Сказка о Времени

            Воздух был плотным, удушливым. Тот, кто зависел бы от дыхания, смог бы провести в нём свободно лишь пару минут, а вот дальше было б уже тяжелее – он стал бы задыхаться. Тот, кто был разумен, мог бы сразу почувствовать тяжесть каждого вдоха и мог бы экономить воздух, и дышал бы мало и тихонько...
            Но и тогда долго не протянешь.
            Это было удушье пустоты и немоты, которые не ведомы были в полной мере тем, кто зависел бы от дыхания и открывались всем своим бесстыжим телом только тем, кто был к живущим безразличен. Ну и гостям этих безразличных существ.
            Ступать по выжженной земле было даже приятно – напоминала рабочие будни, создавала какое-то ощущение безопасности и привычности. Конечно, разница оставалась и разница заметная: ведь эта выжженная земля бла не землёй конца, она была землёй истока. Из выжженой пустоты пришла жизнь, в неё и уйдёт!
            Но когда идёшь думать необязательно, можно просто идти. Идти и не думать о различиях дорог и безжизненной пустыни.
            Солнца здесь тоже не было. Был мерцающий зеленоватый свет вечности – под его властью всё казалось почти призрачным, каким-то нереальным. Был и плюс – в зеленом свете вечности не так страшно и затхло выглядела выжженная земля.
            Всё было здесь привычно. И безжизненность, и зеленоватый отблеск, и тишина – не та, которая блаженна, а которая оглушает и оставляет чувство негаснущей тревоги – и даже белое тело, лежащее на том же месте, что и в прошлый раз.
            Тело без людского привычного ужаса и стыда, различий – просто форма, образ.
– Эй, – зову негромко, а то как-то неловко в этой плотной тишине шуметь. Да и сил тратить не хочется. Мне, конечно, воздух тоже не нужен, но я всё же в этом измерении не обретаю, здесь живут только эти… титаны, чтоб их
            Нет ответа. Прикидывается? В обмороке? В тишине? Да кто их, могучих, разберёт! Чем проще форма, тем она сильнее. Чем сильнее – тем, откровенно говоря, дурнее. У меня вообще есть теория, что с самого начала всего живого прошло так много всего, что разум у могучих помутился. Вот и обалдели совсем…
            Ослабели в своём могуществе, да с течением жизни. Могло быть такое? Могло. Может и случилось – не знаю.
– Эй, я здесь! – снова зову я, уже громче. Приличия, конечно, нужно соблюдать, но у меня дела. Я не могу стоять две эпохи над белым телом, которое не решается со мною заговорить. А всё же звало!
            Для верности жду ещё мгновение и уже решительно пинаю чёрным сапогом по белизне сосуда, хранящего не то привычное, которое и деть-то некуда. Не то и правда великое.
– Да чтоб тебя! Очнись сейчас же!
            Белая груда слабо шевелится. Ну ещё бы – через жирочек гордыни, нарощенной эпохами, мой сапожочек легко пробивает. Краска, правда, слегка слезает от таких упражнений, но иногда сам факт того, что ты пнул лежачего, хоть и гадостен, а сладок!
            Ну вот, зашевелилось… повернулось со всей своей страдающей, о, это неизменное страдание! – мордой, застонало, разрушая оглушающую страшную тишину.
– Помоги…помо-ги…- захрипело тело и в драматичном, каком-то сильно уж неестественном жесте, отшвырнуло уродливым жестом руку от груди. Темнело и пульсировало на руке узкой полоской. Опять двадцать пять! Сто эпох тебе в ноздри!
– Опять драматужничаешь? – у меня нет обязанности жалеть всех и каждого, это, так сказать, мой профессиональный выбор, который, однако, не распространяется на самопровозглашённых артистов. – Не надоело, а?
– Мне плохо… – стонало тело. – Я умираю!
– Это уж мне решать, - напоминаю я. – Ну что ж такое? Пятый раз за век!
– Четвёртый, – мрачно поправляет тело, решив, видимо, что точность важнее умирания.
– Пятый-пятый, у меня всё как в банке, а то и надёжнее, – усмехаюсь я без всякой злости, – ну и чего ты хочешь? Чтобы все вокруг заголосили? Заохали, да зарыдали! Ещё бы, у нас Время вскрылось! Пятый раз истекает за век кровью! Ой-йо! Тьфу, то есть не кровью, а вот этим вот…
            На самом деле. Мне жаль, до обидного жаль, истекающее, впустую льющееся на эту чёртову выжженную пустоту время. Кому-нибудь оно могло бы пригодиться. У меня много подопечных, которые всегда жалуются на одно и тоже – нехватку времени. Кому-то не хватило времени сказать что-то, кому-то что-то увидеть, а кому-то что-то закончить, но что я могу? Только развести руками и сказать, что ничего не могу изменить. А тут на тебе – преступное, иначе не скажу – разлитие времени! И куда? Да никуда. Шипит, змеиные воронки оставляет в песке, а всё – проходит время!
– Пусть пятый, – сдаётся Время, – мне плохо! Не видишь разве?
– Это мне плохо! – огрызаюсь я, переступая через полную белую руку, – здесь и дышать нельзя!
– А тебе надо? – Время забывает, что ему плохо, смотрит с любопытством.
– Нет, – признаюсь я, – не надо, и никогда не надо было, но здесь всё равно паршиво и нечем дышать, ясно тебе?
– Плохо мне! – Время теряет интерес ко мне, закатывает глазищи, стонет с пафосом и драмой.
– Не верю! – я опускаюсь на колени, пачкаясь в мерзости пустынного песка, но куда уж теперь жаловаться? Эти титаны всё равно не умеют оставлять в покое свои мысли, если им взбрело в голову, то вынь требуемое. Проще уже не спорить, не отбиваться, а привести в чувство и поработать там, где мне работы не назначалось в принципе.
            Но что делать? Раньше начнём – раньше закончим.
            Сажусь удобнее, достаю из карманов плаща чёрную шёлковую ленту. У меня всегда есть с собой, с моей службой надо вообще готовым быть ко всему – кому-то, кому рано ещё, перевязать, а кому-то, как говорится, наложить гипс на шею, если по своей воле не пойдёт!
            Руки знают движения лучше, чем разум успевает сосредоточиться. Тут перехватить, тут плотнее, тут ослабить – узел на два раза. Время больше не течёт годами, лежит, постанывает от пережитого.
– Всё! – докладываю я, – пациент скорее жив, чем мёртв, а посему позвольте откланяться.
            Тело оживает слишком быстро для того, кто играет роль больного.
– И что, всё?
– А чего тебе ещё? – э то уже что-то новенькое. Откровенно говоря, можно было и с лентой не возиться, разницы всё равно нет. Время умеет останавливать время и уж со своей ручкой справилось бы. Я и без того оказываю внимание, находясь здесь, да и трачу ресурсы!
– А спросить о причине? Посочувствовать? – Время скулит и жалится. От этого даже тошно. Не люблю плакс, не люблю хлюпиков. Конечно, иной раз и мне кого-то жаль, вот прямо до слёз жаль. Но плакать я не умею, могу только утешить словом. А вот плакс не выношу! Свалилось на тебя несчастье? Терпи или молчи! Борись или умри. А скулить и ждать, когда кто-то придёт и поможет? Ну уж нет! Это не ко мне. Такие сразу мимо. Жалости они не вызывают, одно отвращение только. Да и вообще, чего они добиваются своими слезами? Реальной помощи? Так спроси! Спроси, глядишь – помогут. А так, скулить, ожидая, что кому-то твой скулёж надоест и он предложит помощь – это уже свинство!
– Какое тебе посочувствовать? – интересуюсь я. – Это мне надо посочувствовать! Мне! Я здесь за всех и для…
            Осекаюсь. Ну хорошо, не для всех. Но слово, как говорят люди, не воробей. Если честно, ничего не воробей, кроме воробья, но да ладно, поздно уже.
– Не для меня! Не для меня! – Время, как и ожидалось, даже перестаёт скулить и радуется тому, что есть за что зацепиться. – Вот видишь, для всех, но не для меня!
            Я отступаю на шаг, отряхиваюсь с нарочито беззаботным видом.
– Это же так, фигура речи, – конечно, оправдание слабое, надо было лучше следить за словами, но теперь-то уж что? Принимай по полной, как говорится!
– Речи? – Время грохочет и радуется возможности высказаться всласть. – Речи? Той речи, что зародилась лишь после меня? Той речи, которая без меня бы ничего…
– Я тебя не заберу, – остерегаю я. – Не пытайся даже. Тебе нельзя умереть.
            Всё это мы проходим не в первый раз. В первый, конечно, было жутко. Мною было сказано много в тот раз, много предложено, много слов пролито в утешение. Со второго и третьего стало приходить раздражение, чтобы потом уступить место пониманию: Время скучает! Время лжёт, говоря, что не хочет существовать, потому что так вокруг него начинают суетится. До  меня это была Жизнь, потом Жизнь устала. Какое-то время, пока меня не допустили до этих земель, бегала вокруг Времени Любовь, меняясь со Скорбью. Теперь заглядываю я, пока остальные тактично и не очень слились.
            Мне же уже некуда деваться. Я – Смерть. И Время говорит, что не хочет больше существовать и просит, чтобы я приняла его. Но как мне его принять, если его создало не материальное? Как мне его принять, если оно, на деле, не относится к моим объектам? Его нельзя ранить, его нельзя даже убить в моём мире…а в этом, пустынном и выжженном, скорее я смертный объект, чем оно. Это не моё пространство, не простор для живых.
– Все мои близкие и друзья, все вокруг мертвы! – Время в который раз обводит пустыню рукою. Оно полно горя, может быть, даже не притворного.
            Я знаю что в этих песках. Здесь уснули, навеки развоплощённые за ненадобностью, Старые Боги, Старая Мораль, Первые Имена, Первый Родитель, Наивность… и многие, наверное, ещё. Теперь по ним можно лишь ходить. Они стали безжизненной пустыней, остались лежать под зеленоватым светом местного солнца.
            Кстати, тоже начинающего обращаться в песок ничтожества.
– И что? – интересуюсь я. – У многих умирает окружение. Вот, например, известен мне один царь, у которого умер отец, потом жена, сын, его друг…
– Наконец, и он сам? – ехидничает Время.
            Молчу. Люди легко умирают. Особенно просто это даётся царям, у которых нет опоры, которые ушли слишком далеко от своих же подданных, углубились в безумные идеи, пусть и великие на три раза, но непонятные для большинства. Большинство людей не тактики и не стратеги, они хотят  хорошо жить и вкусно есть, хотят мирного неба и теплого дома. Великие цари, уйдя в свои мечты о будущем, забывают об этом.
            Впрочем, не только в царях дело.
            Помню идейников. Страшное было время, кровавый то был урожай, хотя и интересный. Каждый – достойный собеседник. Каждый – потрясающий философ. Они спорили до хрипа и друг с другом, и меж собой, что же лучше – демократия абсолютная или умеренная? Может ли быть тирания оправдана заботой о свободе народа? Может ли народ быть свободным с момента, когда пожелает быть свободным?
            И ни слова о хлебе для этого самого народа.
            Между прочим, победил тогда тот, кто этот хлеб народу раздал, кто вернул в смятённое время величие…
– Ты не можешь умереть, – напоминаю я, – законы моего мира и моей власти не для тебя. У тебя нет формы, нет лица, нет имени. Всё, что ты хочешь, доступно лишь при существовании этих факторов. Всех вместе, слышишь? Ты можешь сколько угодно резать не свою плоть, она всего лишь сосуд. Я не приду.
– Мне плохо, – жалуется Время. – Мне одиноко. Неужели ты не можешь понять?
            Огромные глазищи смотрят со слезой, моргают так жалостливо!
– Могу, – соглашаюсь я, – но я не могу этого изменить для тебя. Есть законы, мои законы. И твои. Ты в этом мире. Ты из титанов, то есть тех, кто выше людей. Уже не так важно и почему выше, временем ли появления или силой – но выше. Ты – вечность, я – времянка.
– Красота умерла, – Время не слушает. Оно не хочет слушать. Может быть надеется на то, что мне надоест его слезливое причитание и я прибью хотя бы форму? Это не даст свободы, но это даст передышку – пока вечность восстановит…
– Красота не умерла, она просто не принадлежит больше миру великих, теперь она с миром меньших, то есть, живых, – возражаю я. – У людей много красивого, а здесь… здесь, уж извини, погано. Красота достигла здесь своего предела и ушла.
            Впрочем, уход её был заметен сразу. Краски пропали, пропала жизнь, пропал смысл.
– Грёзы ушли, – жалуется Время, – теперь не с кем говорить. Сны пустые, тёмные.
– Грёзы нужны людям. Они не могут преодолеть барьер небес и подземного царства, так пусть хотя бы в мечтах и снах…
– А я?! – грохочет Время и даже вскакивает. Полное белое тело колышется словно море. – А Я?  Что мне твои люди?
            Молчу. Я чувствую, что придётся сказать правду, но пока не хочу доходить до этого. Давно надо было её вскрыть – лишь раз, один раз, но для этого нужно мужество. А если вопрос откладывался, то. Вроде бы, и говорить не стоит, так?
            Время не получает ответа, сдаётся. Ему тяжело стоять, оно опускается на безжизненность.
– Ушла Радость, – бубнит Время, – и даже Горе. Говорят, служат по контракту.
– Служат, – подтверждаю я, – и служат днём и  ночью.
– Людям, конечно?
– Им. Радость осталась прежней, а вот Горе, скажу честно, прибавило в весе.
– И даже Ужаса нет – Время не хочет знать про успех товарищей. Оно хочет убедиться в своём несчастье, умыться им, как ледяной водой.
– На подряде, – признаюсь я, – по большей части дремлет, но когда надо – пашет будь здоров.
– Других не помню, – признаётся Время, – давно уж никого не вижу, вот и не помню. Неужели это всё, конец?
            В голосе надежда.
– Не конец, – поправляю я, – просто забвение. Краткое, по сравнению с твоим существованием. Очень краткое.
– Расскажи ещё о ком-нибудь, – просит Время, уже без слезливости, а спокойно. Может быть, примиряется, что в этот раз не вышло. Это тоже уже пройдено. Сначала слёзы, потом гнев, затем смирение и до следующего раза. Может быть, оно думает, что в другой раз получится? Не знаю, но, по крайней мере, не придётся открывать правду.
– О ком? – я пожимаю плечами, – Трудолюбие работает без смен, за себя и того парня, Жизнь ищет помощников, а Милосердие в основном на фрилансе – по заказу работает, зато на удалёнке, а не шатается как я, неизвестно где.
            Нет, в этот раз что-то не так.
– А я? – снова спрашивает Время. В заточении даже титаны походят на обычных людских детей. Наивные, капризные.  –  Что со мной? Когда придёт моя свобода? Мне надоело, я здесь на привязи. Я не могу уйти к людям, я не могу уйти. Я здесь, всегда только здесь. И одиночество, вечное одиночество. Поговорить не с кем, посмеяться тоже. Поплакать не для кого. Только песок без жизни из перемолотых за ненужностью товарищей и сходящее в небытие солнце! Даже ненастоящее!
– Такова твоя участь, – мягко замечаю я, – это плата за…
– Я не хочу ничего платить! На мне нет преступления! – в этот раз моё утешение не помогает, а взрывает в новом приступе бешенства Время. Оно вскакивает, бегает, носится по безжизненному песку, не доступному никому, кому может быть и было бы интересно сюда прийти. – Не хочу! Хочу тишины. Хочу смысла! Хочу уйти!
– Попроси, – сдаюсь я, – попроси у создателя.
            Что ж, они так делают. Те, кто больше не может. И те, кто в немощи ещё не перестал верить. Надо просить того, кто тебя явил, помочь.
– А я не прошу? – иронически спрашивает Время. – Прошу тебя послать, а ты мне… бинты!
            Оно с отвращением сдёргивает чёрную ленту. Лента падает в безжизненный песок страшной чёрной змеёй. Я не делаю никакой попытки её поднять. Пусть лежит. Это след моего присутствия.
            И той правды, которую придётся сказать.
– Прошу и прошу, прошу раз, другой, тысячу. Мне не жаль слов и слёз, мне жаль отчаяния и чувства безысходности! – Время не плачет. Время в мрачном отуплении надежд, и это ещё хуже. Лучше уж слёзы, те, по крайней мере, высыхают. – И знаешь что? Тишина! Создатель тут больше не живёт! Скажи, он тоже ушёл к людям?
            Я молчу. Отвечать на этот вопрос нельзя. Во-первых, я не знаю. Во-вторых, любой ответ будет плох. В-третьих, моё ли дело рассуждать о том. Куда и с кем ушёл Создатель?
– Не скажешь, да? – Время усмехается, – ну конечно, в молчании и есть ответ! Все бросили меня! Все!
– Ты молишься не тому Создателю, – отвечаю я. Мой голос звучит очень тихо, я даже надеюсь, что в приступе бешенства Время не услышит его, но куда там! Здесь тоже тихо и слышно всё. Всё, кроме смысла и надежды.
– Что-что? – Время удивлено. А может быть даже напугано. – Хочешь сказать, что мой создатель…
            Оно доброе. Всегда было добрым.
– Нет, – спешу успокоить я, – тот, о ком ты думаешь, взял лишь идею. Идею, слышишь? И испортил её, использовал в борьбе, во зле. Но не он, нет.
            Время успокаивается. Ему кажется, что самое страшное позади. Оно ошибается. Могучие всегда легко ошибаются, потому что слишком самолюбивы и не могут даже мысли допустить о том, что кто-то, кого они сами сочли за слабость, могут иметь власть.
– Тьфу на тебя! – выдыхает Время, – ну? Архистратиг? Архангел?
– Человек, – возражаю я. – Твой создатель Человек. Ты было и раньше, но для бессмертия высших сил, ты было не нужно. Ты осознало себя с Человеком. Человек испугался тебя, Человек увидел в тебе бога, Человек…
– Молчи! – Время кричит, Время в ужасе. Неестественные зеленоватые пятна идут по лицу и всему белому телу. – Молчи, погань!
– Молиться надо создателю, – напоминаю я, – я тебе на него указываю.
            Время качает головой. Оно оскорблено. Оно – такое великое, такое страшное и тут… человек! Можно ли придумать более издевательскую насмешку? Можно ли сильнее унизить?
            Мне страшно от гневной тишины осознания, я пытаюсь что-то сказать, но Время останавливает меня:
– Убирайся.
– Послушай, я…
– Убирайся! – оно срывается на крик, истеричный и злой, полный слёз крик. – Убирайся, и не смей приходить! Убирайся!
            С радостью. Здесь и правда отвратительно. Слишком тяжело дышать, слишком мерзко смотреть, слишком тихо думать. Но разве это что-то изменит? Разве это изменит участь Времени?
            Я ухожу, зная, что вернусь, я всегда рано или поздно вернусь. В отличие от Времени, я владею всеми мирами и всяким Создателем. Никому не нужно было осознавать меня, поскольку процесс смерти всегда естественен и идёт от природы и самой её глубинной сути. Но вернусь не так и скоро – это радует. Хотя, наверное, не стоит радоваться чужому отчаянию и оскорблению?
            Но кто меня уж рассудит со Временем?
            Я не тороплюсь и мук совести не испытываю. Вместо этого я выхожу в мир живых, к солнцу и свету, к воздуху, к шуму – мне предстоит ещё много и славно потрудиться.
            Да и союзников у меня прибавляется от века в век, и каждый старается, негодяй, словно и сам боится не то меня, не то забвения.
 

© Copyright: Анна Богодухова, 2026

Регистрационный номер №0547733

от Сегодня в 07:49

[Скрыть] Регистрационный номер 0547733 выдан для произведения:             Воздух был плотным, удушливым. Тот, кто зависел бы от дыхания, смог бы провести в нём свободно лишь пару минут, а вот дальше было б уже тяжелее – он стал бы задыхаться. Тот, кто был разумен, мог бы сразу почувствовать тяжесть каждого вдоха и мог бы экономить воздух, и дышал бы мало и тихонько...
            Но и тогда долго не протянешь.
            Это было удушье пустоты и немоты, которые не ведомы были в полной мере тем, кто зависел бы от дыхания и открывались всем своим бесстыжим телом только тем, кто был к живущим безразличен. Ну и гостям этих безразличных существ.
            Ступать по выжженной земле было даже приятно – напоминала рабочие будни, создавала какое-то ощущение безопасности и привычности. Конечно, разница оставалась и разница заметная: ведь эта выжженная земля бла не землёй конца, она была землёй истока. Из выжженой пустоты пришла жизнь, в неё и уйдёт!
            Но когда идёшь думать необязательно, можно просто идти. Идти и не думать о различиях дорог и безжизненной пустыни.
            Солнца здесь тоже не было. Был мерцающий зеленоватый свет вечности – под его властью всё казалось почти призрачным, каким-то нереальным. Был и плюс – в зеленом свете вечности не так страшно и затхло выглядела выжженная земля.
            Всё было здесь привычно. И безжизненность, и зеленоватый отблеск, и тишина – не та, которая блаженна, а которая оглушает и оставляет чувство негаснущей тревоги – и даже белое тело, лежащее на том же месте, что и в прошлый раз.
            Тело без людского привычного ужаса и стыда, различий – просто форма, образ.
– Эй, – зову негромко, а то как-то неловко в этой плотной тишине шуметь. Да и сил тратить не хочется. Мне, конечно, воздух тоже не нужен, но я всё же в этом измерении не обретаю, здесь живут только эти… титаны, чтоб их
            Нет ответа. Прикидывается? В обмороке? В тишине? Да кто их, могучих, разберёт! Чем проще форма, тем она сильнее. Чем сильнее – тем, откровенно говоря, дурнее. У меня вообще есть теория, что с самого начала всего живого прошло так много всего, что разум у могучих помутился. Вот и обалдели совсем…
            Ослабели в своём могуществе, да с течением жизни. Могло быть такое? Могло. Может и случилось – не знаю.
– Эй, я здесь! – снова зову я, уже громче. Приличия, конечно, нужно соблюдать, но у меня дела. Я не могу стоять две эпохи над белым телом, которое не решается со мною заговорить. А всё же звало!
            Для верности жду ещё мгновение и уже решительно пинаю чёрным сапогом по белизне сосуда, хранящего не то привычное, которое и деть-то некуда. Не то и правда великое.
– Да чтоб тебя! Очнись сейчас же!
            Белая груда слабо шевелится. Ну ещё бы – через жирочек гордыни, нарощенной эпохами, мой сапожочек легко пробивает. Краска, правда, слегка слезает от таких упражнений, но иногда сам факт того, что ты пнул лежачего, хоть и гадостен, а сладок!
            Ну вот, зашевелилось… повернулось со всей своей страдающей, о, это неизменное страдание! – мордой, застонало, разрушая оглушающую страшную тишину.
– Помоги…помо-ги…- захрипело тело и в драматичном, каком-то сильно уж неестественном жесте, отшвырнуло уродливым жестом руку от груди. Темнело и пульсировало на руке узкой полоской. Опять двадцать пять! Сто эпох тебе в ноздри!
– Опять драматужничаешь? – у меня нет обязанности жалеть всех и каждого, это, так сказать, мой профессиональный выбор, который, однако, не распространяется на самопровозглашённых артистов. – Не надоело, а?
– Мне плохо… – стонало тело. – Я умираю!
– Это уж мне решать, - напоминаю я. – Ну что ж такое? Пятый раз за век!
– Четвёртый, – мрачно поправляет тело, решив, видимо, что точность важнее умирания.
– Пятый-пятый, у меня всё как в банке, а то и надёжнее, – усмехаюсь я без всякой злости, – ну и чего ты хочешь? Чтобы все вокруг заголосили? Заохали, да зарыдали! Ещё бы, у нас Время вскрылось! Пятый раз истекает за век кровью! Ой-йо! Тьфу, то есть не кровью, а вот этим вот…
            На самом деле. Мне жаль, до обидного жаль, истекающее, впустую льющееся на эту чёртову выжженную пустоту время. Кому-нибудь оно могло бы пригодиться. У меня много подопечных, которые всегда жалуются на одно и тоже – нехватку времени. Кому-то не хватило времени сказать что-то, кому-то что-то увидеть, а кому-то что-то закончить, но что я могу? Только развести руками и сказать, что ничего не могу изменить. А тут на тебе – преступное, иначе не скажу – разлитие времени! И куда? Да никуда. Шипит, змеиные воронки оставляет в песке, а всё – проходит время!
– Пусть пятый, – сдаётся Время, – мне плохо! Не видишь разве?
– Это мне плохо! – огрызаюсь я, переступая через полную белую руку, – здесь и дышать нельзя!
– А тебе надо? – Время забывает, что ему плохо, смотрит с любопытством.
– Нет, – признаюсь я, – не надо, и никогда не надо было, но здесь всё равно паршиво и нечем дышать, ясно тебе?
– Плохо мне! – Время теряет интерес ко мне, закатывает глазищи, стонет с пафосом и драмой.
– Не верю! – я опускаюсь на колени, пачкаясь в мерзости пустынного песка, но куда уж теперь жаловаться? Эти титаны всё равно не умеют оставлять в покое свои мысли, если им взбрело в голову, то вынь требуемое. Проще уже не спорить, не отбиваться, а привести в чувство и поработать там, где мне работы не назначалось в принципе.
            Но что делать? Раньше начнём – раньше закончим.
            Сажусь удобнее, достаю из карманов плаща чёрную шёлковую ленту. У меня всегда есть с собой, с моей службой надо вообще готовым быть ко всему – кому-то, кому рано ещё, перевязать, а кому-то, как говорится, наложить гипс на шею, если по своей воле не пойдёт!
            Руки знают движения лучше, чем разум успевает сосредоточиться. Тут перехватить, тут плотнее, тут ослабить – узел на два раза. Время больше не течёт годами, лежит, постанывает от пережитого.
– Всё! – докладываю я, – пациент скорее жив, чем мёртв, а посему позвольте откланяться.
            Тело оживает слишком быстро для того, кто играет роль больного.
– И что, всё?
– А чего тебе ещё? – э то уже что-то новенькое. Откровенно говоря, можно было и с лентой не возиться, разницы всё равно нет. Время умеет останавливать время и уж со своей ручкой справилось бы. Я и без того оказываю внимание, находясь здесь, да и трачу ресурсы!
– А спросить о причине? Посочувствовать? – Время скулит и жалится. От этого даже тошно. Не люблю плакс, не люблю хлюпиков. Конечно, иной раз и мне кого-то жаль, вот прямо до слёз жаль. Но плакать я не умею, могу только утешить словом. А вот плакс не выношу! Свалилось на тебя несчастье? Терпи или молчи! Борись или умри. А скулить и ждать, когда кто-то придёт и поможет? Ну уж нет! Это не ко мне. Такие сразу мимо. Жалости они не вызывают, одно отвращение только. Да и вообще, чего они добиваются своими слезами? Реальной помощи? Так спроси! Спроси, глядишь – помогут. А так, скулить, ожидая, что кому-то твой скулёж надоест и он предложит помощь – это уже свинство!
– Какое тебе посочувствовать? – интересуюсь я. – Это мне надо посочувствовать! Мне! Я здесь за всех и для…
            Осекаюсь. Ну хорошо, не для всех. Но слово, как говорят люди, не воробей. Если честно, ничего не воробей, кроме воробья, но да ладно, поздно уже.
– Не для меня! Не для меня! – Время, как и ожидалось, даже перестаёт скулить и радуется тому, что есть за что зацепиться. – Вот видишь, для всех, но не для меня!
            Я отступаю на шаг, отряхиваюсь с нарочито беззаботным видом.
– Это же так, фигура речи, – конечно, оправдание слабое, надо было лучше следить за словами, но теперь-то уж что? Принимай по полной, как говорится!
– Речи? – Время грохочет и радуется возможности высказаться всласть. – Речи? Той речи, что зародилась лишь после меня? Той речи, которая без меня бы ничего…
– Я тебя не заберу, – остерегаю я. – Не пытайся даже. Тебе нельзя умереть.
            Всё это мы проходим не в первый раз. В первый, конечно, было жутко. Мною было сказано много в тот раз, много предложено, много слов пролито в утешение. Со второго и третьего стало приходить раздражение, чтобы потом уступить место пониманию: Время скучает! Время лжёт, говоря, что не хочет существовать, потому что так вокруг него начинают суетится. До  меня это была Жизнь, потом Жизнь устала. Какое-то время, пока меня не допустили до этих земель, бегала вокруг Времени Любовь, меняясь со Скорбью. Теперь заглядываю я, пока остальные тактично и не очень слились.
            Мне же уже некуда деваться. Я – Смерть. И Время говорит, что не хочет больше существовать и просит, чтобы я приняла его. Но как мне его принять, если его создало не материальное? Как мне его принять, если оно, на деле, не относится к моим объектам? Его нельзя ранить, его нельзя даже убить в моём мире…а в этом, пустынном и выжженном, скорее я смертный объект, чем оно. Это не моё пространство, не простор для живых.
– Все мои близкие и друзья, все вокруг мертвы! – Время в который раз обводит пустыню рукою. Оно полно горя, может быть, даже не притворного.
            Я знаю что в этих песках. Здесь уснули, навеки развоплощённые за ненадобностью, Старые Боги, Старая Мораль, Первые Имена, Первый Родитель, Наивность… и многие, наверное, ещё. Теперь по ним можно лишь ходить. Они стали безжизненной пустыней, остались лежать под зеленоватым светом местного солнца.
            Кстати, тоже начинающего обращаться в песок ничтожества.
– И что? – интересуюсь я. – У многих умирает окружение. Вот, например, известен мне один царь, у которого умер отец, потом жена, сын, его друг…
– Наконец, и он сам? – ехидничает Время.
            Молчу. Люди легко умирают. Особенно просто это даётся царям, у которых нет опоры, которые ушли слишком далеко от своих же подданных, углубились в безумные идеи, пусть и великие на три раза, но непонятные для большинства. Большинство людей не тактики и не стратеги, они хотят  хорошо жить и вкусно есть, хотят мирного неба и теплого дома. Великие цари, уйдя в свои мечты о будущем, забывают об этом.
            Впрочем, не только в царях дело.
            Помню идейников. Страшное было время, кровавый то был урожай, хотя и интересный. Каждый – достойный собеседник. Каждый – потрясающий философ. Они спорили до хрипа и друг с другом, и меж собой, что же лучше – демократия абсолютная или умеренная? Может ли быть тирания оправдана заботой о свободе народа? Может ли народ быть свободным с момента, когда пожелает быть свободным?
            И ни слова о хлебе для этого самого народа.
            Между прочим, победил тогда тот, кто этот хлеб народу раздал, кто вернул в смятённое время величие…
– Ты не можешь умереть, – напоминаю я, – законы моего мира и моей власти не для тебя. У тебя нет формы, нет лица, нет имени. Всё, что ты хочешь, доступно лишь при существовании этих факторов. Всех вместе, слышишь? Ты можешь сколько угодно резать не свою плоть, она всего лишь сосуд. Я не приду.
– Мне плохо, – жалуется Время. – Мне одиноко. Неужели ты не можешь понять?
            Огромные глазищи смотрят со слезой, моргают так жалостливо!
– Могу, – соглашаюсь я, – но я не могу этого изменить для тебя. Есть законы, мои законы. И твои. Ты в этом мире. Ты из титанов, то есть тех, кто выше людей. Уже не так важно и почему выше, временем ли появления или силой – но выше. Ты – вечность, я – времянка.
– Красота умерла, – Время не слушает. Оно не хочет слушать. Может быть надеется на то, что мне надоест его слезливое причитание и я прибью хотя бы форму? Это не даст свободы, но это даст передышку – пока вечность восстановит…
– Красота не умерла, она просто не принадлежит больше миру великих, теперь она с миром меньших, то есть, живых, – возражаю я. – У людей много красивого, а здесь… здесь, уж извини, погано. Красота достигла здесь своего предела и ушла.
            Впрочем, уход её был заметен сразу. Краски пропали, пропала жизнь, пропал смысл.
– Грёзы ушли, – жалуется Время, – теперь не с кем говорить. Сны пустые, тёмные.
– Грёзы нужны людям. Они не могут преодолеть барьер небес и подземного царства, так пусть хотя бы в мечтах и снах…
– А я?! – грохочет Время и даже вскакивает. Полное белое тело колышется словно море. – А Я?  Что мне твои люди?
            Молчу. Я чувствую, что придётся сказать правду, но пока не хочу доходить до этого. Давно надо было её вскрыть – лишь раз, один раз, но для этого нужно мужество. А если вопрос откладывался, то. Вроде бы, и говорить не стоит, так?
            Время не получает ответа, сдаётся. Ему тяжело стоять, оно опускается на безжизненность.
– Ушла Радость, – бубнит Время, – и даже Горе. Говорят, служат по контракту.
– Служат, – подтверждаю я, – и служат днём и  ночью.
– Людям, конечно?
– Им. Радость осталась прежней, а вот Горе, скажу честно, прибавило в весе.
– И даже Ужаса нет – Время не хочет знать про успех товарищей. Оно хочет убедиться в своём несчастье, умыться им, как ледяной водой.
– На подряде, – признаюсь я, – по большей части дремлет, но когда надо – пашет будь здоров.
– Других не помню, – признаётся Время, – давно уж никого не вижу, вот и не помню. Неужели это всё, конец?
            В голосе надежда.
– Не конец, – поправляю я, – просто забвение. Краткое, по сравнению с твоим существованием. Очень краткое.
– Расскажи ещё о ком-нибудь, – просит Время, уже без слезливости, а спокойно. Может быть, примиряется, что в этот раз не вышло. Это тоже уже пройдено. Сначала слёзы, потом гнев, затем смирение и до следующего раза. Может быть, оно думает, что в другой раз получится? Не знаю, но, по крайней мере, не придётся открывать правду.
– О ком? – я пожимаю плечами, – Трудолюбие работает без смен, за себя и того парня, Жизнь ищет помощников, а Милосердие в основном на фрилансе – по заказу работает, зато на удалёнке, а не шатается как я, неизвестно где.
            Нет, в этот раз что-то не так.
– А я? – снова спрашивает Время. В заточении даже титаны походят на обычных людских детей. Наивные, капризные.  –  Что со мной? Когда придёт моя свобода? Мне надоело, я здесь на привязи. Я не могу уйти к людям, я не могу уйти. Я здесь, всегда только здесь. И одиночество, вечное одиночество. Поговорить не с кем, посмеяться тоже. Поплакать не для кого. Только песок без жизни из перемолотых за ненужностью товарищей и сходящее в небытие солнце! Даже ненастоящее!
– Такова твоя участь, – мягко замечаю я, – это плата за…
– Я не хочу ничего платить! На мне нет преступления! – в этот раз моё утешение не помогает, а взрывает в новом приступе бешенства Время. Оно вскакивает, бегает, носится по безжизненному песку, не доступному никому, кому может быть и было бы интересно сюда прийти. – Не хочу! Хочу тишины. Хочу смысла! Хочу уйти!
– Попроси, – сдаюсь я, – попроси у создателя.
            Что ж, они так делают. Те, кто больше не может. И те, кто в немощи ещё не перестал верить. Надо просить того, кто тебя явил, помочь.
– А я не прошу? – иронически спрашивает Время. – Прошу тебя послать, а ты мне… бинты!
            Оно с отвращением сдёргивает чёрную ленту. Лента падает в безжизненный песок страшной чёрной змеёй. Я не делаю никакой попытки её поднять. Пусть лежит. Это след моего присутствия.
            И той правды, которую придётся сказать.
– Прошу и прошу, прошу раз, другой, тысячу. Мне не жаль слов и слёз, мне жаль отчаяния и чувства безысходности! – Время не плачет. Время в мрачном отуплении надежд, и это ещё хуже. Лучше уж слёзы, те, по крайней мере, высыхают. – И знаешь что? Тишина! Создатель тут больше не живёт! Скажи, он тоже ушёл к людям?
            Я молчу. Отвечать на этот вопрос нельзя. Во-первых, я не знаю. Во-вторых, любой ответ будет плох. В-третьих, моё ли дело рассуждать о том. Куда и с кем ушёл Создатель?
– Не скажешь, да? – Время усмехается, – ну конечно, в молчании и есть ответ! Все бросили меня! Все!
– Ты молишься не тому Создателю, – отвечаю я. Мой голос звучит очень тихо, я даже надеюсь, что в приступе бешенства Время не услышит его, но куда там! Здесь тоже тихо и слышно всё. Всё, кроме смысла и надежды.
– Что-что? – Время удивлено. А может быть даже напугано. – Хочешь сказать, что мой создатель…
            Оно доброе. Всегда было добрым.
– Нет, – спешу успокоить я, – тот, о ком ты думаешь, взял лишь идею. Идею, слышишь? И испортил её, использовал в борьбе, во зле. Но не он, нет.
            Время успокаивается. Ему кажется, что самое страшное позади. Оно ошибается. Могучие всегда легко ошибаются, потому что слишком самолюбивы и не могут даже мысли допустить о том, что кто-то, кого они сами сочли за слабость, могут иметь власть.
– Тьфу на тебя! – выдыхает Время, – ну? Архистратиг? Архангел?
– Человек, – возражаю я. – Твой создатель Человек. Ты было и раньше, но для бессмертия высших сил, ты было не нужно. Ты осознало себя с Человеком. Человек испугался тебя, Человек увидел в тебе бога, Человек…
– Молчи! – Время кричит, Время в ужасе. Неестественные зеленоватые пятна идут по лицу и всему белому телу. – Молчи, погань!
– Молиться надо создателю, – напоминаю я, – я тебе на него указываю.
            Время качает головой. Оно оскорблено. Оно – такое великое, такое страшное и тут… человек! Можно ли придумать более издевательскую насмешку? Можно ли сильнее унизить?
            Мне страшно от гневной тишины осознания, я пытаюсь что-то сказать, но Время останавливает меня:
– Убирайся.
– Послушай, я…
– Убирайся! – оно срывается на крик, истеричный и злой, полный слёз крик. – Убирайся, и не смей приходить! Убирайся!
            С радостью. Здесь и правда отвратительно. Слишком тяжело дышать, слишком мерзко смотреть, слишком тихо думать. Но разве это что-то изменит? Разве это изменит участь Времени?
            Я ухожу, зная, что вернусь, я всегда рано или поздно вернусь. В отличие от Времени, я владею всеми мирами и всяким Создателем. Никому не нужно было осознавать меня, поскольку процесс смерти всегда естественен и идёт от природы и самой её глубинной сути. Но вернусь не так и скоро – это радует. Хотя, наверное, не стоит радоваться чужому отчаянию и оскорблению?
            Но кто меня уж рассудит со Временем?
            Я не тороплюсь и мук совести не испытываю. Вместо этого я выхожу в мир живых, к солнцу и свету, к воздуху, к шуму – мне предстоит ещё много и славно потрудиться.
            Да и союзников у меня прибавляется от века в век, и каждый старается, негодяй, словно и сам боится не то меня, не то забвения.
 

 

Необратимое