жившим с родителями, позволить себе лишнее — в еде, одежде, развлечениях, потому что приходилось растягивать стипендию и те небольшие деньги, что удавалось зарабатывать на разгрузке вагонов по ночам.

 

Матвею хотелось совсем другой жизни, достойной и обеспеченной. В его понимании атрибутами такой жизни непременно должна была быть просторная квартира, а не их с матерью однокомнатная хрущевка в захолустном городишке. Еще — приличная зарплата. Собственный автомобиль. Возможность ездить отдыхать на юг или за границу. Покупать модные вещи. Словом, не отказывать себе ни в чем, пока молод, полон сил и желаний. А Ирина… Ну, а она как… входной билет в эту жизнь. И пусть он не любил ее, так, увлекся, но оно же того стоило! Точно стоило! Да и не уродина она, вполне симпатичная, хотя и не совсем в его вкусе. Так что женился Матвей Корнеев осознанно, здраво сообразив о выгодах подобного союза. Он лишь постарался как можно скорее забыть, что в родном городе его ждала любимая девушка Настя, которую знал с детства, которой дал слово вернуться после окончания института, чтобы жениться.

 

Пышная свадьба, столы, ломившиеся от угощений, гости — всё нужные люди, и Наталья Ивановна, мама жениха, словно белая ворона в своем скромном платье, стоптанных туфлях, с пучком седеющих волос, совсем потерявшаяся среди разодетой столичной публики. Отчего глаза ее были так печальны, когда вокруг, кажется, мелькали сплошь веселые и счастливые лица?! Она только спросила негромко, отведя Матвея в сторону: «Сынок, ты хотя бы любишь ее?..» И ушла, ведь ей надо было еще успеть на электричку. А сын не остановил, не предложил переночевать в квартире, подаренной им родителями Ирины. Видел, как недовольно морщила нос молодая жена, которой было неловко при виде так бедно и неказисто одетой свекрови.

 

Об этом Матвей старался не вспоминать. Тем более что неприязнь, возникшая у жены к его матери в первую же встречу, на свадьбе, не обещала частых встреч между ними. Да Наталья Ивановна и не напрашивалась на теплые отношения, главное, о чем просила Бога, чтобы сыну Матюше было хорошо.

 

У Матвея же всё складывалось, кажется, более или менее. Благодаря связям тестя он получил место, ставшее трамплином для карьерного роста. Там он показал себя исключительно расторопным, исполнительным сотрудником, ответственным и надежным, и новая должность с чуть бо`льшим окладом не заставила себя долго ждать. А следом и другая, уже в отдельном кабинете и с секретаршей…

 

Словом, живи да радуйся вроде, только, вот странность, все меньше поводов для радости находилось у Матвея.

 

Если поначалу Корнеев гордился любым достижением, свершившимся пусть и с помощью тестя, но благодаря и его собственным усилиям и труду, то с каждой новой должностью или лишней тысячей на счету в банке он нередко ловил себя на мысли, что это становилось для него всё менее важным и значимым. Это чувство пришло, конечно, не сразу, но, однажды засев в его голове, потом уже не покидало. Матвей Ильич словно посмотрел вдруг на себя со стороны. Посмотрел и поразился, как можно было так долго не видеть и не понимать очевидного: оказывается, он, Матвей Ильич Корнеев, генеральный директор компании, состоятельный человек, совсем не последний в своей бизнес-тусовке, напрочь забыл, что такое радостное чувство преодоления, достижения. В нем пропал азарт идущего по следу добычи, изучающего ее повадки, загоняющего зверя в ловушку, им, охотником, придуманной и подготовленной, чтобы потом настичь и повергнуть, завоевав свой законный трофей. В этом находил он когда-то истинное наслаждение, вкус которого теперь утратил.

 

Матвей Ильич спрашивал себя, как случилось, что он стал жить по инерции. Почему не заметил этого? Неужели сытая жизнь выхолостила душу и застила глаза блеском фетишей? Разве не видел он, что жена, так и не пожелавшая родить ему ребенка из страха испортить фигуру и возиться с пеленками, постепенно отдалялась от него, причем настолько, что их брак стал обыкновенной фикцией. Что в погоне за выгодным местом и необходимостью поддерживать отношения с нужными людьми он растерял всех своих друзей, не приобретя новых. Что он стал жить словно робот, который по определению не может испытывать чувств.

 

Ощущение, что уперся в тупик, безвыходность, бессмысленность стали преследовать Матвея неотступно. «Дальше, дальше-то что?» — спрашивал он себя. А в ответ — пустота, гулкая, поглощающая, разжижающая мозги. И ни одного якорька, за который бы уцепиться, чтобы держаться на плаву, чтобы выбраться на берег.

 

Матвей Ильич и пить пробовал, однако спиртное его не брало, опьянение проходило быстро, а временное забытье облегчения не приносило. Наоборот, чувство безысходности, от которого он хотел избавиться, становилось еще острее. Корнеев даже завидовал настоящим алкоголикам: чего проще, кажется, — наклюкался и забылся, и всё хорошо, и проблем вроде нет, а если и есть, то они уже «до лампочки»…

 

Корнеев не пытался найти определения своему состоянию. Какая разница, как это назвать: кризисом среднего возраста, синдромом думающего хомо… Страдающий от собственных страданий и наслаждающийся ими — своей мнимой никчемностью, своей преувеличенной душевной болью, он напоминал себе скорпиона, жалящего самого себя.

 

Он не понимал, как с этим жить дальше. И более того — сомневался, сто`ит ли вообще жить.

 

С таким убийственно «веселым» настроением отмечать приближение Нового года, находить чему радоваться, ждать какого-то чуда от года, который волшебным образом, вдруг, изменит твою жизнь, привнеся в нее как минимум смысла, Матвей Ильич не был готов. Он и раньше-то не понимал ажиотажа вокруг этого праздника. Ему казалось, что люди придумали его, чтобы уйти от понимания — ничего в жизни не случается само по себе, только оттого, что тебе этого хочется. Нет такого волшебника Деда Мороза, у которого что ни попроси, всё сбудется. Просто люди обманывают не только детей, по малолетству верящих в сказки, но и себя, взрослых. Вот только зачем? Чтобы бежать от реальности жизни, от рано или поздно приходящего осознания бессмысленности бытия?

 

«С новым годом… с новым счастьем…» А старое-то куда денете? В утиль? Что, с двенадцатым ударом курантов происходит апгрейд счастья? Его обновление? Что меняется-то? Старше становишься на год — это факт. Только какая в этом радость? Что вы носитесь с этим новым годом, словно он манны небесной всем насыплет — кто сколько унесет…»

 

Корнеев, опустошивший около трети бутылки, кажется, задремал. Ему снилось, что он, маленький, бегает по школьному коридору с другими ребятами, дурачась и дразня девчонок. Ему было ужасно весело, озорно, хотелось, чтобы перемена никогда не заканчивалась. Однако звонок, пронзительный, длинный, разогнал всех по классам, и только он, Матвей, не торопился идти на урок. Звонок прозвенел еще раз. И только теперь Матвей Ильич понял, что звонят в дверь.

 

Он нехотя поднялся. Подойдя к двери, заглянул в глазок. Женское лицо. Незнакомое. Корнеев никого не желал видеть в этот вечер, тем более каких-то незнакомых девиц. Он хотел уже вернуться на диван, но его остановил голос из-за двери:

— Матвей Ильич, я знаю, что вы дома, — консьержка сказала. Откройте, пожалуйста. Это очень важно. Пожалуйста.

 

Корнеев, ругнувшись про себя на словоохотливую консьержку, дверь все-таки открыл. На пороге стояла девушка — выше среднего роста, стройная, в пуховике и джинсах. Вязаную шапочку и перчатки держала в руках. Взгляд огромных серо-голубых глаз был внимательным и очень серьезным. А еще показался отчего-то знакомым, будто виденным когда-то давно, в прошлой жизни.

 

— Проходите, — пригласил Матвей Ильич незнакомку, указывая на гостиную. — Сюда проходите.

 

Девушка сначала замешкалась, не зная, следовать ли за ним так, в обуви, но потом решительно разулась, сняла куртку, повесила ее на плечики в шкаф и прошла в комнату.

 

Дорогая помпезная мебель, в позолоте и патине, тяжелые бархатные гардины, картины на стенах, затянутых в гобелены, массивная люстра… От обстановки веяло чем угодно — музейной стариной, желанием удивить, вызвать зависть бешеной стоимостью — но только не уютом и домашним теплом. Здесь не чувствовалось заботливых женских рук, разве что профессиональных, домработницы.

 

— Присаживайтесь, — предложил хозяин.

 

Девушка устроилась в кресле, напротив дивана, на который сел Матвей Ильич.

 

— Ну-с, что же привело вас ко мне, барышня? Надеюсь, вы не грабительница? — мрачно пошутил он.

 

Гостья, даже не улыбнувшись шутке, словно собираясь с духом, глубоко вздохнула и произнесла:

— Пожалуйста, выслушайте меня. Я очень волнуюсь, а потому обещайте не перебивать меня.

 

Корнеев в знак согласия молча наклонил голову.

 

— Матвей Ильич, меня зовут Оля, а о вас я знаю от вашей мамы Натальи Ивановны.

 

Увидев вопрос в глазах Корнеева, девушка поспешила успокоить его:

— Нет-нет, не беспокойтесь, с ней всё в порядке. Она жива и… здорова, насколько может быть здорова женщина в ее летах. В общем, я и хотела, собственно, поговорить с вами о ее здоровье, то есть скорее о нездоровье… — совсем запуталась девушка.

— Так, Оля, я смотрю, вы очень взволнованны и потому не можете толком рассказать, в чем дело. Давайте поступим так. Идемте на кухню, я заварю нам чаю с мятой, он и мне не помешает, вы выпьете его, успокоитесь и расскажете всё по порядку. Договорились?

 

Оля кивнула. И правда, чашка горячего чая сейчас была бы весьма кстати, подумалось ей.

 

На кухне, тоже довольно большой, но не столь вычурной, как гостиная, было гораздо уютнее. Глянцевые фасады цвета ванили и натертая до блеска бытовая техника отражали теплый свет тканевого абажура на длинной цепочке. Чайник тут же запел свою веселую песню, и вскоре из почти прозрачных чашечек из тонкого фарфора потянуло свежим ароматом мяты.

 

Оля, отпив несколько глотков, чуточку успокоилась и вновь заговорила.

 

— Матвей Ильич. Я знаю вашу маму всю свою жизнь, сколько себя помню. Если быть точной, двадцать два года и два месяца, — начала она издалека.

 

Корнеев улыбнулся: какое смешное уточнение — про два месяца. Однако Оля была серьезна.

 

— Три года назад умерла моя мама. Она долго и очень тяжело болела. А Наталья Ивановна… она приходила к нам по-соседски и делала уколы маме, ну, чтобы облегчить ее страдания…

 

Девушка замолчала. Вспомнилось, как уходила мама. Мучительно, страдая больше не от болезни, к которой привыкла за многие годы, а от того, что ее девочка, ее маковка, единственная ее, остается одна. В ее глазах, огромных, на пол-лица, исхудавшего, осунувшегося, было столько боли, что Оля плакала навзрыд в ванной, включив воду, чтобы мама не слышала, не расстраивалась…

 

Глаза Оли заволокло слезами, но она быстро взяла себя в руки и продолжила. 

 

— Да, я забыла сказать, что живу с вашей мамой в одном доме, только в разных подъездах. Однажды, это совсем незадолго до маминой смерти, я услышала их разговор — моей и вашей мамы. Моя мама благодарила Наталью Ивановну, а она ответила: «Ну что ты, Настенька, мы ведь не чужие друг другу». А потом еще добавила: «Ты не беспокойся за Оленьку, я за ней присмотрю, пока жива. Виновата я перед тобой, что не рассказала сыну. Всё надеялась, что наладится у них с Ириной, что детей родят. Не хотелось семью рушить». А мама сказала: «Не вините себя. Не судьба, видно, была нам вместе быть…»

 

Я тогда не поняла, о чем это они, решила, что не чужие, потому что давно знают друг друга, много лет живут в одном доме, и присмотреть за мной Наталья Ивановна обещала, потому что всегда относилась ко мне как родная бабушка, которую я уже не помнила. Да она вообще добрейший человек. И не потому, что чуть что, все бежали к ней: кто за советом, кто просил уколы поделать, кто капельницу поставить…

 

«Это точно, та еще мать Тереза. «Людям, сынок, помогать надо…» Конечно же, а эти люди садятся тебе на шею и едут, погоняя. И дома у матери всегда лазарет и Красный Крест вместе взятые: кошки, собаки... Еще и девчонка чья-то все время под ногами вертелась, как ни приеду…»

 

— …и Наталья Ивановна никому не отказывала, пока была в силах.

 

Однако последняя фраза — «И никому не отказывала, пока была в силах» — все же невольно кольнула Матвея Ильича. Он стал припоминать, когда же ездил к матери последний раз. В прошлом году? Или в позапрошлом? Неужели больше трех лет прошло?.. Но ведь он регулярно отсылает ей деньги, и она не должна ни в чем нуждаться. Матвей звонит ей… иногда. Редко, правда, но звонит…

 

— Когда мамы не стало, Наталья Ивановна пригласила меня пожить к себе, чтобы мне не было так одиноко. Я согласилась. Не могла оставаться в квартире, где всё напоминало о маме. Я там все время плакала. Наталья Ивановна… она такая замечательная, добрая. Знаете, она стала для меня самым родным и близким человеком после смерти мамы. И я ей благодарна. Очень-очень.

 

Мы подружились. Наталья Ивановна рассказывала о своей молодости, о первой своей любви, о вашем отце, о вас. Как она вас любит, Матвей Ильич, как гордится вами. Она часто достает и рассматривает ваши фотографии. Детские, школьные, когда вы учились в институте. Она даже разговаривает с вами, глядя на них. Вы не представляете, как она скучает по вас. Мне ее ужасно жалко. Она просто на глазах тает, знаете, как свечка. И мне страшно за нее…

 

Матвей Ильич, встал, подошел к окну, за стеклами которого переливался огнями вечерний  город, громадный, пульсирующий, кажущийся одним огромным живым существом, клеточки которого — миллионы одиночеств, случайно сошедшихся вместе.  

 

Он долго стоял так молча.

 

Девушка тоже молчала.

 

— Матвей Ильич, — прервала, наконец, затянувшуюся паузу Ольга, — ваша мама… она, мне кажется, от тоски по вам болеет. Она даже письма вам пишет. Только не отсылает. Думаю, лучшим лекарством для нее сейчас будет ваш приезд. Потому я здесь. Я не имею права заставить вас, я могу только попросить: поедемте к ней. Она ждет вас. Пока еще ждет.

 

«Н-да, нечего сказать! «Хороший» сын! Деньги, редкие короткие звонки с дежурным вопросом «как ты?», когда главное — успеть попрощаться до того, как мама спросит, когда же я приеду… А деньги… Я ж откупаюсь от нее ими… Лишь бы не свербело, лишь бы не болело…»

 

 

— Но это еще не всё, — сказала Оля и взглянула на Матвея Ильича своими странно знакомыми глазами особенно пристально.

 

«Что за наваждение? Почему эта девочка кажется мне такой знакомой? Наверное, видел ее, когда приезжал к матери, раз она по соседству живет», — подумалось Корнееву.

 

— Матвей Ильич, я не знаю, как вам об этом сказать. Я много раз представляла, как это будет происходить. Но не думала, что буду так волноваться, — совсем смешалась Оля. — В общем, я… я ваша дочь.

 

Повисла долгая пауза.

 

Первым прервал ее Матвей Ильич.

 

— Какая дочь? У меня нет детей, — только и нашелся что сказать он враз пересохшими губами.

— Моя мама — Настя Белова. Помните ее? Вы вместе учились в школе и жили в одном доме.

 

Надо же, Корнееву казалось, что он забыл Настю. А вот сейчас, в эту самую минуту, он вспомнил ее. Большеглазую, светловолосую, и тоненькую, точно прозрачную. Он вспомнил, как они гуляли с Настей по вечерам в сквере, как он держал ее за руки. Почему-то пальцы ее всегда были холодными. «Это из-за сердца, — говорила Настя. — Оно, бедненькое, не выдерживает силы моей любви к тебе, а потому стучит через раз, слышишь?» — шутила она и прикладывала его большую ладонь к своей груди. «Слышишь?»

 

И о том, как стали близки в первый раз, — вспомнил Матвей. Кажется, это случилось у него дома, когда мама была на дежурстве в больнице, а он приехал на каникулы. Да-да, точно, у него дома. Он даже вспомнил, что сказал потом Насте очень серьезно: «Теперь ты моя жена…» А она рассмеялась тогда заливисто, совсем по-детски. «Скажешь тоже — жена…» А глаза у самой — счастливые…

 

— Мама любила вас. Она рассказывала мне, что вы ей в шестнадцать лет в любви признались. Написали на тротуаре под ее окнами: «Настена, я тебя люблю!» И как вы планы строили… И даже когда вы женились на другой, она не переставала любить… Правда, жить не хотелось, как известно стало про женитьбу, говорила. Да еще совпало, что узнала о своей беременности… мной. Других детей у нее не было.

 

Маме нельзя было делать аборт – из-за сердца. Это мне бабушка рассказала, Наталья Ивановна. Вот я и родилась, — улыбнулась Оля.

 

Улыбнулась точно так же, как ее мама, Настя, глазами.

 

— Ну а потом она меня растила. Тогда еще живы были ее родители, мои дед с бабкой. Я их плохо помню. Мне года три было, когда они разбились на машине по дороге с дачи — у дедушки случился инфаркт. А мы с мамой были в это время в городе, кажется, я болела ветрянкой или корью.

 

Когда погибли дедушка с бабушкой, а маме надо было работать и со мной сидеть было некому, меня забирала к себе Наталья Ивановна. Я привязалась к ней. Не знаю, чувствовала или нет, что это мой родной человек. Наверное, как и всякий ребенок, я тянулась к тем, кто любил меня. А о том, что она моя родная бабуля, я узнала только перед смертью мамы. Они мне с бабушкой и рассказали.

 

Оля замолчала, уйдя в свои воспоминания.

 

— А замуж мама по-настоящему — чтобы со свадьбой, в белом платье — так и не вышла… Правда, жил у нас какое-то время мамин друг дядя Игорь. Тогда мне лет тринадцать было, наверное. И стал он всякие знаки внимания мне оказывать: то трусики мне купит кружевные, то погладит меня, мимоходом, вроде невзначай. В общем, мама поняла, что дядя Игорь смотрит на меня как-то заинтересованно… не как на падчерицу, ну и прогнала его.

 

А бабушка маму жалела и помогала всегда. Она ведь не тратила то, что вы ей посылали. Ну разве что часть их. А когда мама слегла и нужны были очень дорогие лекарства, именно Наталья Ивановна давала денег. И хоронили маму на бабушкины деньги. Ну то есть на ваши…

 

Матвей Ильич сидел огорошенный новостью. Ну не удивительно ли вдруг узнать, что у тебя, оказывается, есть ребенок. Дочь. Совсем взрослая. А то, что эта девочка его дочь, у Корнеева не было сомнений.

 

Он стоял у окна, растерянный, оглушенный, всё смешалось в его голове, смятение охватило душу, а сердце стучало так, что, кажется, и Оле был слышен его стук.

 

Матвей Ильич извинился и вышел. Послышался шум льющейся воды, наверное, из ванной.

 

Тогда, много лет назад, после женитьбы на Ирине, Корнеев, приезжая в родной город, старался избегать встреч с Настей. Но однажды он все-таки увидел ее — издали, во дворе — и не поверил своим глазам: Настя гуляла с детской коляской. Помнится, подумал тогда со злостью: «Быстро же ты нашла мне замену. Даже ребенка успели состряпать. Нельзя вам верить, бабам. Какое лицемерие: «Люблю, всегда буду любить только тебя…» А как подвернулся подходящий, и обещания забыла». И ведь искренне так возмущался, словно это не он, а Настя предпочла другого.

 

Подойти тогда к ней так и не решился.

 

И мать никогда не говорила, что Настя воспитывает его дочь. Хотя нет, пыталась, и не раз, что-то рассказать о ней, да он прерывал, мол, не хочу больше о ней слышать ничего. У нее своя жизнь, у меня своя. И точка.

 

«Теперь вот… дочь, та самая, что в коляске… Черт, даже не знаю, как к этому относиться…»

 

А слезы — радости ли, печали, или просто от переизбытка нахлынувших чувств, — уже бежали по небритым щекам, прокладывая себе дорожку сквозь седоватые щетинки, цеплялись за усы, попадали в рот. «Надо же, соленые, — удивился Корнеев. — Что-то сентиментальным ты стал, дружище, — сказал он себе. — Это всё коньяк… а может, старость…»   

 

Оля, взволнованная, продолжала сидеть у стола, машинально помешивая ложечкой в давно остывшем чае.

 

Вскоре вернулся Матвей Ильич. Глаза его были влажными, покрасневшими. Он подошел к Оле, которая встала ему навстречу, взял ее руку, поднес к мокрому лицу, прижал к губам.

 

— Спасибо вам, Оленька. Вы… ты, — поправил он сам себя, — не представляешь, что сделала сейчас. Ты просто… вернула меня к жизни. Прости за высокий штиль, я вообще-то не люблю этого, но не могу сказать по-другому. Именно к жизни. Я ведь забыл, когда плакал в последний раз. Наверное, в детстве. Мне казалось, у меня тут, — он приложил другую руку к левой стороне груди, — высохло всё. Как у мумии. А оказывается, я еще живой.

 

Ты прости мне мою реакцию, Оленька. Наверное, это не по-мужски, но мне почему-то не стыдно этих слез. Может быть, потому что ты — светлый, добрый человечек, моя дочь, и понимаешь меня. Я чувствую это. Давай, знаешь, что сделаем, давай поедем сегодня к твоей бабушке, на автобусе поедем, прямо сейчас, потому что я не смогу уснуть, не дождусь завтра... А ты по дороге расскажешь мне о себе. Всё-всё. Что ты любишь. Чем интересуешься. О чем мечтаешь. Я хочу знать о своей дочери всё. Ты ведь расскажешь мне, Олюшка? — назвал он дочь точно так же, как называла ее мама.

— Конечно, расскажу, папа. Тем более одна моя мечта уже сбылась — мы с тобой встретились, — улыбнулась Оля и прижалась к отцу, отчего у того снова повлажнели глаза.

 

 

…За окнами автобуса властвовала ночь, чернильно-черная, с редкими огнями деревень и тусклых фонарей вдоль дороги. Оля дремала в кресле рядом, у окна, доверчиво положив голову на плечо Матвею Ильичу.

 

Ему не спалось.  

 

Эйфория от неожиданной новости потихоньку схлынула, уступив место трезвым размышлениям. «И что я, старый дурак, поддался эмоциям как курсистка, — спрашивал себя Корнеев. — Да, у меня появилась дочь. Но что это меняет? И что делать с этим дальше? Воспитывать ее уже не надо, взрослая. Защищать? От кого? Разве что от собственного цинизма с эгоизмом вместе. Любить? Но ведь невозможно вмиг полюбить чужого по сути человека, только потому, что он чудесным образом оказался твоей дочерью. Наверное, это чувство приходит с моментами, когда твой ребенок не дает тебе спать ночами, когда ты видишь его первые шаги, слышишь первые слова, гордишься его успехами, переживаешь с ним его неудачи. Когда ты проживаешь с ним общую жизнь. Но в моей не было этих моментов. И я не могу врать себе, этой девочке, будто испытываю к ней какие-то чувства, кроме неловкости, может, вины… что не был ей настоящим отцом, да никаким не был, а главное, не смогу им стать.

 

Что я могу дать Оле? Как и матери — только денег? Опять же получается, что откуплюсь ими. А она, скорее всего, ждет другого. Верит в добро, в справедливость. Неиспорченное цивилизацией дитя…. Ей проще. Мне б ее веру…»

 

Корнееву захотелось курить. Страшно, до ломоты в висках. А до ближайшего пункта остановки автобуса еще примерно с час езды. Придется терпеть, смирился Матвей Ильич.

 

«От себя не уйти. Всё это не то, не так должно было быть. Не могу я принять свое неожиданное отцовство. Не готов. За что мне этот подарок? Чем я его заслужил? Ведь я когда-то не Насте изменил, а себе. Не Настю обмануть решил, а судьбу. Я обманул, а она мне бонус?.. Так не бывает. Так не должно быть…»

 

…Оля проснулась неожиданно, словно от толчка, когда автобус после короткой стоянки снова тронулся в путь. Корнеева рядом не было, а на ее коленях лежал листочек, видимо вырванный из блокнота. На нем было лишь одно слово: «Прости».

 

 

 

 Фото из Интернета

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

© Copyright: Альфия Умарова, 2014

Регистрационный номер №0185016

от 1 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0185016 выдан для произведения:

Конец года выдался бесснежным и теплым. Хмурое небо с плотными облаками распласталось над городом так низко, что касалось крыш высоток, сливаясь с ними в одну серую аморфную массу. Границы между полным смога эфиром и железобетонной реальностью были нечеткими, почти эфемерными и лишь угадывались в туманной дымке.

 

Блеклый декабрьский день — без яркого солнца, без хруста искрящегося снега, без румянящего щеки морозца — был бы и вовсе безрадостным, если бы не лихорадочная предпраздничная суета горожан. Казалось, она заразила всех повально, без разбора, как эпидемия гриппа. Люди, словно в горячке, брали штурмом супермаркеты, судорожно опустошая там полки с продуктами, затаривали ими холодильники, потом часами варили холодцы или заливное, пекли «Наполеоны», строгали салаты, причем, как и в прежние времена, тазиками... И всё это в предвкушении долгих дней выздоровления, когда от болезни суматошного каждодневного бега по кругу излечивает блаженное ничегонеделанье. Когда есть время отдышаться. Никуда не спешить. Спать до обеда. Гулять. Ходить в гости. Наедаться, будто впрок, всякими домашними вкусностями и валяться на диване у телевизора, переваривая и дремля…

 

Это ли не счастье?!

 

В планы Матвея Ильича Корнеева на зимние каникулы такое примитивное счастье не входило. Не было настроения. Ему вообще с некоторых пор привычная и давно уже устоявшаяся жизнь перестала приносить не то что счастье, а хоть какую-то видимость радости. Молодящаяся жена, давно чужая, живущая собственной жизнью, в которой он, муж, присутствовал почти формально… Расчетливая, как по штатному расписанию, любовь знающей дело рафинированной секретарши… Гольф по выходным с партнерами по бизнесу… Всё стало раздражать, вызывать чувство пресыщенности, более того — недовольства собой. Не спасал и присущий Корнееву скепсис по отношению к жизни, к ценностям, которых для него никогда, по сути, не существовало: семья, любовь к матери, к детям. Всё казалось ложью, всё, даже отрицание отрицания.

 

Матвей Ильич все чаще стал задаваться вопросом: когда же то, что еще лет двадцать назад казалось престижным, достичь чего он стремился с наглой напористостью пробивного провинциала, вдруг потеряло сладость преодоления, перестало кружить голову победой? В какой момент острота чувства достижения сменилась равнодушием обладания? Когда он перестал ощущать вкус жизни?

 

Корнеев с бокалом коньяка сидел в полном одиночестве в своей большой квартире. Отключенный телефон, чтобы никто не донимал звонками, лежал рядом. Любовница отдыхала на Бали, а Матвей от нее. Жена Ирина укатила в Альпы, кажется, с очередным бой-френдом. Впрочем, последнее было Матвею Ильичу совершенно безразлично. Он давно перестал следить за ее личной жизнью. Гипертрофированный страх постареть, потерять привлекательность заставлял Ирину бороться за «свежую юность» всеми доступными ей средствами. В том числе и с помощью любовников, которые раз от разу становились моложе.

 

Матвей не обвинял этих проворных жиголо. Каждый зарабатывает на жизнь как может и чем может, так почему бы не сделать это с помощью стареющей мадам, которая так щедро платит?!

 

Матвей Ильич с грустью вспоминал свою молодость. Сколько энергии, честолюбивых замыслов витало тогда в студенческой среде. Каждому второму после окончания вуза самое малое чего хотелось — остаться в столице. Остаться, зацепиться, ухватиться крепкими зубами и желательно урвать кусок. Свой кусок, да пожирнее.

 

Матвею повезло, считали бывшие его сокурсники. На высокого, симпатичного, ладно сложенного, с копной волнистых светло-русых волос, без пяти минут выпускника, обратила внимание дочь декана их факультета Ирина, избалованная девица со смазливой внешностью, по слухам, отвергнувшая не одного претендента на ее руку и сердце. Свой выбор она остановила на нем, красавчике Матвее Корнееве. Пусть и с налетом провинциальности, без богатых родителей и связей, рассудила девушка, но в ее умелых руках да с папиной протекцией он многого добьется. К тому же парень так похож на американского актера Роберта Редфорда, а Ирина просто млела от глянцевого лоска голливудских звезд.

 

А что Матвей? Выросший без отца, воспитанный матерью-медсестрой, которая сутками пропадала на работе в городской больнице, чтобы хоть как-то свести концы с концами, парень мечтал, как раньше говорили, во что бы то ни стало выбиться в люди. Его тяготила бедность, в которой прошло его детство и юность. Он, будучи студентом, стыдился того, что не мог, подобно многим москвичам, жившим с родителями, позволить себе лишнее — в еде, одежде, развлечениях, потому что приходилось растягивать стипендию и те небольшие деньги, что удавалось зарабатывать на разгрузке вагонов по ночам.

 

Матвею хотелось совсем другой жизни, достойной и обеспеченной. В его понимании атрибутами такой жизни непременно должна была быть просторная квартира, а не их с матерью однокомнатная хрущевка в захолустном городишке. Еще — приличная зарплата. Собственный автомобиль. Возможность ездить отдыхать на юг или за границу. Покупать модные вещи. Словом, не отказывать себе ни в чем, пока молод, полон сил и желаний. А Ирина… Ну, а она как… входной билет в эту жизнь. И пусть он не любил ее, так, увлекся, но оно же того стоило! Точно стоило! Да и не уродина она, вполне симпатичная, хотя и не совсем в его вкусе. Так что женился Матвей Корнеев осознанно, здраво сообразив о выгодах подобного союза. Он лишь постарался как можно скорее забыть, что в родном городе его ждала любимая девушка Настя, которую знал с детства, которой дал слово вернуться после окончания института, чтобы жениться.

 

Пышная свадьба, столы, ломившиеся от угощений, гости — всё нужные люди, и Наталья Ивановна, мама жениха, словно белая ворона в своем скромном платье, стоптанных туфлях, с пучком седеющих волос, совсем потерявшаяся среди разодетой столичной публики. Отчего глаза ее были так печальны, когда вокруг, кажется, мелькали сплошь веселые и счастливые лица?! Она только спросила негромко, отведя Матвея в сторону: «Сынок, ты хотя бы любишь ее?..» И ушла, ведь ей надо было еще успеть на электричку. А сын не остановил, не предложил переночевать в квартире, подаренной им родителями Ирины. Видел, как недовольно морщила нос молодая жена, которой было неловко при виде так бедно и неказисто одетой свекрови.

 

Об этом Матвей старался не вспоминать. Тем более что неприязнь, возникшая у жены к его матери в первую же встречу, на свадьбе, не обещала частых встреч между ними. Да Наталья Ивановна и не напрашивалась на теплые отношения, главное, о чем просила Бога, чтобы сыну Матюше было хорошо.

 

У Матвея же всё складывалось, кажется, более или менее. Благодаря связям тестя он получил место, ставшее трамплином для карьерного роста. Там он показал себя исключительно расторопным, исполнительным сотрудником, ответственным и надежным, и новая должность с чуть бо`льшим окладом не заставила себя долго ждать. А следом и другая, уже в отдельном кабинете и с секретаршей…

 

Словом, живи да радуйся вроде, только, вот странность, все меньше поводов для радости находилось у Матвея.

 

Если поначалу Корнеев гордился любым достижением, свершившимся пусть и с помощью тестя, но благодаря и его собственным усилиям и труду, то с каждой новой должностью или лишней тысячей на счету в банке он нередко ловил себя на мысли, что это становилось для него всё менее важным и значимым. Это чувство пришло, конечно, не сразу, но, однажды засев в его голове, потом уже не покидало. Матвей Ильич словно посмотрел вдруг на себя со стороны. Посмотрел и поразился, как можно было так долго не видеть и не понимать очевидного: оказывается, он, Матвей Ильич Корнеев, генеральный директор компании, состоятельный человек, совсем не последний в своей бизнес-тусовке, напрочь забыл, что такое радостное чувство преодоления, достижения. В нем пропал азарт идущего по следу добычи, изучающего ее повадки, загоняющего зверя в ловушку, им, охотником, придуманной и подготовленной, чтобы потом настичь и повергнуть, завоевав свой законный трофей. В этом находил он когда-то истинное наслаждение, вкус которого теперь утратил.

 

Матвей Ильич спрашивал себя, как случилось, что он стал жить по инерции. Почему не заметил этого? Неужели сытая жизнь выхолостила душу и застила глаза блеском фетишей? Разве не видел он, что жена, так и не пожелавшая родить ему ребенка из страха испортить фигуру и возиться с пеленками, постепенно отдалялась от него, причем настолько, что их брак стал обыкновенной фикцией. Что в погоне за выгодным местом и необходимостью поддерживать отношения с нужными людьми он растерял всех своих друзей, не приобретя новых. Что он стал жить словно робот, который по определению не может испытывать чувств.

 

Ощущение, что уперся в тупик, безвыходность, бессмысленность стали преследовать Матвея неотступно. «Дальше, дальше-то что?» — спрашивал он себя. А в ответ — пустота, гулкая, поглощающая, разжижающая мозги. И ни одного якорька, за который бы уцепиться, чтобы держаться на плаву, чтобы выбраться на берег.

 

Матвей Ильич и пить пробовал, однако спиртное его не брало, опьянение проходило быстро, а временное забытье облегчения не приносило. Наоборот, чувство безысходности, от которого он хотел избавиться, становилось еще острее. Корнеев даже завидовал настоящим алкоголикам: чего проще, кажется, — наклюкался и забылся, и всё хорошо, и проблем вроде нет, а если и есть, то они уже «до лампочки»…

 

Корнеев не пытался найти определения своему состоянию. Какая разница, как это назвать: кризисом среднего возраста, синдромом думающего хомо… Страдающий от собственных страданий и наслаждающийся ими — своей мнимой никчемностью, своей преувеличенной душевной болью, он напоминал себе скорпиона, жалящего самого себя.

 

Он не понимал, как с этим жить дальше. И более того — сомневался, сто`ит ли вообще жить.

 

С таким убийственно «веселым» настроением отмечать приближение Нового года, находить чему радоваться, ждать какого-то чуда от года, который волшебным образом, вдруг, изменит твою жизнь, привнеся в нее как минимум смысла, Матвей Ильич не был готов. Он и раньше-то не понимал ажиотажа вокруг этого праздника. Ему казалось, что люди придумали его, чтобы уйти от понимания — ничего в жизни не случается само по себе, только оттого, что тебе этого хочется. Нет такого волшебника Деда Мороза, у которого что ни попроси, всё сбудется. Просто люди обманывают не только детей, по малолетству верящих в сказки, но и себя, взрослых. Вот только зачем? Чтобы бежать от реальности жизни, от рано или поздно приходящего осознания бессмысленности бытия?

 

«С новым годом… с новым счастьем…» А старое-то куда денете? В утиль? Что, с двенадцатым ударом курантов происходит апгрейд счастья? Его обновление? Что меняется-то? Старше становишься на год — это факт. Только какая в этом радость? Что вы носитесь с этим новым годом, словно он манны небесной всем насыплет — кто сколько унесет…»

 

Корнеев, опустошивший около трети бутылки, кажется, задремал. Ему снилось, что он, маленький, бегает по школьному коридору с другими ребятами, дурачась и дразня девчонок. Ему было ужасно весело, озорно, хотелось, чтобы перемена никогда не заканчивалась. Однако звонок, пронзительный, длинный, разогнал всех по классам, и только он, Матвей, не торопился идти на урок. Звонок прозвенел еще раз. И только теперь Матвей Ильич понял, что звонят в дверь.

 

Он нехотя поднялся. Подойдя к двери, заглянул в глазок. Женское лицо. Незнакомое. Корнеев никого не желал видеть в этот вечер, тем более каких-то незнакомых девиц. Он хотел уже вернуться на диван, но его остановил голос из-за двери:

— Матвей Ильич, я знаю, что вы дома, — консьержка сказала. Откройте, пожалуйста. Это очень важно. Пожалуйста.

 

Корнеев, ругнувшись про себя на словоохотливую консьержку, дверь все-таки открыл. На пороге стояла девушка — выше среднего роста, стройная, в пуховике и джинсах. Вязаную шапочку и перчатки держала в руках. Взгляд огромных серо-голубых глаз был внимательным и очень серьезным. А еще показался отчего-то знакомым, будто виденным когда-то давно, в прошлой жизни.

 

— Проходите, — пригласил Матвей Ильич незнакомку, указывая на гостиную. — Сюда проходите.

 

Девушка сначала замешкалась, не зная, следовать ли за ним так, в обуви, но потом решительно разулась, сняла куртку, повесила ее на плечики в шкаф и прошла в комнату.

 

Дорогая помпезная мебель, в позолоте и патине, тяжелые бархатные гардины, картины на стенах, затянутых в гобелены, массивная люстра… От обстановки веяло чем угодно — музейной стариной, желанием удивить, вызвать зависть бешеной стоимостью — но только не уютом и домашним теплом. Здесь не чувствовалось заботливых женских рук, разве что профессиональных, домработницы.

 

— Присаживайтесь, — предложил хозяин.

 

Девушка устроилась в кресле, напротив дивана, на который сел Матвей Ильич.

 

— Ну-с, что же привело вас ко мне, барышня? Надеюсь, вы не грабительница? — мрачно пошутил он.

 

Гостья, даже не улыбнувшись шутке, словно собираясь с духом, глубоко вздохнула и произнесла:

— Пожалуйста, выслушайте меня. Я очень волнуюсь, а потому обещайте не перебивать меня.

 

Корнеев в знак согласия молча наклонил голову.

 

— Матвей Ильич, меня зовут Оля, а о вас я знаю от вашей мамы Натальи Ивановны.

 

Увидев вопрос в глазах Корнеева, девушка поспешила успокоить его:

— Нет-нет, не беспокойтесь, с ней всё в порядке. Она жива и… здорова, насколько может быть здорова женщина в ее летах. В общем, я и хотела, собственно, поговорить с вами о ее здоровье, то есть скорее о нездоровье… — совсем запуталась девушка.

— Так, Оля, я смотрю, вы очень взволнованны и потому не можете толком рассказать, в чем дело. Давайте поступим так. Идемте на кухню, я заварю нам чаю с мятой, он и мне не помешает, вы выпьете его, успокоитесь и расскажете всё по порядку. Договорились?

 

Оля кивнула. И правда, чашка горячего чая сейчас была бы весьма кстати, подумалось ей.

 

На кухне, тоже довольно большой, но не столь вычурной, как гостиная, было гораздо уютнее. Глянцевые фасады цвета ванили и натертая до блеска бытовая техника отражали теплый свет тканевого абажура на длинной цепочке. Чайник тут же запел свою веселую песню, и вскоре из почти прозрачных чашечек из тонкого фарфора потянуло свежим ароматом мяты.

 

Оля, отпив несколько глотков, чуточку успокоилась и вновь заговорила.

 

— Матвей Ильич. Я знаю вашу маму всю свою жизнь, сколько себя помню. Если быть точной, двадцать два года и два месяца, — начала она издалека.

 

Корнеев улыбнулся: какое смешное уточнение — про два месяца. Однако Оля была серьезна.

 

— Три года назад умерла моя мама. Она долго и очень тяжело болела. А Наталья Ивановна… она приходила к нам по-соседски и делала уколы маме, ну, чтобы облегчить ее страдания…

 

Девушка замолчала. Вспомнилось, как уходила мама. Мучительно, страдая больше не от болезни, к которой привыкла за многие годы, а от того, что ее девочка, ее маковка, единственная ее, остается одна. В ее глазах, огромных, на пол-лица, исхудавшего, осунувшегося, было столько боли, что Оля уходила из комнаты и плакала навзрыд в ванной, включив воду, чтобы мама не слышала, не расстраивалась…

 

Глаза Оли заволокло слезами, но она быстро взяла себя в руки и продолжила. 

 

— Да, я забыла сказать, что живу с вашей мамой в одном доме, только в разных подъездах. Однажды, это совсем незадолго до маминой смерти, я услышала их разговор — моей и вашей мамы. Моя мама благодарила Наталью Ивановну, а она ответила: «Ну что ты, Настенька, мы ведь не чужие друг другу». А потом еще добавила: «Ты не беспокойся за Оленьку, я за ней присмотрю, пока жива. Виновата я перед тобой, что не рассказала сыну. Всё надеялась, что наладится у них с Ириной, что детей родят. Не хотелось семью рушить». А мама сказала: «Не вините себя. Не судьба, видно, была нам вместе быть…»

 

Я тогда не поняла, о чем это они, решила, что не чужие, потому что давно знают друг друга, много лет живут в одном доме, и присмотреть за мной Наталья Ивановна обещала, потому что всегда относилась ко мне как родная бабушка, которую я уже не помнила. Да она вообще добрейший человек. И не потому, что чуть что, все бежали к ней: кто за советом, кто просил уколы поделать, кто капельницу поставить…

 

«Это точно, та еще мать Тереза. «Людям, сынок, помогать надо…» Конечно же, а эти люди садятся тебе на шею и едут, погоняя. И дома у матери всегда лазарет и Красный Крест вместе взятые: кошки, собаки... Еще и девчонка чья-то все время под ногами вертелась, как ни приеду…»

 

— …и Наталья Ивановна никому не отказывала, пока была в силах.

 

Однако последняя фраза — «И никому не отказывала, пока была в силах» — все же невольно кольнула Матвея Ильича. Он стал припоминать, когда же ездил к матери последний раз. В прошлом году? Или в позапрошлом? Неужели больше трех лет прошло?.. Но ведь он регулярно отсылает ей деньги, и она не должна ни в чем нуждаться. Матвей звонит ей… иногда. Редко, правда, но звонит…

 

— Когда мамы не стало, Наталья Ивановна пригласила меня пожить к себе, чтобы мне не было так одиноко. Я согласилась. Не могла оставаться в квартире, где всё напоминало о маме. Я там все время плакала. Наталья Ивановна… она такая замечательная, добрая. Знаете, она стала для меня самым родным и близким человеком после смерти мамы. И я ей благодарна. Очень-очень.

 

Мы подружились. Наталья Ивановна рассказывала о своей молодости, о первой своей любви, о вашем отце, о вас. Как она вас любит, Матвей Ильич, как гордится вами. Она часто достает и рассматривает ваши фотографии. Детские, школьные, когда вы учились в институте. Она даже разговаривает с вами, глядя на них. Вы не представляете, как она скучает по вас. Мне ее ужасно жалко. Она просто на глазах тает, знаете, как свечка. И мне страшно за нее…

 

Матвей Ильич, встал, подошел к окну, за стеклами которого переливался огнями вечерний  город, громадный, пульсирующий, кажущийся одним огромным живым существом, клеточки которого — миллионы одиночеств, случайно сошедшихся вместе.  

 

Он долго стоял так молча.

 

Девушка тоже молчала.

 

— Матвей Ильич, — прервала, наконец, затянувшуюся паузу Ольга, — ваша мама… она, мне кажется, от тоски по вам болеет. Она даже письма вам пишет. Только не отсылает. Думаю, лучшим лекарством для нее сейчас будет ваш приезд. Потому я здесь. Я не имею права заставить вас, я могу только попросить: поедемте к ней. Она ждет вас. Пока еще ждет.

 

«Н-да, нечего сказать! «Хороший» сын! Деньги, редкие короткие звонки с дежурным вопросом «как ты?», когда главное — успеть попрощаться до того, как мама спросит, когда же я приеду… А деньги… Я ж откупаюсь от нее ими… Лишь бы не свербело, лишь бы не болело…»

 

 

— Но это еще не всё, — сказала Оля и взглянула на Матвея Ильича своими странно знакомыми глазами особенно пристально.

 

«Что за наваждение? Почему эта девочка кажется мне такой знакомой? Наверное, видел ее, когда приезжал к матери, раз она по соседству живет», — подумалось Корнееву.

 

— Матвей Ильич, я не знаю, как вам об этом сказать. Я много раз представляла, как это будет происходить. Но не думала, что буду так волноваться, — совсем смешалась Оля. — В общем, я… я ваша дочь.

 

Повисла долгая пауза.

 

Первым прервал ее Матвей Ильич.

 

— Какая дочь? У меня нет детей, — только и нашелся что сказать он враз пересохшими губами.

— Моя мама — Настя Белова. Помните ее? Вы вместе учились в школе и жили в одном доме.

 

Надо же, Корнееву казалось, что он забыл Настю. А вот сейчас, в эту самую минуту, он вспомнил ее. Большеглазую, светловолосую, и тоненькую, точно прозрачную. Он вспомнил, как они гуляли с Настей по вечерам в сквере, как он держал ее за руки. Почему-то пальцы ее всегда были холодными. «Это из-за сердца, — говорила Настя. — Оно, бедненькое, не выдерживает силы моей любви к тебе, а потому стучит через раз, слышишь?» — шутила она и прикладывала его большую ладонь к своей груди. «Слышишь?»

 

И о том, как стали близки в первый раз, — вспомнил Матвей. Кажется, это случилось у него дома, когда мама была на дежурстве в больнице, а он приехал на каникулы. Да-да, точно, у него дома. Он даже вспомнил, что сказал потом Насте очень серьезно: «Теперь ты моя жена…» А она рассмеялась тогда заливисто, совсем по-детски. «Скажешь тоже — жена…» А глаза у самой — счастливые…

 

— Мама любила вас. Она рассказывала мне, что вы ей в шестнадцать лет в любви признались. Написали на тротуаре под ее окнами: «Настена, я тебя люблю!» И как вы планы строили… И даже когда вы женились на другой, она не переставала любить… Правда, жить не хотелось, как известно стало про женитьбу, говорила. Да еще совпало, что узнала о своей беременности… мной. Других детей у нее не было.

 

Маме нельзя было делать аборт – из-за сердца. Это мне бабушка рассказала, Наталья Ивановна. Вот я и родилась, — улыбнулась Оля.

 

Улыбнулась точно так же, как ее мама, Настя, глазами.

 

— Ну а потом она меня растила. Тогда еще живы были ее родители, мои дед с бабкой. Я их плохо помню. Мне года три было, когда они разбились на машине по дороге с дачи — у дедушки случился инфаркт. А мы с мамой были в это время в городе, кажется, я болела ветрянкой или корью.

 

Когда погибли дедушка с бабушкой, а маме надо было работать и со мной сидеть было некому, меня забирала к себе Наталья Ивановна. Я привязалась к ней. Не знаю, чувствовала или нет, что это мой родной человек. Наверное, как и всякий ребенок, я тянулась к тем, кто любил меня. А о том, что она моя родная бабуля, я узнала только перед смертью мамы. Они мне с бабушкой и рассказали.

 

Оля замолчала, уйдя в свои воспоминания.

 

— А замуж мама по-настоящему — чтобы со свадьбой, в белом платье — так и не вышла… Правда, жил у нас какое-то время мамин друг дядя Игорь. Тогда мне лет тринадцать было, наверное. И стал он всякие знаки внимания мне оказывать: то трусики мне купит кружевные, то погладит меня, мимоходом, вроде невзначай. В общем, мама поняла, что дядя Игорь смотрит на меня как-то заинтересованно… не как на падчерицу, ну и прогнала его.

 

А бабушка маму жалела и помогала всегда. Она ведь не тратила то, что вы ей посылали. Ну разве что часть их. А когда мама слегла и нужны были очень дорогие лекарства, именно Наталья Ивановна давала денег. И хоронили маму на бабушкины деньги. Ну то есть на ваши…

 

Матвей Ильич сидел огорошенный новостью. Ну не удивительно ли вдруг узнать, что у тебя, оказывается, есть ребенок. Дочь. Совсем взрослая. А то, что эта девочка его дочь, у Корнеева не было сомнений.

 

Он стоял у окна, растерянный, оглушенный, всё смешалось в его голове, смятение охватило душу, а сердце стучало так, что, кажется, и Оле был слышен его стук.

 

Матвей Ильич извинился и вышел. Послышался шум льющейся воды, наверное, из ванной.

 

Тогда, много лет назад, после женитьбы на Ирине, Корнеев, приезжая в родной город, старался избегать встреч с Настей. Но однажды он все-таки увидел ее — издали, во дворе — и не поверил своим глазам: Настя гуляла с детской коляской. Помнится, подумал тогда со злостью: «Быстро же ты нашла мне замену. Даже ребенка успели состряпать. Нельзя вам верить, бабам. Какое лицемерие: «Люблю, всегда буду любить только тебя…» А как подвернулся подходящий, и обещания забыла». И ведь искренне так возмущался, словно это не он, а Настя предпочла другого.

 

Подойти тогда к ней так и не решился.

 

И мать никогда не говорила, что Настя воспитывает его дочь. Хотя нет, пыталась, и не раз, что-то рассказать о ней, да он прерывал, мол, не хочу больше о ней слышать ничего. У нее своя жизнь, у меня своя. И точка.

 

«Теперь вот… дочь, та самая, что в коляске… Черт, даже не знаю, как к этому относиться…»

 

А слезы — радости ли, печали, или просто от переизбытка нахлынувших чувств, — уже бежали по небритым щекам, прокладывая себе дорожку сквозь седоватые щетинки, цеплялись за усы, попадали в рот. «Надо же, соленые, — удивился Корнеев. — Что-то сентиментальным ты стал, дружище, — сказал он себе. — Это всё коньяк… а может, старость…»   

 

Оля, взволнованная, продолжала сидеть у стола, машинально помешивая ложечкой в давно остывшем чае.

 

Вскоре вернулся Матвей Ильич. Глаза его были влажными, покрасневшими. Он подошел к Оле, которая встала ему навстречу, взял ее руку, поднес к мокрому лицу, прижал к губам.

 

— Спасибо вам, Оленька. Вы… ты, — поправил он сам себя, — не представляешь, что сделала сейчас. Ты просто… вернула меня к жизни. Прости за высокий штиль, я вообще-то не люблю этого, но не могу сказать по-другому. Именно к жизни. Я ведь забыл, когда плакал в последний раз. Наверное, в детстве. Мне казалось, у меня тут, — он приложил другую руку к левой стороне груди, — высохло всё. Как у мумии. А оказывается, я еще живой.

 

Ты прости мне мою реакцию, Оленька. Наверное, это не по-мужски, но мне почему-то не стыдно этих слез. Может быть, потому что ты — светлый, добрый человечек, моя дочь, и понимаешь меня. Я чувствую это. Давай, знаешь, что сделаем, давай поедем сегодня к твоей бабушке, на автобусе поедем, прямо сейчас, потому что я не смогу уснуть, не дождусь завтра... А ты по дороге расскажешь мне о себе. Всё-всё. Что ты любишь. Чем интересуешься. О чем мечтаешь. Я хочу знать о своей дочери всё. Ты ведь расскажешь мне, Олюшка? — назвал он дочь точно так же, как называла ее мама.

— Конечно, расскажу, папа. Тем более одна моя мечта уже сбылась — мы с тобой встретились, — улыбнулась Оля и прижалась к отцу, отчего у того снова повлажнели глаза.

 

 

…За окнами автобуса властвовала ночь, чернильно-черная, с редкими огнями деревень и тусклых фонарей вдоль дороги. Оля дремала в кресле рядом, у окна, доверчиво положив голову на плечо Матвею Ильичу.

 

Ему не спалось.  

 

Эйфория от неожиданной новости потихоньку схлынула, уступив место трезвым размышлениям. «И что я, старый дурак, поддался эмоциям как курсистка, — спрашивал себя Корнеев. — Да, у меня появилась дочь. Но что это меняет? И что делать с этим дальше? Воспитывать ее уже не надо, взрослая. Защищать? От кого? Разве что от собственного цинизма с эгоизмом вместе. Любить? Но ведь невозможно вмиг полюбить чужого по сути человека, только потому, что он чудесным образом оказался твоей дочерью. Наверное, это чувство приходит с моментами, когда твой ребенок не дает тебе спать ночами, когда ты видишь его первые шаги, слышишь первые слова, гордишься его успехами, переживаешь с ним его неудачи. Когда ты проживаешь с ним общую жизнь. Но в моей не было этих моментов. И я не могу врать себе, этой девочке, будто испытываю к ней какие-то чувства, кроме неловкости, может, вины… что не был ей настоящим отцом, да никаким не был, а главное, не смогу им стать.

 

Что я могу дать Оле? Как и матери — только денег? Опять же получается, что откуплюсь ими. А она, скорее всего, ждет другого. Верит в добро, в справедливость. Неиспорченное цивилизацией дитя…. Ей проще. Мне б ее веру…»

 

Корнееву захотелось курить. Страшно, до ломоты в висках. А до ближайшего пункта остановки автобуса еще примерно с час езды. Придется терпеть, смирился Матвей Ильич.

 

«От себя не уйти. Всё это не то, не так должно было быть. Не могу я принять свое неожиданное отцовство. Не готов. За что мне этот подарок? Чем я его заслужил? Ведь я когда-то не Насте изменил, а себе. Не Настю обмануть решил, а судьбу. Я обманул, а она мне бонус?.. Так не бывает. Так не должно быть…»

 

…Оля проснулась неожиданно, словно от толчка, когда автобус после короткой стоянки снова тронулся в путь. Корнеева рядом не было, а на ее коленях лежал листочек, видимо вырванный из блокнота. На нем было лишь одно слово: «Прости».

 

 

 

 Фото из Интернета

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: +4 495 просмотров
Комментарии (5)
0 # 1 февраля 2014 в 11:40 +1
Хочу сделать правку моего комментария, написанного на произведение, именно, для конкурса.
В его полной версии - совсем другая концовка.
Поэтому считаю, мои комментарии не соответствуют написанному завершению картины рассказа. А именно:". А само произведение - это уже размышление над смыслом жизни, выбором и дальнейшими действиями ГГ. А его действия и происходящее с ним "чудо", которое пришло из далёкой молодости - думаю, изменило всю его дальнейшую судьбу к лучшему."
Видимо, автор счёл нужным показать нам совершенно другой вариант рассказа на конкурс, другое отношение ГГ к событиям, что и изменило его жизнь, думаю.
Но, вот уже в этом рассказе(полная версия) - видимо, ничего не изменилось ни с ГГ, ни с его, уже устоявшимися принципами - просто ничего не менять, уйти, "скрыться". Нельзя рассматривать старое и новое абсолютным образом - как нечто только "правильное" или только "неправильное". Но именно его индивидуальный опыт и именно для него(ГГ)- определяет наиболее точно - по результатам - что было в его жизни правильным, что нет. А может быть прошлая жизнь совершенно неправильной, а современное состояние ГГ правильным - здесь и сейчас. И именно опыт "шишек" и ошибок приводит человека к этому.
Вместе с тем, все мы и всегда в какой-то мере перестраиваем жизнь под себя, поскольку хотим быть свободным центром этой жизни. Понятно, что пресыщение удовольствием делает из этого выбора - нечто противоположное.
Хороший рассказ и с такой концовкой.
Единственное что - изменилось мнение о ГГ.
Альфия Умарова # 1 февраля 2014 в 12:28 +1
Вячеслав, рада, что Вы прочитали и полную версию рассказа,
который в первом варианте не мог заканчиваться так, как этот,
по условиям тура, точнее, по его названию. Хеппи-эндовый конец
был там предпочтительнее, хотя и менее реален.
У вас изменилось мнение о ГГ, а у меня - нет. Просто в первой версии
я позволила своему герою на волне эйфории доехать с обретенной
неожиданно дочерью до матери, а здесь дала время на раздумья,
на приятие новых жизненных обстоятельств и принятие решения.
Может, ему нужно больше времени, чтобы понять - и прежде всего
себя, чтобы найти сил переступить через свое эго...
Финал-то я оставила открытым на самом деле. "Прости" - еще
не означает "Прощай", а возвращение к себе может быть долгим...
Спасибо Вам, Вячеслав, за такое внимательное прочтение.
У Вас удивительно глубокие и мудрые комментарии к работам
конкурсантов - я отметила это, читая рассказы первого тура.
Вы видите самую суть, именно то, что автору хотелось сказать.
И это особенно ценно.
0 # 6 февраля 2014 в 21:10 +1
Спасибо.
Удачи Вам во всём.
Наталия Казакова # 5 февраля 2014 в 14:19 +1
Это удивительный рассказ... И с другой концовкой он стал пронзительнее, вернее.

Жизнь всегда нам подбрасывает парочку решений на распутье наших дорог, мы выбираем одно из них, через какое-то время снова стоим перед выбором, снова выбираем, и так бредем по жизни, как по ветвям огромного дерева.
Так важно и так трудно выбрать правильный путь... Но кто нам судья и кто ответчик? Только мы сами.

Не перестаю восхищаться твоей мудростью, Аленька! 38
Альфия Умарова # 5 февраля 2014 в 16:31 +1
Ну, моей заслуги тут не так уж и много, это
всё жизнь учит, мудрость-то ее.
Спасибо тебе, дорогая, что осилила оба варианта,
мне особенно важно было твое мнение об этой версии.
"Но кто нам судья и кто ответчик? Только мы сами".
И Бог, наверное, если он есть в твоей душе...
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
98
96
95
91
90
88
86
82
80
79
73
72
71
69
69
66
66
66
64
63
62
61
58
58
54