ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Шанс, глава 8

Шанс, глава 8

15 февраля 2014 - mozarella (Элина Маркова)

Внучка

 

И стали мы с внученькой жить вдвоем. Тихо так жить, спокойно. Спешить никуда не надо. Она в садик не ходила, я не работала. Получала пенсию за Антона Филипповича – двадцать восемь рублей пятьдесят четыре копейки, по утрате кормильца, значит… Моя-то пенсия еще меньше была – не то одиннадцать рублей, не то девятнадцать, уж и не помню. У меня ведь стажа рабочего совсем мало оказалось. Всю жизнь вроде трудилась, а пенсии нормальной не заработала… 

            Маруся каждый месяц высылала деньги на ребенка – правда, не бог весть какие, но нам хватало. Что нам особо надо – старой да малой!

Мяса в магазинах не было, а на рынке уж больно дорого – не часто позволишь себе такую роскошь. Летом, когда на дачу выезжали, я грибы солила и сушила, варенье варила,  – благо, подвал-то большой, есть где хранить, спасибо Антону Филипповичу. Так нам и мяса никакого не надо: наварю картошки или гречневой каши, и уплетаем за обе щеки! Правда, Нетточка аппетитом особым не отличалась, но мои варенья-соленья любила.

В Ленинград к родителям едем – везем с собой гостинцы. Нагружусь, бывало, так, что зять потом еле тащит от поезда до такси. Надо, говорит, носильщика взять. Куда, мол, ты, теща, столько везешь! А как потом есть сядет – так только за ушами трещит, и не говорит уж, зачем много привезла…

А я еще у них пирогов напеку: с капустой – как Маруся любит, сладких – для Нетточки, своих любимых ватрушек и с рисом и яйцом – для зятя, ладно уж. Хоть и не терплю его, паразита, но накормить всех люблю. Пироги мои людям нравятся. Но когда пеку – под руку не попадайся! Все у меня в кухне так и летает, так жаром и пышет. К пирогам талант должен быть, чутье. А просто так, по рецепту, печь – ничего не получится. Испечешь, конечно, но таких, как у меня, ни за что не выйдет. Они и на второй день такие же пышные да вкусные – и не черствеют. К сожалению, талант я этот никому не передала. Но зато пирогами своими много народу накормила…

… Да… В первую-то зиму я тосковала. Нетточка маленькая была. Погуляем с ней вечером, поужинаем – уж ей и спать пора. И остаюсь я одна. Привыкла, что всегда рядом Антон Филиппович: то газеты читает, то телевизор смотрит… Больно уж он хор Пятницкого любил. А балет не терпел. Мол, зачем там мужики в чем попало – срам!..

А теперь вот не стало моего Антона Филипповича, и Нетточка спит – так одиноко, хоть вой! Иногда подумаю о тебе: как ты там, что делаешь… А потом себя одерну: у самой внучка растет, а все о чужом мужике думаю! Хотя, конечно, какой же ты чужой…

Утром внученька проснется, зазвенит ее голосок – и вся моя тоска рассыпается. А вечером – опять…

Весной у нас рядом с домом тополя обрезали. Вот Нетточка увидела и говорит:

- Бабуля, зачем веточки обрезали? Жалко же! Валяются…

- А давай, - отвечаю я ей, - мы наберем этих веточек и поставим в воду. Вот увидишь, они оживут и листочки выпустят.

Набрали мы веток, поставили дома в ведро с водой – а они не только листочки выпустили, но и корни дали.

- Надо их теперь посадить, бабуля, - говорит Нетточка.

- Ну что же, давай посадим. Только куда?

- К дедушке в садик, - придумала Нетточка. Это она так его могилу называла.

- Давай, - согласилась я, тем более что и правда пора к Антону Филипповичу съездить.

Поехали мы на кладбище и натыкали вдоль оградки прутиков наших. Посчитала я – тринадцать штук. Ну, думаю, ладно, все равно не приживутся. Посидели мы с внучкой на скамейке, я неожиданно для себя прослезилась.

- Вот, - говорю, - Антон Филиппович, оставил ты меня одну…

А Нетточка услышала и спрашивает:

- Почему одну, бабуля?

- Одних… - поправилась я.

- Двоих! – уточнила Нетточка. Я спорить не стала, но про себя подумала, что живем мы с внучкой не «вдвоем», а «одни». Потому что обе мы с ней одинокие…

А прутики наши прижились все до единого! Да как поперли! Пришлось потом выкорчевывать – а то бы, наверное, корнями всю могилу вывернули. Оставила я только два деревца. Сейчас они огромные, со всех сторон видать. Кладбище старое, заросшее, но могилу Антона Филипповича найти не сложно – по тополям…

Ну, а потом мы на дачу поехали. Первый раз без деда. Думала, не выдюжу – нет, ничего! Машину наняла, вещи упаковала – мы ведь со своей мебелью ездили, да и разного скарба много набиралось. На все лето ехали. Водителя уговорила помочь, не бесплатно, конечно. Побросали мы с ним вещи в кузов, а сами с Нетточкой в кабину сели. Дорога плохая, в рытвинах. Это сейчас там асфальт, да и ехать от нашего дома, наверное, минут сорок. А тогда мы часа два ползли. Шофер ругается:

- Надо, - говорит, - было предупреждать, что такая дорога. Я бы ни в жизнь не поехал!

- Ну, во-первых, я не знала, что тут все так за зиму размыло, - отвечаю я ему. – Во вторых, зачем же я тебя стала бы предупреждать, если бы ты не поехал? На себе мне, что ли, это все везти? А в-третьих, мог бы и повежливее, я все-таки женщина!

- Вижу, что женщина, - шофер немножко утих, – а где же твой мужчина? Почему одна?

- Похоронила я его.

- А… - водитель сочувственно покачал головой. – Вдова, значит…

- Выходит, вдова.

- А ты, девонька, значит, наполовину сирота? – кивнул он Нетточке.

- Чего это сирота! – я даже вздрогнула. –У нее и мать, и отец есть. Вот выйдут в отпуск – приедут.

- Да? – удивился шофер. – А ты ей кто же?

- Ну, а сам-то как думаешь? – усмехнулась я.

- Ну, думаю, что не сестра.

- Вот то-то и оно! Бабушка я, кто ж еще! Мне уж без двух лет шестьдесят.

- Иди ты! – мужик чуть в рытвину не въехал.

- Да что ж ты! Смотри на дорогу! Угробишь мне ребенка! И чего тебя так удивило?

- Да уж больно хорошо ты сохранилась. Видать, сладко прожила, за широкой спиной.

- Ну, выходит, так, - усмехнулась я. – Вот мы уж почти и приехали, а ты переживал.

Водитель помог мне выгрузить вещи и уже хотел лезть в кабину. Но остановился и с удовольствием вдохнул деревенский воздух – как будто понюхал его:

- Какой воздух-то, а?

- За воздухом и ездим, за него и деньги платим, - улыбнулась я.

- А тебя как звать-то, бабушка? – глаза у мужика сверкнули.

- А это Вам ни к чему, - сухо ответила я.

- Понял, - немножко смутился водитель. – Ну, Вы, это, берегите себя.

- Ладно, - хмыкнула я.

Он уехал, а я набрала воздуха в легкие, сколько уместилось, и подумала, что жить все-таки хорошо. И на этом воздухе я, пожалуй, отдышусь…

Здесь, в деревне, было хорошо. Деревянный дом дышал, весь был пропитан солнцем и покоем. За домом росли цветы, названия которых я не знаю, но всегда узнаю их – по запаху, немного приторному и волнующему. Наверное, такие цветы росли когда-то у нашего дома. Во всяком случае, этот запах напоминал мне о самом счастливом времени – детстве. У меня никогда не возникало желания нарвать этих цветов. Но каждое утро, проходя мимо их зарослей, я с удовольствием вдыхала знакомый запах – и улыбалась. И хотелось, чтобы никогда не кончалось лето.

… Я смотрела на свою внучку – и видела столько всего нового, удивительного и неожиданного, чего не успела рассмотреть в детях! Нетточка, например, забавно коверкала слова. Однажды она самозабвенно танцевала под радио, а потом вдруг остановилась и только легонько помахивала вверх-вниз пухлыми ручками.

- Потанцуй еще! – я захлопала в такт музыке, подбадривая артистку.

- Я уже потанцула, - сердито наклонила голову Нетточка, опустила руки и отвернулась от меня.

Мне было смешно от этого «потанцула» – и совершенно непонятно, почему у внучки вдруг испортилось настроение, что вообще происходит в ее маленькой кудрявой голове. Внучка вызывала умиление и накрывающие друг друга приливы нежности. Странно, но ничего подобного я не успела испытать к своим детям. Можно, конечно, оправдаться тем, что мальчики были со мной совсем недолго, а детство девочек заслонила война… Но должны же были случаться мгновения нестерпимого счастья при взгляде на маленьких человечков, кровиночек, смешно и трогательно осваивающих мир… Может, просто забылось, и осталась в памяти одна забота, тревожная и бесконечная, опасение, что не успею вырастить, поднять, помочь…

… Вторую одинокую зиму мы с Нетточкой пережили легче. Внучка еще летом отказалась от дневного сна, утром просыпалась поздно, а вечером долго не засыпала – в общем, перешла на взрослый режим. Я пыталась с ней бороться какое-то время, но потом решила, что ребенку лучше знать, когда ему спать, а когда бодрствовать, - и успокоилась. По вечерам мы читали книжки, смотрели телевизор и разговаривали. Вернее, говорила я, а Нетточка была моим благодарным слушателем. Она тихонько одевала и раздевала своих кукол, кормила их, укладывала спать – и, казалось, слушала меня, во всяком случае, не перебивала.

Сначала я рассказывала ей о том, как была девочкой, какие у меня были игрушки и забавы. Но этого всего оказалось так мало в моей памяти, что я постепенно перешла к историям из более взрослой жизни, которых, конечно, Нетточка не могла понять, но я и говорила уже как будто не с ней…

Когда внучка стала старше, она сама просила меня рассказать «что-нибудь». И я рассказывала. И про тебя тоже. Какой ты был хороший и как на Финской погиб. Потом уже, много лет спустя, она узнала правду.

… А в ту зиму Нетточка слушала мое воркование как привычную сказку на ночь – сказку, в которой не так важен сюжет, как размеренная спокойная интонация и само звучание умиротворяющего и надежного бабушкиного голоса…

 

 

© Copyright: mozarella (Элина Маркова), 2014

Регистрационный номер №0191260

от 15 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0191260 выдан для произведения:

Внучка

 

И стали мы с внученькой жить вдвоем. Тихо так жить, спокойно. Спешить никуда не надо. Она в садик не ходила, я не работала. Получала пенсию за Антона Филипповича – двадцать восемь рублей пятьдесят четыре копейки, по утрате кормильца, значит… Моя-то пенсия еще меньше была – не то одиннадцать рублей, не то девятнадцать, уж и не помню. У меня ведь стажа рабочего совсем мало оказалось. Всю жизнь вроде трудилась, а пенсии нормальной не заработала… 

            Маруся каждый месяц высылала деньги на ребенка – правда, не бог весть какие, но нам хватало. Что нам особо надо – старой да малой!

Мяса в магазинах не было, а на рынке уж больно дорого – не часто позволишь себе такую роскошь. Летом, когда на дачу выезжали, я грибы солила и сушила, варенье варила,  – благо, подвал-то большой, есть где хранить, спасибо Антону Филипповичу. Так нам и мяса никакого не надо: наварю картошки или гречневой каши, и уплетаем за обе щеки! Правда, Нетточка аппетитом особым не отличалась, но мои варенья-соленья любила.

В Ленинград к родителям едем – везем с собой гостинцы. Нагружусь, бывало, так, что зять потом еле тащит от поезда до такси. Надо, говорит, носильщика взять. Куда, мол, ты, теща, столько везешь! А как потом есть сядет – так только за ушами трещит, и не говорит уж, зачем много привезла…

А я еще у них пирогов напеку: с капустой – как Маруся любит, сладких – для Нетточки, своих любимых ватрушек и с рисом и яйцом – для зятя, ладно уж. Хоть и не терплю его, паразита, но накормить всех люблю. Пироги мои людям нравятся. Но когда пеку – под руку не попадайся! Все у меня в кухне так и летает, так жаром и пышет. К пирогам талант должен быть, чутье. А просто так, по рецепту, печь – ничего не получится. Испечешь, конечно, но таких, как у меня, ни за что не выйдет. Они и на второй день такие же пышные да вкусные – и не черствеют. К сожалению, талант я этот никому не передала. Но зато пирогами своими много народу накормила…

… Да… В первую-то зиму я тосковала. Нетточка маленькая была. Погуляем с ней вечером, поужинаем – уж ей и спать пора. И остаюсь я одна. Привыкла, что всегда рядом Антон Филиппович: то газеты читает, то телевизор смотрит… Больно уж он хор Пятницкого любил. А балет не терпел. Мол, зачем там мужики в чем попало – срам!..

А теперь вот не стало моего Антона Филипповича, и Нетточка спит – так одиноко, хоть вой! Иногда подумаю о тебе: как ты там, что делаешь… А потом себя одерну: у самой внучка растет, а все о чужом мужике думаю! Хотя, конечно, какой же ты чужой…

Утром внученька проснется, зазвенит ее голосок – и вся моя тоска рассыпается. А вечером – опять…

Весной у нас рядом с домом тополя обрезали. Вот Нетточка увидела и говорит:

- Бабуля, зачем веточки обрезали? Жалко же! Валяются…

- А давай, - отвечаю я ей, - мы наберем этих веточек и поставим в воду. Вот увидишь, они оживут и листочки выпустят.

Набрали мы веток, поставили дома в ведро с водой – а они не только листочки выпустили, но и корни дали.

- Надо их теперь посадить, бабуля, - говорит Нетточка.

- Ну что же, давай посадим. Только куда?

- К дедушке в садик, - придумала Нетточка. Это она так его могилу называла.

- Давай, - согласилась я, тем более что и правда пора к Антону Филипповичу съездить.

Поехали мы на кладбище и натыкали вдоль оградки прутиков наших. Посчитала я – тринадцать штук. Ну, думаю, ладно, все равно не приживутся. Посидели мы с внучкой на скамейке, я неожиданно для себя прослезилась.

- Вот, - говорю, - Антон Филиппович, оставил ты меня одну…

А Нетточка услышала и спрашивает:

- Почему одну, бабуля?

- Одних… - поправилась я.

- Двоих! – уточнила Нетточка. Я спорить не стала, но про себя подумала, что живем мы с внучкой не «вдвоем», а «одни». Потому что обе мы с ней одинокие…

А прутики наши прижились все до единого! Да как поперли! Пришлось потом выкорчевывать – а то бы, наверное, корнями всю могилу вывернули. Оставила я только два деревца. Сейчас они огромные, со всех сторон видать. Кладбище старое, заросшее, но могилу Антона Филипповича найти не сложно – по тополям…

Ну, а потом мы на дачу поехали. Первый раз без деда. Думала, не выдюжу – нет, ничего! Машину наняла, вещи упаковала – мы ведь со своей мебелью ездили, да и разного скарба много набиралось. На все лето ехали. Водителя уговорила помочь, не бесплатно, конечно. Побросали мы с ним вещи в кузов, а сами с Нетточкой в кабину сели. Дорога плохая, в рытвинах. Это сейчас там асфальт, да и ехать от нашего дома, наверное, минут сорок. А тогда мы часа два ползли. Шофер ругается:

- Надо, - говорит, - было предупреждать, что такая дорога. Я бы ни в жизнь не поехал!

- Ну, во-первых, я не знала, что тут все так за зиму размыло, - отвечаю я ему. – Во вторых, зачем же я тебя стала бы предупреждать, если бы ты не поехал? На себе мне, что ли, это все везти? А в-третьих, мог бы и повежливее, я все-таки женщина!

- Вижу, что женщина, - шофер немножко утих, – а где же твой мужчина? Почему одна?

- Похоронила я его.

- А… - водитель сочувственно покачал головой. – Вдова, значит…

- Выходит, вдова.

- А ты, девонька, значит, наполовину сирота? – кивнул он Нетточке.

- Чего это сирота! – я даже вздрогнула. –У нее и мать, и отец есть. Вот выйдут в отпуск – приедут.

- Да? – удивился шофер. – А ты ей кто же?

- Ну, а сам-то как думаешь? – усмехнулась я.

- Ну, думаю, что не сестра.

- Вот то-то и оно! Бабушка я, кто ж еще! Мне уж без двух лет шестьдесят.

- Иди ты! – мужик чуть в рытвину не въехал.

- Да что ж ты! Смотри на дорогу! Угробишь мне ребенка! И чего тебя так удивило?

- Да уж больно хорошо ты сохранилась. Видать, сладко прожила, за широкой спиной.

- Ну, выходит, так, - усмехнулась я. – Вот мы уж почти и приехали, а ты переживал.

Водитель помог мне выгрузить вещи и уже хотел лезть в кабину. Но остановился и с удовольствием вдохнул деревенский воздух – как будто понюхал его:

- Какой воздух-то, а?

- За воздухом и ездим, за него и деньги платим, - улыбнулась я.

- А тебя как звать-то, бабушка? – глаза у мужика сверкнули.

- А это Вам ни к чему, - сухо ответила я.

- Понял, - немножко смутился водитель. – Ну, Вы, это, берегите себя.

- Ладно, - хмыкнула я.

Он уехал, а я набрала воздуха в легкие, сколько уместилось, и подумала, что жить все-таки хорошо. И на этом воздухе я, пожалуй, отдышусь…

Здесь, в деревне, было хорошо. Деревянный дом дышал, весь был пропитан солнцем и покоем. За домом росли цветы, названия которых я не знаю, но всегда узнаю их – по запаху, немного приторному и волнующему. Наверное, такие цветы росли когда-то у нашего дома. Во всяком случае, этот запах напоминал мне о самом счастливом времени – детстве. У меня никогда не возникало желания нарвать этих цветов. Но каждое утро, проходя мимо их зарослей, я с удовольствием вдыхала знакомый запах – и улыбалась. И хотелось, чтобы никогда не кончалось лето.

… Я смотрела на свою внучку – и видела столько всего нового, удивительного и неожиданного, чего не успела рассмотреть в детях! Нетточка, например, забавно коверкала слова. Однажды она самозабвенно танцевала под радио, а потом вдруг остановилась и только легонько помахивала вверх-вниз пухлыми ручками.

- Потанцуй еще! – я захлопала в такт музыке, подбадривая артистку.

- Я уже потанцула, - сердито наклонила голову Нетточка, опустила руки и отвернулась от меня.

Мне было смешно от этого «потанцула» – и совершенно непонятно, почему у внучки вдруг испортилось настроение, что вообще происходит в ее маленькой кудрявой голове. Внучка вызывала умиление и накрывающие друг друга приливы нежности. Странно, но ничего подобного я не успела испытать к своим детям. Можно, конечно, оправдаться тем, что мальчики были со мной совсем недолго, а детство девочек заслонила война… Но должны же были случаться мгновения нестерпимого счастья при взгляде на маленьких человечков, кровиночек, смешно и трогательно осваивающих мир… Может, просто забылось, и осталась в памяти одна забота, тревожная и бесконечная, опасение, что не успею вырастить, поднять, помочь…

… Вторую одинокую зиму мы с Нетточкой пережили легче. Внучка еще летом отказалась от дневного сна, утром просыпалась поздно, а вечером долго не засыпала – в общем, перешла на взрослый режим. Я пыталась с ней бороться какое-то время, но потом решила, что ребенку лучше знать, когда ему спать, а когда бодрствовать, - и успокоилась. По вечерам мы читали книжки, смотрели телевизор и разговаривали. Вернее, говорила я, а Нетточка была моим благодарным слушателем. Она тихонько одевала и раздевала своих кукол, кормила их, укладывала спать – и, казалось, слушала меня, во всяком случае, не перебивала.

Сначала я рассказывала ей о том, как была девочкой, какие у меня были игрушки и забавы. Но этого всего оказалось так мало в моей памяти, что я постепенно перешла к историям из более взрослой жизни, которых, конечно, Нетточка не могла понять, но я и говорила уже как будто не с ней…

Когда внучка стала старше, она сама просила меня рассказать «что-нибудь». И я рассказывала. И про тебя тоже. Какой ты был хороший и как на Финской погиб. Потом уже, много лет спустя, она узнала правду.

… А в ту зиму Нетточка слушала мое воркование как привычную сказку на ночь – сказку, в которой не так важен сюжет, как размеренная спокойная интонация и само звучание умиротворяющего и надежного бабушкиного голоса…

 

 

Рейтинг: +4 193 просмотра
Комментарии (6)
Влад Устимов # 24 февраля 2014 в 18:02 +2
Очень нравится. Диалоги изумительные.
mozarella (Элина Маркова) # 24 февраля 2014 в 22:49 +1
Искренне рада, что Вам нравится!
Anatoliy Gurkin # 14 августа 2014 в 15:29 +2
Спасибо! Интересно! 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
mozarella (Элина Маркова) # 14 августа 2014 в 22:52 +1
Благодарю, Анатолий! Рада Вашему новому визиту!
Людмила Алексеева # 21 января 2015 в 08:46 +1
ЭЛЯ, И МНЕ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛОСЬ!!! 040a6efb898eeececd6a4cf582d6dca6
mozarella (Элина Маркова) # 22 января 2015 в 13:28 0
Я рада. Благодарю, Людочка!
Популярная проза за месяц
141
127
126
113
100
96
96
95
94
91
91
90
88
87
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
82
81
80
80
78
77
75
75
74
74
73
72
71
68
46