ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Войны отметина

 

Войны отметина

article143251.jpg

 

В последнем бою   на улицах маленького немецкого городка  мина ухнула рядом с Фёдором. Сколько таких мин падало под ноги ему, сколько пролетело над головой  и не счесть за годы войны. Он по привычке бросился на землю, пытаясь спастись, но было поздно, десять осколков, грозя смертью, разорвали шинель и гимнастёрку, пробили грудь и задели живот. Только благодаря маленькой, черноволосой девчонке - санитарке, заметившей среди     окровавленных и обезображенных   боем трупов ещё живого — он и остался жить, остался жить   с несущими смерть фашистскими осколками, что засели в теле   как   гвозди,  отравляя смертной ржавчиной весь организм. 
В той самой, пробитой осколками шинели, и выписали   Фёдора из госпиталя. Он,   уходя, на прощанье, взглянул на огромное  здание госпиталя, переделанное в войну из школы. Уже отзвучали победные марши, но раненные, в пропахнувших страданиями палатах, боролись   с отметинами   страшной войны, кто-то из   них смеялся и шутил над увечьями, а кто-то и беззвучно плакал ночами, глядя в тёмный потолок как в своё будущее, ища хоть полосочку света, хоть лучик надежды на спасение. Медсестра,   провожавшая   Фёдора до дверей, возвратившись своим подружкам горько сказала, указывая на ковылявшего через двор солдатика:
-Не жилец этот Фёдор...
Фёдор, выйдя из заточения на волю вначале оглох от городских звуков, припоминая войну   прижал голову к плечам и   осел на ногах, готовясь упасть. Где-то далеко, за рекой ухали взрывы:
-Не дрейф, служивый, то не немцы, то наши землю рвут под котлован, завод строить будут!
Снег — белый, пушистый и ничуть не холодный   бил   Фёдора по лицу, он направился к вокзалу, поезд отходил в пять вечера. На здании вокзала огромный плакат выделялся своей яркостью и радостью - «С новым 1946 годом, товарищи!», на плакате солдат, похожий на Фёдора   держал в руках   маленького ребёнка, видимо сына. «И у меня будет! Сын обязательно будет!» - как маленькие колокольчики звенели медали на пробитой груди Фёдора.
Ещё через   четыре   дня, на попутной подводе, что каким-то чудом оказалась в райцентре, Фёдор подъезжал к своей родной деревне, потерявшейся среди дремучих лесов и буйных, неукротимых рек.
-Ты, чей будешь? Не признаю! -   сплюнул окурок ездовой, щуря весёлый голубой глаз.
-Да Фёдоров я, Фёдорова Фиксы сын, Фёдор...- с надеждой, что его признают, объяснил солдат.
-Так тя   убили! Я слышал...- дёрнул вожжи конюх.
 
 
Жена Фёдора - Шура мужа ждала исправно и верно, хвостом не крутила, не зарилась на других мужиков, на беседы не ходила. Ждала и надеялась на встречу. А когда похоронка громом грянула и сердце опалила, не поверила, чувствовала только   своим женским чутьём, что  жив он, но ранен...тяжело, смерть увидал. Так и вышло, уже после Победы письмо из госпиталя пришло, чужой рукой писанное, слезами умытое: «Жив, ранен, жди и люблю! Твой Федя!»
Ну, вот и улочка родная, дома    вдоль реки выстроились как на параде, а вон и его изба, железом крытая, с резными наличниками. Забилось сердечко у него,  когда по крыльцу всходил, доски   старые хозяина признали - поскрипывали, Фёдор руку протянул к дверям. Дверь плечом отворил по-довоенному лихо и тут -же   сжался в комок, чуть не упал за порог.
Думал,  от радости небо на крышу дома опустится, фанфары звучать будут, а тут Шурка   увидав искалечнного в судорогах мужа, заголосила как по покойнику, протяжно:
-Что ирод-ы-ы-ы-ы с тоб-ой-ой-ой  сделал-и-и-и-и!
Тяжело сел Фёдор на лавку, словно работу тяжёлую сделал, дух перевёл, на жену смотрит и сказать ничего не может, слёзы сами из глаз льются:
-С того   света я, Шура!
 
Скоро ему в Райсобесе инвалидность дали, группа нерабочая, а инвалиду и двадцати двух годочков нет. Идёт он по райцентру, документы в карман шинели прячет от прохожих и сам себе шепчет, как будто спрашивает кого:
-Какой я инвалид? Я жить хочу, работать...
А вечор жене дома в постели шептал, ласково гладя её сухие плечи, не веря в справки:
-Сына хочу, сына. Пусть он поживёт...
Сидеть дома не стал, пошёл работать в леспромхоз. Зиму не отработал, заболел. Свезли в больницу, опять уколы, лекарства и безысходность. Старенький и лысый главврач, при разговоре всё время почему-то поднимавший очки на своём с горбинкой носу, убил правдой   последнюю надежду у Шуры:
-Не жилец! Совсем плохой! Вся грудь изранена, сердце задето, а он на лесоповал пошёл!
 
 
Фёдор умер через неделю, так и не увидав своего сына, родившегося в октябре, как раз под   прощальные крики журавлей. Шура была рада сыну, приняв смерть мужа как удар судьбы, как испытание. «На страдании Россия держится!» - вспомнила она слова своей матери, тоже познавшей много горя и слёз, теперь лежащей   в одной деревянной оградке с Фёдором.
Шли годы и война, как огромный пожар, погасла и даже угли памяти, больно обжигающие сердца   воевавших на фронтах   и ожидавших их дома, поблёкли и стали не такими страшными и злыми.
У Шуры подрастал сын, родившийся в самый голод. И однажды, когда её сын рахитный с большой головой и круглым животом, ударился невзначай   играя  о крышку стола, она в первый раз      поймала себя на мысли, что    и сын становиться похожим на своего покалеченного отца, так же прихрамывает и хватается то за плечо, то за грудь. Она тут же прижала к себе сына, завернула рубашонку на его теле, стараясь рассмотреть шершавую кору шрамов. Но тело ребёнка было чистым, на ушибленном месте лишь пожар от ссадины, но синяка не было.
В первом классе Володька, так звали Шуркиного сына, учился плохо, его оставили на второй год, а зря. И во втором хотели  держать два года, да не смогли: « Скорей пусть начальную школу заканчивает, да долой, этого чёрта!» Володька был не просто шалуном, он был каким-то неуправляемым, ни уговоры, ни обещания, ни угрозы не помогали. Он   упирался, кричал, визжал и  даже  дрался с учителями.
-Может больной? Отец у него раненый был! - оправдывалась   классная руководительница перед директором   за очередную выходку юного обормота.
-Ну, вы, Татьяна Аркадьевна, скажите ещё,  что у него отцовские осколки в голове застряли? - не то шутил, не то говорил серьёзно директор школы.
Володька подрастал и скоро уже стал носить отцовскую гимнастёрку, бережно сохранённую матерью.
А как то Шура возвращалась с работы, рабочих только что привезли со сплотки и все спешили зайти в магазин за продуктами. Уставшая она вышла из магазина, держа в руках сетку с хлебом, как дорогу ей перегородил Володька, дерзко схватив её за плечо:
-Мамаша, денег дай! До бутылки не хватает!
Шура не стала скандалить на людях, сунула ему   кошелёк в раскрытые и грязные ладони и быстро, как бы скрываясь от своего позора,   обходной тропинкой, а не дорогой пошла домой.
На следующий день сынок снова, уже утром начал скандалить:
-Мне и выпить нельзя? Я в школе не учусь!
Мать быстро собралась на работу и ушла, не ответив сыну ничего. Вечером подходя к своему дому, она   увидела на улице битую посуду, ломаную мебель, у её дома стояли люди. У стены дома связанный по рукам и ногам лежал пьяный Володька.
-Шура, твой что выдумал? Окна в дому разбил, мебель и посуду в окна выбрасывать стал, дом поджечь хотел, хорошо люди увидели! - успокаивала Шуру соседка.
-А чего теперь с ним? Куда деть? - трогала лоб у небритого и опухшего с пьянки сына Шура, - может заболел?
-Да пьяный он, с мужиками неделю лычкает, не просыхает! Больной...Глаза открой, подруга! - не унималась соседка.
Шура хоть свыклась с пьянкой сына, ему шёл семнадцатый год, но ему   скоро в армию, работать надо, милиция угрожает. Устроился работать Володька в вербовщики, сезонников для леспромхоза вербовать, месяцами дома не бывал, мать измучил, писем   не пишет. А тут повесточка в конверте, развернула - в суд. Какой-то пиломатериал украли с дружками и продали, а денежки прокутили. Приговорили к пяти годам, а Шура ждала, посылочки посылала, надеялась исправиться. На картах на него каждый день гадала, что и как у сыночка. Выпадала дорога   домой из казённого дома. Вернулся с тюрьмы со шрамом на лбу, пить стал ещё злее, мать стал обижать, вначале словами, затем и кулаком замахнулся. А сегодня ударил её, не помня себя во хмелю, крича с пеной у рта:
-Убью, падла!
 Шура не помнила,   как в сенях   схватила топор, ворвалась в комнатку   к спящему уже Володьке, подняла в тонких сильных ручонках   топор, наровясь рубануть по шее сыну. Не смогла, оглянулась, как будто кто из-за плеча глядел, укорить хотел. Обомлела, топор выронила из рук, муж с портрета хмурился, как будто   сказать хотел:
-Не вини его...войны отметина!
 
21 июня 2013 года.

© Copyright: митрофанов валерий, 2013

Регистрационный номер №0143251

от 21 июня 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0143251 выдан для произведения:

 

В последнем бою   на улицах маленького немецкого городка  мина ухнула рядом с Фёдором. Сколько таких мин падало под ноги ему, сколько пролетело над головой  и не счесть за годы войны. Он по привычке бросился на землю, пытаясь спастись, но было поздно, десять осколков, грозя смертью, разорвали шинель и гимнастёрку, пробили грудь и задели живот. Только благодаря маленькой, черноволосой девчонке - санитарке, заметившей среди     окровавленных и обезображенных   боем трупов ещё живого — он и остался жить, остался жить   с несущими смерть фашистскими осколками, что засели в теле   как   гвозди,  отравляя смертной ржавчиной весь организм. 
В той самой, пробитой осколками шинели, и выписали   Фёдора из госпиталя. Он,   уходя, на прощанье, взглянул на огромное  здание госпиталя, переделанное в войну из школы. Уже отзвучали победные марши, но раненные, в пропахнувших страданиями палатах, боролись   с отметинами   страшной войны, кто-то из   них смеялся и шутил над увечьями, а кто-то и беззвучно плакал ночами, глядя в тёмный потолок как в своё будущее, ища хоть полосочку света, хоть лучик надежды на спасение. Медсестра,   провожавшая   Фёдора до дверей, возвратившись своим подружкам горько сказала, указывая на ковылявшего через двор солдатика:
-Не жилец этот Фёдор...
Фёдор, выйдя из заточения на волю вначале оглох от городских звуков, припоминая войну   прижал голову к плечам и   осел на ногах, готовясь упасть. Где-то далеко, за рекой ухали взрывы:
-Не дрейф, служивый, то не немцы, то наши землю рвут под котлован, завод строить будут!
Снег — белый, пушистый и ничуть не холодный   бил   Фёдора по лицу, он направился к вокзалу, поезд отходил в пять вечера. На здании вокзала огромный плакат выделялся своей яркостью и радостью - «С новым 1946 годом, товарищи!», на плакате солдат, похожий на Фёдора   держал в руках   маленького ребёнка, видимо сына. «И у меня будет! Сын обязательно будет!» - как маленькие колокольчики звенели медали на пробитой груди Фёдора.
Ещё через   четыре   дня, на попутной подводе, что каким-то чудом оказалась в райцентре, Фёдор подъезжал к своей родной деревне, потерявшейся среди дремучих лесов и буйных, неукротимых рек.
-Ты, чей будешь? Не признаю! -   сплюнул окурок ездовой, щуря весёлый голубой глаз.
-Да Фёдоров я, Фёдорова Фиксы сын, Фёдор...- с надеждой, что его признают, объяснил солдат.
-Так тя   убили! Я слышал...- дёрнул вожжи конюх.
 
 
Жена Фёдора - Шура мужа ждала исправно и верно, хвостом не крутила, не зарилась на других мужиков, на беседы не ходила. Ждала и надеялась на встречу. А когда похоронка громом грянула и сердце опалила, не поверила, чувствовала только   своим женским чутьём, что  жив он, но ранен...тяжело, смерть увидал. Так и вышло, уже после Победы письмо из госпиталя пришло, чужой рукой писанное, слезами умытое: «Жив, ранен, жди и люблю! Твой Федя!»
Ну, вот и улочка родная, дома    вдоль реки выстроились как на параде, а вон и его изба, железом крытая, с резными наличниками. Забилось сердечко у него,  когда по крыльцу всходил, доски   старые хозяина признали - поскрипывали, Фёдор руку протянул к дверям. Дверь плечом отворил по-довоенному лихо и тут -же   сжался в комок, чуть не упал за порог.
Думал,  от радости небо на крышу дома опустится, фанфары звучать будут, а тут Шурка   увидав искалечнного в судорогах мужа, заголосила как по покойнику, протяжно:
-Что ирод-ы-ы-ы-ы с тоб-ой-ой-ой  сделал-и-и-и-и!
Тяжело сел Фёдор на лавку, словно работу тяжёлую сделал, дух перевёл, на жену смотрит и сказать ничего не может, слёзы сами из глаз льются:
-С того   света я, Шура!
 
Скоро ему в Райсобесе инвалидность дали, группа нерабочая, а инвалиду и двадцати двух годочков нет. Идёт он по райцентру, документы в карман шинели прячет от прохожих и сам себе шепчет, как будто спрашивает кого:
-Какой я инвалид? Я жить хочу, работать...
А вечор жене дома в постели шептал, ласково гладя её сухие плечи, не веря в справки:
-Сына хочу, сына. Пусть он поживёт...
Сидеть дома не стал, пошёл работать в леспромхоз. Зиму не отработал, заболел. Свезли в больницу, опять уколы, лекарства и безысходность. Старенький и лысый главврач, при разговоре всё время почему-то поднимавший очки на своём с горбинкой носу, убил правдой   последнюю надежду у Шуры:
-Не жилец! Совсем плохой! Вся грудь изранена, сердце задето, а он на лесоповал пошёл!
 
 
Фёдор умер через неделю, так и не увидав своего сына, родившегося в октябре, как раз под   прощальные крики журавлей. Шура была рада сыну, приняв смерть мужа как удар судьбы, как испытание. «На страдании Россия держится!» - вспомнила она слова своей матери, тоже познавшей много горя и слёз, теперь лежащей   в одной деревянной оградке с Фёдором.
Шли годы и война, как огромный пожар, погасла и даже угли памяти, больно обжигающие сердца   воевавших на фронтах   и ожидавших их дома, поблёкли и стали не такими страшными и злыми.
У Шуры подрастал сын, родившийся в самый голод. И однажды, когда её сын рахитный с большой головой и круглым животом, ударился невзначай   играя  о крышку стола, она в первый раз      поймала себя на мысли, что    и сын становиться похожим на своего покалеченного отца, так же прихрамывает и хватается то за плечо, то за грудь. Она тут же прижала к себе сына, завернула рубашонку на его теле, стараясь рассмотреть шершавую кору шрамов. Но тело ребёнка было чистым, на ушибленном месте лишь пожар от ссадины, но синяка не было.
В первом классе Володька, так звали Шуркиного сына, учился плохо, его оставили на второй год, а зря. И во втором хотели  держать два года, да не смогли: « Скорей пусть начальную школу заканчивает, да долой, этого чёрта!» Володька был не просто шалуном, он был каким-то неуправляемым, ни уговоры, ни обещания, ни угрозы не помогали. Он   упирался, кричал, визжал и  даже  дрался с учителями.
-Может больной? Отец у него раненый был! - оправдывалась   классная руководительница перед директором   за очередную выходку юного обормота.
-Ну, вы, Татьяна Аркадьевна, скажите ещё,  что у него отцовские осколки в голове застряли? - не то шутил, не то говорил серьёзно директор школы.
Володька подрастал и скоро уже стал носить отцовскую гимнастёрку, бережно сохранённую матерью.
А как то Шура возвращалась с работы, рабочих только что привезли со сплотки и все спешили зайти в магазин за продуктами. Уставшая она вышла из магазина, держа в руках сетку с хлебом, как дорогу ей перегородил Володька, дерзко схватив её за плечо:
-Мамаша, денег дай! До бутылки не хватает!
Шура не стала скандалить на людях, сунула ему   кошелёк в раскрытые и грязные ладони и быстро, как бы скрываясь от своего позора,   обходной тропинкой, а не дорогой пошла домой.
На следующий день сынок снова, уже утром начал скандалить:
-Мне и выпить нельзя? Я в школе не учусь!
Мать быстро собралась на работу и ушла, не ответив сыну ничего. Вечером подходя к своему дому, она   увидела на улице битую посуду, ломаную мебель, у её дома стояли люди. У стены дома связанный по рукам и ногам лежал пьяный Володька.
-Шура, твой что выдумал? Окна в дому разбил, мебель и посуду в окна выбрасывать стал, дом поджечь хотел, хорошо люди увидели! - успокаивала Шуру соседка.
-А чего теперь с ним? Куда деть? - трогала лоб у небритого и опухшего с пьянки сына Шура, - может заболел?
-Да пьяный он, с мужиками неделю лычкает, не просыхает! Больной...Глаза открой, подруга! - не унималась соседка.
Шура хоть свыклась с пьянкой сына, ему шёл семнадцатый год, но ему   скоро в армию, работать надо, милиция угрожает. Устроился работать Володька в вербовщики, сезонников для леспромхоза вербовать, месяцами дома не бывал, мать измучил, писем   не пишет. А тут повесточка в конверте, развернула - в суд. Какой-то пиломатериал украли с дружками и продали, а денежки прокутили. Приговорили к пяти годам, а Шура ждала, посылочки посылала, надеялась исправиться. На картах на него каждый день гадала, что и как у сыночка. Выпадала дорога   домой из казённого дома. Вернулся с тюрьмы со шрамом на лбу, пить стал ещё злее, мать стал обижать, вначале словами, затем и кулаком замахнулся. А сегодня ударил её, не помня себя во хмелю, крича с пеной у рта:
-Убью, падла!
 Шура не помнила,   как в сенях   схватила топор, ворвалась в комнатку   к спящему уже Володьке, подняла в тонких сильных ручонках   топор, наровясь рубануть по шее сыну. Не смогла, оглянулась, как будто кто из-за плеча глядел, укорить хотел. Обомлела, топор выронила из рук, муж с портрета хмурился, как будто   сказать хотел:
-Не вини его...войны отметина!
 
21 июня 2013 года.
Рейтинг: +3 208 просмотров
Комментарии (4)
Анна Магасумова # 21 июня 2013 в 22:45 0
Ох, муж остановил, так бы и убила...вот ведь как - безотцовщина....
митрофанов валерий # 21 июня 2013 в 22:54 +1
так и есть...спасибо за отклик. Анна 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Денис Маркелов # 25 июня 2013 в 23:59 +1
Прекрасный рассказ. Надо каждое воспоминание хранить как самородок. Сколько их уже ушло в небытиё вместе с ветеранами. И главное, что тут автор не выпячивает себя, он как бы в тени. Просто рассказывает известную ему семейную историю
Владимир Проскуров # 27 июня 2013 в 20:28 0
Мы пишем о суровой правде,
Взрываем пласт ничтожества и зла,
Мы чтим солдат, что гибли в авангарде,
Во имя мира, счастья и добра …

СПАСИБО!!!