ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Войны отметина

Войны отметина

article143251.jpg

 

В последнем бою   на улицах маленького немецкого городка  мина ухнула рядом с Фёдором. Сколько таких мин падало под ноги ему, сколько пролетело над головой  и не счесть за годы войны. Он по привычке бросился на землю, пытаясь спастись, но было поздно, десять осколков, грозя смертью, разорвали шинель и гимнастёрку, пробили грудь и задели живот. Только благодаря маленькой, черноволосой девчонке - санитарке, заметившей среди     окровавленных и обезображенных   боем трупов ещё живого — он и остался жить, остался жить   с несущими смерть фашистскими осколками, что засели в теле   как   гвозди,  отравляя смертной ржавчиной весь организм. 
В той самой, пробитой осколками шинели, и выписали   Фёдора из госпиталя. Он,   уходя, на прощанье, взглянул на огромное  здание госпиталя, переделанное в войну из школы. Уже отзвучали победные марши, но раненные, в пропахнувших страданиями палатах, боролись   с отметинами   страшной войны, кто-то из   них смеялся и шутил над увечьями, а кто-то и беззвучно плакал ночами, глядя в тёмный потолок как в своё будущее, ища хоть полосочку света, хоть лучик надежды на спасение. Медсестра,   провожавшая   Фёдора до дверей, возвратившись своим подружкам горько сказала, указывая на ковылявшего через двор солдатика:
-Не жилец этот Фёдор...
Фёдор, выйдя из заточения на волю вначале оглох от городских звуков, припоминая войну   прижал голову к плечам и   осел на ногах, готовясь упасть. Где-то далеко, за рекой ухали взрывы:
-Не дрейф, служивый, то не немцы, то наши землю рвут под котлован, завод строить будут!
Снег — белый, пушистый и ничуть не холодный   бил   Фёдора по лицу, он направился к вокзалу, поезд отходил в пять вечера. На здании вокзала огромный плакат выделялся своей яркостью и радостью - «С новым 1946 годом, товарищи!», на плакате солдат, похожий на Фёдора   держал в руках   маленького ребёнка, видимо сына. «И у меня будет! Сын обязательно будет!» - как маленькие колокольчики звенели медали на пробитой груди Фёдора.
Ещё через   четыре   дня, на попутной подводе, что каким-то чудом оказалась в райцентре, Фёдор подъезжал к своей родной деревне, потерявшейся среди дремучих лесов и буйных, неукротимых рек.
-Ты, чей будешь? Не признаю! -   сплюнул окурок ездовой, щуря весёлый голубой глаз.
-Да Фёдоров я, Фёдорова Фиксы сын, Фёдор...- с надеждой, что его признают, объяснил солдат.
-Так тя   убили! Я слышал...- дёрнул вожжи конюх.
 
 
Жена Фёдора - Шура мужа ждала исправно и верно, хвостом не крутила, не зарилась на других мужиков, на беседы не ходила. Ждала и надеялась на встречу. А когда похоронка громом грянула и сердце опалила, не поверила, чувствовала только   своим женским чутьём, что  жив он, но ранен...тяжело, смерть увидал. Так и вышло, уже после Победы письмо из госпиталя пришло, чужой рукой писанное, слезами умытое: «Жив, ранен, жди и люблю! Твой Федя!»
Ну, вот и улочка родная, дома    вдоль реки выстроились как на параде, а вон и его изба, железом крытая, с резными наличниками. Забилось сердечко у него,  когда по крыльцу всходил, доски   старые хозяина признали - поскрипывали, Фёдор руку протянул к дверям. Дверь плечом отворил по-довоенному лихо и тут -же   сжался в комок, чуть не упал за порог.
Думал,  от радости небо на крышу дома опустится, фанфары звучать будут, а тут Шурка   увидав искалечнного в судорогах мужа, заголосила как по покойнику, протяжно:
-Что ирод-ы-ы-ы-ы с тоб-ой-ой-ой  сделал-и-и-и-и!
Тяжело сел Фёдор на лавку, словно работу тяжёлую сделал, дух перевёл, на жену смотрит и сказать ничего не может, слёзы сами из глаз льются:
-С того   света я, Шура!
 
Скоро ему в Райсобесе инвалидность дали, группа нерабочая, а инвалиду и двадцати двух годочков нет. Идёт он по райцентру, документы в карман шинели прячет от прохожих и сам себе шепчет, как будто спрашивает кого:
-Какой я инвалид? Я жить хочу, работать...
А вечор жене дома в постели шептал, ласково гладя её сухие плечи, не веря в справки:
-Сына хочу, сына. Пусть он поживёт...
Сидеть дома не стал, пошёл работать в леспромхоз. Зиму не отработал, заболел. Свезли в больницу, опять уколы, лекарства и безысходность. Старенький и лысый главврач, при разговоре всё время почему-то поднимавший очки на своём с горбинкой носу, убил правдой   последнюю надежду у Шуры:
-Не жилец! Совсем плохой! Вся грудь изранена, сердце задето, а он на лесоповал пошёл!
 
 
Фёдор умер через неделю, так и не увидав своего сына, родившегося в октябре, как раз под   прощальные крики журавлей. Шура была рада сыну, приняв смерть мужа как удар судьбы, как испытание. «На страдании Россия держится!» - вспомнила она слова своей матери, тоже познавшей много горя и слёз, теперь лежащей   в одной деревянной оградке с Фёдором.
Шли годы и война, как огромный пожар, погасла и даже угли памяти, больно обжигающие сердца   воевавших на фронтах   и ожидавших их дома, поблёкли и стали не такими страшными и злыми.
У Шуры подрастал сын, родившийся в самый голод. И однажды, когда её сын рахитный с большой головой и круглым животом, ударился невзначай   играя  о крышку стола, она в первый раз      поймала себя на мысли, что    и сын становиться похожим на своего покалеченного отца, так же прихрамывает и хватается то за плечо, то за грудь. Она тут же прижала к себе сына, завернула рубашонку на его теле, стараясь рассмотреть шершавую кору шрамов. Но тело ребёнка было чистым, на ушибленном месте лишь пожар от ссадины, но синяка не было.
В первом классе Володька, так звали Шуркиного сына, учился плохо, его оставили на второй год, а зря. И во втором хотели  держать два года, да не смогли: « Скорей пусть начальную школу заканчивает, да долой, этого чёрта!» Володька был не просто шалуном, он был каким-то неуправляемым, ни уговоры, ни обещания, ни угрозы не помогали. Он   упирался, кричал, визжал и  даже  дрался с учителями.
-Может больной? Отец у него раненый был! - оправдывалась   классная руководительница перед директором   за очередную выходку юного обормота.
-Ну, вы, Татьяна Аркадьевна, скажите ещё,  что у него отцовские осколки в голове застряли? - не то шутил, не то говорил серьёзно директор школы.
Володька подрастал и скоро уже стал носить отцовскую гимнастёрку, бережно сохранённую матерью.
А как то Шура возвращалась с работы, рабочих только что привезли со сплотки и все спешили зайти в магазин за продуктами. Уставшая она вышла из магазина, держа в руках сетку с хлебом, как дорогу ей перегородил Володька, дерзко схватив её за плечо:
-Мамаша, денег дай! До бутылки не хватает!
Шура не стала скандалить на людях, сунула ему   кошелёк в раскрытые и грязные ладони и быстро, как бы скрываясь от своего позора,   обходной тропинкой, а не дорогой пошла домой.
На следующий день сынок снова, уже утром начал скандалить:
-Мне и выпить нельзя? Я в школе не учусь!
Мать быстро собралась на работу и ушла, не ответив сыну ничего. Вечером подходя к своему дому, она   увидела на улице битую посуду, ломаную мебель, у её дома стояли люди. У стены дома связанный по рукам и ногам лежал пьяный Володька.
-Шура, твой что выдумал? Окна в дому разбил, мебель и посуду в окна выбрасывать стал, дом поджечь хотел, хорошо люди увидели! - успокаивала Шуру соседка.
-А чего теперь с ним? Куда деть? - трогала лоб у небритого и опухшего с пьянки сына Шура, - может заболел?
-Да пьяный он, с мужиками неделю лычкает, не просыхает! Больной...Глаза открой, подруга! - не унималась соседка.
Шура хоть свыклась с пьянкой сына, ему шёл семнадцатый год, но ему   скоро в армию, работать надо, милиция угрожает. Устроился работать Володька в вербовщики, сезонников для леспромхоза вербовать, месяцами дома не бывал, мать измучил, писем   не пишет. А тут повесточка в конверте, развернула - в суд. Какой-то пиломатериал украли с дружками и продали, а денежки прокутили. Приговорили к пяти годам, а Шура ждала, посылочки посылала, надеялась исправиться. На картах на него каждый день гадала, что и как у сыночка. Выпадала дорога   домой из казённого дома. Вернулся с тюрьмы со шрамом на лбу, пить стал ещё злее, мать стал обижать, вначале словами, затем и кулаком замахнулся. А сегодня ударил её, не помня себя во хмелю, крича с пеной у рта:
-Убью, падла!
 Шура не помнила,   как в сенях   схватила топор, ворвалась в комнатку   к спящему уже Володьке, подняла в тонких сильных ручонках   топор, наровясь рубануть по шее сыну. Не смогла, оглянулась, как будто кто из-за плеча глядел, укорить хотел. Обомлела, топор выронила из рук, муж с портрета хмурился, как будто   сказать хотел:
-Не вини его...войны отметина!
 
21 июня 2013 года.

© Copyright: митрофанов валерий, 2013

Регистрационный номер №0143251

от 21 июня 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0143251 выдан для произведения:

 

В последнем бою   на улицах маленького немецкого городка  мина ухнула рядом с Фёдором. Сколько таких мин падало под ноги ему, сколько пролетело над головой  и не счесть за годы войны. Он по привычке бросился на землю, пытаясь спастись, но было поздно, десять осколков, грозя смертью, разорвали шинель и гимнастёрку, пробили грудь и задели живот. Только благодаря маленькой, черноволосой девчонке - санитарке, заметившей среди     окровавленных и обезображенных   боем трупов ещё живого — он и остался жить, остался жить   с несущими смерть фашистскими осколками, что засели в теле   как   гвозди,  отравляя смертной ржавчиной весь организм. 
В той самой, пробитой осколками шинели, и выписали   Фёдора из госпиталя. Он,   уходя, на прощанье, взглянул на огромное  здание госпиталя, переделанное в войну из школы. Уже отзвучали победные марши, но раненные, в пропахнувших страданиями палатах, боролись   с отметинами   страшной войны, кто-то из   них смеялся и шутил над увечьями, а кто-то и беззвучно плакал ночами, глядя в тёмный потолок как в своё будущее, ища хоть полосочку света, хоть лучик надежды на спасение. Медсестра,   провожавшая   Фёдора до дверей, возвратившись своим подружкам горько сказала, указывая на ковылявшего через двор солдатика:
-Не жилец этот Фёдор...
Фёдор, выйдя из заточения на волю вначале оглох от городских звуков, припоминая войну   прижал голову к плечам и   осел на ногах, готовясь упасть. Где-то далеко, за рекой ухали взрывы:
-Не дрейф, служивый, то не немцы, то наши землю рвут под котлован, завод строить будут!
Снег — белый, пушистый и ничуть не холодный   бил   Фёдора по лицу, он направился к вокзалу, поезд отходил в пять вечера. На здании вокзала огромный плакат выделялся своей яркостью и радостью - «С новым 1946 годом, товарищи!», на плакате солдат, похожий на Фёдора   держал в руках   маленького ребёнка, видимо сына. «И у меня будет! Сын обязательно будет!» - как маленькие колокольчики звенели медали на пробитой груди Фёдора.
Ещё через   четыре   дня, на попутной подводе, что каким-то чудом оказалась в райцентре, Фёдор подъезжал к своей родной деревне, потерявшейся среди дремучих лесов и буйных, неукротимых рек.
-Ты, чей будешь? Не признаю! -   сплюнул окурок ездовой, щуря весёлый голубой глаз.
-Да Фёдоров я, Фёдорова Фиксы сын, Фёдор...- с надеждой, что его признают, объяснил солдат.
-Так тя   убили! Я слышал...- дёрнул вожжи конюх.
 
 
Жена Фёдора - Шура мужа ждала исправно и верно, хвостом не крутила, не зарилась на других мужиков, на беседы не ходила. Ждала и надеялась на встречу. А когда похоронка громом грянула и сердце опалила, не поверила, чувствовала только   своим женским чутьём, что  жив он, но ранен...тяжело, смерть увидал. Так и вышло, уже после Победы письмо из госпиталя пришло, чужой рукой писанное, слезами умытое: «Жив, ранен, жди и люблю! Твой Федя!»
Ну, вот и улочка родная, дома    вдоль реки выстроились как на параде, а вон и его изба, железом крытая, с резными наличниками. Забилось сердечко у него,  когда по крыльцу всходил, доски   старые хозяина признали - поскрипывали, Фёдор руку протянул к дверям. Дверь плечом отворил по-довоенному лихо и тут -же   сжался в комок, чуть не упал за порог.
Думал,  от радости небо на крышу дома опустится, фанфары звучать будут, а тут Шурка   увидав искалечнного в судорогах мужа, заголосила как по покойнику, протяжно:
-Что ирод-ы-ы-ы-ы с тоб-ой-ой-ой  сделал-и-и-и-и!
Тяжело сел Фёдор на лавку, словно работу тяжёлую сделал, дух перевёл, на жену смотрит и сказать ничего не может, слёзы сами из глаз льются:
-С того   света я, Шура!
 
Скоро ему в Райсобесе инвалидность дали, группа нерабочая, а инвалиду и двадцати двух годочков нет. Идёт он по райцентру, документы в карман шинели прячет от прохожих и сам себе шепчет, как будто спрашивает кого:
-Какой я инвалид? Я жить хочу, работать...
А вечор жене дома в постели шептал, ласково гладя её сухие плечи, не веря в справки:
-Сына хочу, сына. Пусть он поживёт...
Сидеть дома не стал, пошёл работать в леспромхоз. Зиму не отработал, заболел. Свезли в больницу, опять уколы, лекарства и безысходность. Старенький и лысый главврач, при разговоре всё время почему-то поднимавший очки на своём с горбинкой носу, убил правдой   последнюю надежду у Шуры:
-Не жилец! Совсем плохой! Вся грудь изранена, сердце задето, а он на лесоповал пошёл!
 
 
Фёдор умер через неделю, так и не увидав своего сына, родившегося в октябре, как раз под   прощальные крики журавлей. Шура была рада сыну, приняв смерть мужа как удар судьбы, как испытание. «На страдании Россия держится!» - вспомнила она слова своей матери, тоже познавшей много горя и слёз, теперь лежащей   в одной деревянной оградке с Фёдором.
Шли годы и война, как огромный пожар, погасла и даже угли памяти, больно обжигающие сердца   воевавших на фронтах   и ожидавших их дома, поблёкли и стали не такими страшными и злыми.
У Шуры подрастал сын, родившийся в самый голод. И однажды, когда её сын рахитный с большой головой и круглым животом, ударился невзначай   играя  о крышку стола, она в первый раз      поймала себя на мысли, что    и сын становиться похожим на своего покалеченного отца, так же прихрамывает и хватается то за плечо, то за грудь. Она тут же прижала к себе сына, завернула рубашонку на его теле, стараясь рассмотреть шершавую кору шрамов. Но тело ребёнка было чистым, на ушибленном месте лишь пожар от ссадины, но синяка не было.
В первом классе Володька, так звали Шуркиного сына, учился плохо, его оставили на второй год, а зря. И во втором хотели  держать два года, да не смогли: « Скорей пусть начальную школу заканчивает, да долой, этого чёрта!» Володька был не просто шалуном, он был каким-то неуправляемым, ни уговоры, ни обещания, ни угрозы не помогали. Он   упирался, кричал, визжал и  даже  дрался с учителями.
-Может больной? Отец у него раненый был! - оправдывалась   классная руководительница перед директором   за очередную выходку юного обормота.
-Ну, вы, Татьяна Аркадьевна, скажите ещё,  что у него отцовские осколки в голове застряли? - не то шутил, не то говорил серьёзно директор школы.
Володька подрастал и скоро уже стал носить отцовскую гимнастёрку, бережно сохранённую матерью.
А как то Шура возвращалась с работы, рабочих только что привезли со сплотки и все спешили зайти в магазин за продуктами. Уставшая она вышла из магазина, держа в руках сетку с хлебом, как дорогу ей перегородил Володька, дерзко схватив её за плечо:
-Мамаша, денег дай! До бутылки не хватает!
Шура не стала скандалить на людях, сунула ему   кошелёк в раскрытые и грязные ладони и быстро, как бы скрываясь от своего позора,   обходной тропинкой, а не дорогой пошла домой.
На следующий день сынок снова, уже утром начал скандалить:
-Мне и выпить нельзя? Я в школе не учусь!
Мать быстро собралась на работу и ушла, не ответив сыну ничего. Вечером подходя к своему дому, она   увидела на улице битую посуду, ломаную мебель, у её дома стояли люди. У стены дома связанный по рукам и ногам лежал пьяный Володька.
-Шура, твой что выдумал? Окна в дому разбил, мебель и посуду в окна выбрасывать стал, дом поджечь хотел, хорошо люди увидели! - успокаивала Шуру соседка.
-А чего теперь с ним? Куда деть? - трогала лоб у небритого и опухшего с пьянки сына Шура, - может заболел?
-Да пьяный он, с мужиками неделю лычкает, не просыхает! Больной...Глаза открой, подруга! - не унималась соседка.
Шура хоть свыклась с пьянкой сына, ему шёл семнадцатый год, но ему   скоро в армию, работать надо, милиция угрожает. Устроился работать Володька в вербовщики, сезонников для леспромхоза вербовать, месяцами дома не бывал, мать измучил, писем   не пишет. А тут повесточка в конверте, развернула - в суд. Какой-то пиломатериал украли с дружками и продали, а денежки прокутили. Приговорили к пяти годам, а Шура ждала, посылочки посылала, надеялась исправиться. На картах на него каждый день гадала, что и как у сыночка. Выпадала дорога   домой из казённого дома. Вернулся с тюрьмы со шрамом на лбу, пить стал ещё злее, мать стал обижать, вначале словами, затем и кулаком замахнулся. А сегодня ударил её, не помня себя во хмелю, крича с пеной у рта:
-Убью, падла!
 Шура не помнила,   как в сенях   схватила топор, ворвалась в комнатку   к спящему уже Володьке, подняла в тонких сильных ручонках   топор, наровясь рубануть по шее сыну. Не смогла, оглянулась, как будто кто из-за плеча глядел, укорить хотел. Обомлела, топор выронила из рук, муж с портрета хмурился, как будто   сказать хотел:
-Не вини его...войны отметина!
 
21 июня 2013 года.
Рейтинг: +3 217 просмотров
Комментарии (4)
Анна Магасумова # 21 июня 2013 в 22:45 0
Ох, муж остановил, так бы и убила...вот ведь как - безотцовщина....
митрофанов валерий # 21 июня 2013 в 22:54 +1
так и есть...спасибо за отклик. Анна 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Денис Маркелов # 25 июня 2013 в 23:59 +1
Прекрасный рассказ. Надо каждое воспоминание хранить как самородок. Сколько их уже ушло в небытиё вместе с ветеранами. И главное, что тут автор не выпячивает себя, он как бы в тени. Просто рассказывает известную ему семейную историю
Владимир Проскуров # 27 июня 2013 в 20:28 0
Мы пишем о суровой правде,
Взрываем пласт ничтожества и зла,
Мы чтим солдат, что гибли в авангарде,
Во имя мира, счастья и добра …

СПАСИБО!!!
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
92
92
91
90
87
84
82
79
78
73
72
72
70
69
66
66
64
63
62
61
58
57
56
54