ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Шанс, глава 7

Шанс, глава 7

Просто жизнь

 

            Пережили мы войну, перемогли. Потихоньку жизнь восстанавливалась. Антон Филиппович снова работал на швейной фабрике, а я шила. Еще до войны успела выучиться портняжному делу, даже в ателье поработала. Муж не хотел, чтобы работала на заводе – в мужском коллективе, ревновал меня к каждому столбу, вот и пришлось освоить новую профессию, женскую. Однажды я засадила иголку под ноготь. Через некоторое время у меня сильно распух указательный палец на правой руке. Потом вроде как гнить начал. Я, как всегда, вовремя к врачу не сходила – сначала думала, обойдется, а потом боялась. А когда наконец пошла – доктор сказал, поздно, мол, надо отрезать. Я как взвилась! Думаю, нет, не может такого быть! В прошлый раз чуть не померла – и то выжила…

            - Как же, - говорю, - я без пальца буду?!

            - Подумаешь, без пальца! – пожал плечами врач, сытый такой, холеный. – Люди без рук, без ног живут – и ничего.

            - Некоторые и без мозгов живут и не жалуются! – отрезала я и сама себе удивилась.

            Хлопнула дверью – и к выходу. Слышу, бежит за мной кто-то. Оказалось, медсестра.

            - Стойте! – кричит. – Вам никак нельзя уходить. Дело-то серьезное.

            - Конечно, серьезное! – отвечаю. – Попробуй-ка без пальца проживи – я ведь портниха.

            - Да что Вы! Доктор же пошутил! Резать, конечно, будут, но не отрезать же…

            - Пошутил?! Ничего себе шуточки!

            - Да, уж он у нас такой. Да Вы не сердитесь. Он хороший. Вот и меня за Вами послал. Идемте, идемте… Придется, конечно, потерпеть – уж настраивайтесь.

- Потерплю…

            Палец мой кромсали долго. Ох, и натерпелась я! Дали полотенце – зубами держать… Вышла из кабинета вся мокрая, шатаюсь… Потом долго лечили – а он ни в какую! Еще несколько раз резали да чистили. Опять распух, потом мокнуть стал. Доктор уж и шутить перестал… Вон он, палец-то мой, страшный какой, исковерканный весь. Но ничего, вылечили. Только из ателье, конечно, пришлось уйти. Какая из меня закройщица без правой руки!

            За несколько месяцев я привыкла дома делать все левой рукой. И так у меня ловко стало получаться… Я ведь до сих пор и режу левой, и всякий другой инструмент в ней держу. А пишу правой – не успела переучиться.

            Вот после войны и стала я шить на дому. Народ плохо жил – всё, в основном, перешивали из старого. Когда попадались богатые клиентки с новыми отрезами – так это прямо праздник у меня был! Из новой-то ткани кроить - одно  удовольствие, не то что старье пороть и каждый сантиметр выгадывать.

            Вообще-то на дому работать запрещалось, могли и привлечь. Делала вид, что это все ко мне знакомые ходят, а если и шью им – то так, в порядке помощи, а не за деньги. Поэтому много-то клиенток у меня не было. А то, не дай бог, донесет кто!

            Мы с Антоном Филипповичем так не расписанными и жили. Вот порядки-то были! Казалось бы, ничто нас с тобой не связывало – ни дети, ни общее имущество, а все равно без твоего согласия не разводили. А ты все не соглашался…

            Во время войны, понятно, не до того было. Потом я думала, что, может, ты погиб. И оно бы было, пожалуй, к лучшему... Так я тогда думала. Не потому лучше, что не нужно будет твоего согласия на развод добиваться, а потому, что жизнь моя перестанет раздваиваться. Я же все равно продолжала немножко быть твоей женой – по паспорту. Наверное, где-то в глубине души меня это согревало, но в реальной жизни мешало. Понимаешь, я ведь давно другой стала. У меня и характер изменился, и внешность, и отношение к жизни. А эта тоненькая ниточка, ведущая к тебе, все портила. Я думала, что надо бы разузнать, жив ли ты на самом деле. Но толком не знала, куда идти и с чего начать. С Антоном Филипповичем я как-то старалась не говорить о тебе. Мне было как будто стыдно. Я и от знакомых долго скрывала настоящее положение дел. Говорила, что первый муж погиб на Финской. Никто и не знал, что мы с Антоном Филиповичем не расписаны.

            А ты нашел меня сам. Вдруг позвонил в дверь – и в нашей квартире чуть не рухнули стены. Сердце мое стучало так, что слова рассыпались, и я не знаю, как говорила с тобой. Но говорила. И слушала свой голос. И, по-моему, он даже звучал до странности спокойно. Или мне казалось? Что говорила – не помню…

            Потом  ты рассказывал, как воевал, - но это я тоже плохо помню. Кажется, я все смотрела на твой рот и ждала, когда улыбнешься. Так хотелось увидеть твою улыбку! Но ты почему-то так ни разу  и не улыбнулся.

            Вернулся Антон Филиппович, поздоровался с тобой за руку, расправил по-хозяйски скатерть на столе – и пошел на кухню ставить чайник. Ты долго сидел молча, глядя в пол, а потом спросил:

- Зоя, ты счастлива?

            Какой смешной вопрос! Его, наверное, всегда задают в подобных случаях. И я, конечно, не знала, что ответить.

           - Ведь не любишь его, да? – ты заглянул мне в глаза. – Зачем тебе все это? Вернись ко мне. Неужели ты меня еще не простила? У нас еще все будет! А этот… Он больше похож на твоего свекра, чем на мужа…

Вот тогда я, кажется, родила свою коронную фразу, которую, спустя годы, много раз гордо пересказывала приятельницам:

            - Хуже – но не ты! Лучше буду жить с кривым, горбатым, стариком -только не с тобой!

…Почему я тогда прогнала тебя? Побоялась нарушить устоявшуюся

жизнь? Испугалась сделать решительный шаг – и изменить все раз и навсегда? Или, действительно, так и не смогла тебя простить? Я сама не знаю.

            А может, не верила, что ты больше не придешь. Но ты не пришел. А на развод так и не согласился. Нас потом расписали с Антоном Филипповичем – когда мы прожили вместе целую жизнь. По факту. Но это было потом.

            … Ты ушел. Антон Филиппович закрыл за тобой дверь. Я немножко посидела на синей крашеной табуретке, боясь, что если встану – то из глаз начнут сыпаться слезы. Потом встал – и пошла жить дальше.

            …Вскоре мы переехали в другую квартиру, тоже коммунальную, но теперь занимали две комнаты – большие, светлые. Обзавелись настенными часами, комодом и фикусом. В общем, все как у людей. Жили неплохо, и могли бы, наверное, позволить себе больше, чем имели, но уж больно Антон Филиппович был скупым. Не то чтобы жадным, а чересчур экономным, что ли. Любил деньгам счет, сам ими и распоряжался. Я даже не знала, какая у него была зарплата – не докладывал. Выдаст, сколько надо в магазин сходить, - и все. А то лучше сам пойдет – любил он это дело. Накупит продуктов, еле тащит – стукнет сумками об пол и довольным таким голосом скажет:

- Нате, ешьте!

Нравилось ему быть добытчиком и кормильцем. Чтоб все сыты. Но ничего лишнего. Копеечка к копеечке… А того не понимал, что женщине так жить скучно. Да и девчонки подрастали: одной пальто надо справить, другой обувку. И на все у него проси. А он сперва насупится, потом тайком отсчитает деньги – и выдает, как кассир из окошка. Раз уронил десятку, так я ногой наступила, а сама отвлекаю:

- Антош, что это у тебя на щеке-то, дай-ка вытру. Ой, да не оттирается! Или синяк? Иди-ка посмотри в зеркало.

Так  десятку-то и припрятала… Эх, разве так я с тобой-то жила!.. Уж баловал, нежил – что и говорить! Только вот потом в одночасье все хорошее перечеркнул. А Антон Филиппович хоть и скупой, зато надежный. Ревнивый, правда. Лишний раз к приятельнице не сходишь – все ему мужики мерещатся. Ну, да это ничего. Зато хозяйственный, рукастый. Девчонок любит. Да и на работе человек уважаемый.

            …Вот так мы и жили. Дочки незаметно как-то выросли. Люсю окружили кавалеры. Она была худенькой, хрупкой – как фарфоровая статуэточка . Пальчики тоненькие, ручки белые, нежные. Волосы в косы заплетет, вокруг головы уложит – ну красавица, да и только! А главное, говорить так манерно научилась и глазками поводит томно и кокетливо – откуда только набралась! Хотя, если честно, Людмила-то в меня. Я мужчинам всегда нравилась. Только они для меня давно не существовали – поэтому общалась я с ними легко. А Люсе моей будто нравилось парнями крутить-вертеть. Вила из них веревки, а они за ней как собачки бегали. Один, Валера, уж так замуж звал! Даже ко мне приходил, просил, чтоб «повлияла». Да на нашу Люсю разве повлияешь!

            - Он, - говорит, - мама, маленького роста. Я когда на каблуки встаю – так выше его делаюсь на два сантиметра!

            - Ты что измеряла, что ли?

            - Что же измерять, и так видно! – надула губешки Люся. А я знай втолковываю:

            - Ну, а если и низковат он, так что ж тут такого! Главное, человек хороший, и не жадный – это много значит. И тебя любит. Всю жизнь будет на руках носить.

            - А я?!

            - Что – ты?

            - Ты спросила, хочу ли я, чтоб он меня на руках носил? А если я его не люблю?

            Да, об этом я как-то не подумала. Как-то забылось об этом. За заботами, за делами – забылось. Помолчала я, в окно посмотрела и говорю:

            - Права ты, дочка, ох как права! Не ходи без любви замуж. Тяжко с нелюбимым мужем жить…

            Люся удивленно и вопросительно взглянула на меня – и я поспешно объяснила:

            - Как представишь, что с нелюбимым мужем в постель ложиться – так дрожь берет…

                  - Ну вот, - успокоилась Людмила. – Ты только представила – и дрожь тебя берет, а мне всю жизнь предлагаешь с нелюбимым…

            Перебирала Люся своих кавалеров лет десять. А потом они вдруг закончились. Хороших разобрали, а на некудышных наша принцесса и не глядела. Замуж Людмила вышла поздно. И кажется мне, что большой любви так и не дождалась. Так уж, время подошло. Еще немножко, и прошло бы вовсе. Вот и вышла.

            А Маруся, старшая моя, в отца пошла. Тоже, как он, губы подожмет, брови насупит – не подступись! Хотя мальчишкам-то нравилась – неприступностью своей, наверное, и серьезностью. А замуж вышла за разведенного, да старше намного. Ох, я как узнала – ревела всю ночь! Ну, думаю, похожа на отца, а судьбу, видать, мою повторяет. И свадьбы-то у них толком не было, втихомолку расписались. Схватил он мою девчонку как коршун – и стал врагом мне на всю жизнь. Да еще и приставать раз начал, выпивши-то!

            - Ты, - говорит, - у меня, теща, баба хоть куда! – А сам за бок меня щиплет. А я развернулась да как хлестану его полотенцем:

            - Ты, зятек, смотри поаккуратнее шути! Я, конечно, баба хоть куда, но если руки в ход пущу – то ты уж как мужик никогда не сможешь!

            Вот какая я стала – палец в рот не клади, откушу!..

            Да уж, думаю, повезло доченьке с мужем. У него молодая жена – а он старух щиплет… Потом посчитала – а у него со мной разница по годам такая, как с Марусей, только наоборот, конечно. Вот так арифметика!

            Очень неприятен был мне зять, но случай это навел на неожиданные мысли. О том, что вообще-то я не старая, а уж давно и думать забыла о женской своей сущности. И получается так, что по-настоящему женщиной я была только несколько лет. Только с тобой я была женщиной. А потом – то притворялась, то терпела, то просто жила по привычке. И все бы ничего. Наверное, не одна я так. Столько лет прошло… И столько дел в жизни – некогда особенно задумываться. Но что-то такое надломилось во мне. И я, наверное, в первый раз подумала:

            - Что же я наделала! Что сотворила со своею жизнью! Потешила свою женскую гордость – и лишила себя женского счастья…

            Нет, такими словами я тогда не думала, а просто навалилась на меня тоска. Такая тоска – почти смертельная! Давно я про нее забыла, а тут вылезла она, гадюка, и жалит, жалит…

            И так совпало, что вскорости встретила я свою давнюю приятельницу и узнала от нее, что ты живешь с женщиной и тоже растишь двоих детей. Ой, как горько мне стало! Как больно! Еле до дому дошла. Упала на кровать – и лежу как мертвая. Дошло, наконец, что потеряла я тебя навсегда. А до этого все-таки где-то глубоко, в тайне от себя самой, не верила…

            Но что ж делать, все равно надо жить дальше. И я нашла спасительную мысль – что ты женщину свою не любишь и живешь с ней тоже без радости и счастья. А куда ж деваться – не одному ж тебе мыкаться! И я вроде как даже тебя пожалела. Уж кому как не мне знать, как жить с нелюбимыми… Я знала, всегда знала, что ты любишь только меня. А другого мне нельзя было знать – а то я бы не выжила.

            …Маруся родила дочку, и мы с Антоном Филипповичем превратились в бабушку и дедушку. Тогда матерям только два месяца давали по уходу за ребенком. Зять сказал:

            - Отдадим в круглосуточную группу!

            Он вообще не хотел так скоро ребенка. У него от первого брака дочь росла – так и она не особенно нужна была. А тут еще одна.

            Антон Филиппович зыркнул, зубами заскрипел и тихо сказал, но увесисто:

            - Только через мой труп.

            Но зять не очень-то и спорил.

Взяли мы к себе внучку.

              Дочка-то с мужем в Ленинград уехала, по коммуналкам маяться. И младшая наша там давно жила – училась, потом кооператив построила. А потом уж и замуж вышла. А мы с Антоном Филипповичем поменяли свои две комнаты на отдельную однокомнатную квартиру. Могли бы на третий этаж с балконом поехать, но дед настоял на квартире с подвалом, недалеко от его швейной фабрики. Там особый такой            подвал был, разгороженный на отсеки – у каждого жильца вроде своей кладовки. С замками, ключами и железной дверью. Очень уж это понравилось Антону Филипповичу. У него столько всякого хлама хранилось! Все домой тащил. Гвоздь кривой на дороге увидит – дома выпрямит и в баночку сложит. А инструмента сколько! И по швейному делу, и всякого разного. После войны он работал мастером на швейной фабрике, но починить мог не только швейную машину, а что хочешь. Вот из-за этого подвала и поехали мы на первый этаж. Квартира сырая, темная, холодная. На кухню дверь из комнаты ведет, коридор маленький. Но дед как уперся – не сдвинуть. Так и переехали. Зимой под окнами ледяная гора намерзала, а люди все равно ходили рядом с домом. Вот на горку эту шагнут – и как раз голова в окне торчит. Приятного мало…

Внучку-то мы в этой квартире и вырастили. Антон Филиппович, правда, только четыре года дедом побыл.

Летом  мы дачу снимали на Тверце, недалеко от Калинина. Вот он раз поехал в город за продуктами – и нет его. День нет, два… А жара такая стояла – мухи, и те, еле летали. Год был шестьдесят восьмой, високосный. А дед-то у меня сердечник. Чувствую, не то что-то с ним, должен бы давно вернуться. Ну, и правда. Продуктов-то он успел накупить, сумки собрал – в коридоре перед дверью поставил. И пошел, видать, охладиться под душем. Там его и нашли…

Не скажу, чтоб очень уж сильно я горевала, но поплакала, конечно. Столько лет прожили, да и неплохо, чего уж там говорить. Ему-то было шестьдесят восемь – он ведь с девятисотого, а мне, стало быть, только исполнилось пятьдесят семь.

Вернулись мы с внучкой в конце лета с дачи, и начала я избавляться от годами накопленного мужниного хлама. Инструменты раздавала, вещи… У Антона Филипповича три костюма новых в шкафу висело, а он всю жизнь в спецовках ходил. Мужики с работы уж больно удивились, увидев эти костюмы – дорогие, хорошие.

- Забирайте! – говорю. – Все забирайте!

И чего мне так хотелось от вещей скорей избавиться? Много и лишнего раздала – как будто жить дальше не собиралась.

Наконец-то вытащила шубу его старую, заплатка на заплатке. При жизни-то не давал до нее дотронуться. Я потом узнала, почему не давал.

У нас мусорная машина к дому два раза в день приезжала. И водителя мы хорошо знали – не первый год работал. А тут вдруг сменился. Смотрю, молодой парень. Я возьми да спроси:

- А где же Василий? Никак заболел?

            - Нет, Василию теперь незачем помои возить. Он в мусоре золотую шубу нашел.

            - Шубу?… - я замерла.

            - Да, шубу кто-то выкинул старую, так Вася хотел от нее кусок оторвать – на сиденье бросить. А в шубе деньги оказались – целая прорва! Васька с радости запил. И вообще, похоже, рассудком повредился. Шальные деньги на голову свалились – вот крышу и снесло!

            «Да уж, шальные! – подумала я. – Мои деньги-то, от меня заныканные, от дочек моих! Люся-то до сих пор попрекает, что в Марусиных обносках в школу ходила. А он -  в шубу… Эх, Антон Филиппович! Хотел ты, видать, нам наследство оставить – и у нас же отнимал. Видишь, как получилось… Ну, да ладно! Это не самая большая потеря в моей жизни. Переживем. Главное, чтоб Василий совсем не спился. Дай Бог ему здоровья!»

 

© Copyright: Элина Маркова-Новгородцева, 2014

Регистрационный номер №0191257

от 15 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0191257 выдан для произведения:

Просто жизнь

 

            Пережили мы войну, перемогли. Потихоньку жизнь восстанавливалась. Антон Филиппович снова работал на швейной фабрике, а я шила. Еще до войны успела выучиться портняжному делу, даже в ателье поработала. Муж не хотел, чтобы работала на заводе – в мужском коллективе, ревновал меня к каждому столбу, вот и пришлось освоить новую профессию, женскую. Однажды я засадила иголку под ноготь. Через некоторое время у меня сильно распух указательный палец на правой руке. Потом вроде как гнить начал. Я, как всегда, вовремя к врачу не сходила – сначала думала, обойдется, а потом боялась. А когда наконец пошла – доктор сказал, поздно, мол, надо отрезать. Я как взвилась! Думаю, нет, не может такого быть! В прошлый раз чуть не померла – и то выжила…

            - Как же, - говорю, - я без пальца буду?!

            - Подумаешь, без пальца! – пожал плечами врач, сытый такой, холеный. – Люди без рук, без ног живут – и ничего.

            - Некоторые и без мозгов живут и не жалуются! – отрезала я и сама себе удивилась.

            Хлопнула дверью – и к выходу. Слышу, бежит за мной кто-то. Оказалось, медсестра.

            - Стойте! – кричит. – Вам никак нельзя уходить. Дело-то серьезное.

            - Конечно, серьезное! – отвечаю. – Попробуй-ка без пальца проживи – я ведь портниха.

            - Да что Вы! Доктор же пошутил! Резать, конечно, будут, но не отрезать же…

            - Пошутил?! Ничего себе шуточки!

            - Да, уж он у нас такой. Да Вы не сердитесь. Он хороший. Вот и меня за Вами послал. Идемте, идемте… Придется, конечно, потерпеть – уж настраивайтесь.

- Потерплю…

            Палец мой кромсали долго. Ох, и натерпелась я! Дали полотенце – зубами держать… Вышла из кабинета вся мокрая, шатаюсь… Потом долго лечили – а он ни в какую! Еще несколько раз резали да чистили. Опять распух, потом мокнуть стал. Доктор уж и шутить перестал… Вон он, палец-то мой, страшный какой, исковерканный весь. Но ничего, вылечили. Только из ателье, конечно, пришлось уйти. Какая из меня закройщица без правой руки!

            За несколько месяцев я привыкла дома делать все левой рукой. И так у меня ловко стало получаться… Я ведь до сих пор и режу левой, и всякий другой инструмент в ней держу. А пишу правой – не успела переучиться.

            Вот после войны и стала я шить на дому. Народ плохо жил – всё, в основном, перешивали из старого. Когда попадались богатые клиентки с новыми отрезами – так это прямо праздник у меня был! Из новой-то ткани кроить - одно  удовольствие, не то что старье пороть и каждый сантиметр выгадывать.

            Вообще-то на дому работать запрещалось, могли и привлечь. Делала вид, что это все ко мне знакомые ходят, а если и шью им – то так, в порядке помощи, а не за деньги. Поэтому много-то клиенток у меня не было. А то, не дай бог, донесет кто!

            Мы с Антоном Филипповичем так не расписанными и жили. Вот порядки-то были! Казалось бы, ничто нас с тобой не связывало – ни дети, ни общее имущество, а все равно без твоего согласия не разводили. А ты все не соглашался…

            Во время войны, понятно, не до того было. Потом я думала, что, может, ты погиб. И оно бы было, пожалуй, к лучшему... Так я тогда думала. Не потому лучше, что не нужно будет твоего согласия на развод добиваться, а потому, что жизнь моя перестанет раздваиваться. Я же все равно продолжала немножко быть твоей женой – по паспорту. Наверное, где-то в глубине души меня это согревало, но в реальной жизни мешало. Понимаешь, я ведь давно другой стала. У меня и характер изменился, и внешность, и отношение к жизни. А эта тоненькая ниточка, ведущая к тебе, все портила. Я думала, что надо бы разузнать, жив ли ты на самом деле. Но толком не знала, куда идти и с чего начать. С Антоном Филипповичем я как-то старалась не говорить о тебе. Мне было как будто стыдно. Я и от знакомых долго скрывала настоящее положение дел. Говорила, что первый муж погиб на Финской. Никто и не знал, что мы с Антоном Филиповичем не расписаны.

            А ты нашел меня сам. Вдруг позвонил в дверь – и в нашей квартире чуть не рухнули стены. Сердце мое стучало так, что слова рассыпались, и я не знаю, как говорила с тобой. Но говорила. И слушала свой голос. И, по-моему, он даже звучал до странности спокойно. Или мне казалось? Что говорила – не помню…

            Потом  ты рассказывал, как воевал, - но это я тоже плохо помню. Кажется, я все смотрела на твой рот и ждала, когда улыбнешься. Так хотелось увидеть твою улыбку! Но ты почему-то так ни разу  и не улыбнулся.

            Вернулся Антон Филиппович, поздоровался с тобой за руку, расправил по-хозяйски скатерть на столе – и пошел на кухню ставить чайник. Ты долго сидел молча, глядя в пол, а потом спросил:

- Зоя, ты счастлива?

            Какой смешной вопрос! Его, наверное, всегда задают в подобных случаях. И я, конечно, не знала, что ответить.

           - Ведь не любишь его, да? – ты заглянул мне в глаза. – Зачем тебе все это? Вернись ко мне. Неужели ты меня еще не простила? У нас еще все будет! А этот… Он больше похож на твоего свекра, чем на мужа…

Вот тогда я, кажется, родила свою коронную фразу, которую, спустя годы, много раз гордо пересказывала приятельницам:

            - Хуже – но не ты! Лучше буду жить с кривым, горбатым, стариком -только не с тобой!

…Почему я тогда прогнала тебя? Побоялась нарушить устоявшуюся

жизнь? Испугалась сделать решительный шаг – и изменить все раз и навсегда? Или, действительно, так и не смогла тебя простить? Я сама не знаю.

            А может, не верила, что ты больше не придешь. Но ты не пришел. А на развод так и не согласился. Нас потом расписали с Антоном Филипповичем – когда мы прожили вместе целую жизнь. По факту. Но это было потом.

            … Ты ушел. Антон Филиппович закрыл за тобой дверь. Я немножко посидела на синей крашеной табуретке, боясь, что если встану – то из глаз начнут сыпаться слезы. Потом встал – и пошла жить дальше.

            …Вскоре мы переехали в другую квартиру, тоже коммунальную, но теперь занимали две комнаты – большие, светлые. Обзавелись настенными часами, комодом и фикусом. В общем, все как у людей. Жили неплохо, и могли бы, наверное, позволить себе больше, чем имели, но уж больно Антон Филиппович был скупым. Не то чтобы жадным, а чересчур экономным, что ли. Любил деньгам счет, сам ими и распоряжался. Я даже не знала, какая у него была зарплата – не докладывал. Выдаст, сколько надо в магазин сходить, - и все. А то лучше сам пойдет – любил он это дело. Накупит продуктов, еле тащит – стукнет сумками об пол и довольным таким голосом скажет:

- Нате, ешьте!

Нравилось ему быть добытчиком и кормильцем. Чтоб все сыты. Но ничего лишнего. Копеечка к копеечке… А того не понимал, что женщине так жить скучно. Да и девчонки подрастали: одной пальто надо справить, другой обувку. И на все у него проси. А он сперва насупится, потом тайком отсчитает деньги – и выдает, как кассир из окошка. Раз уронил десятку, так я ногой наступила, а сама отвлекаю:

- Антош, что это у тебя на щеке-то, дай-ка вытру. Ой, да не оттирается! Или синяк? Иди-ка посмотри в зеркало.

Так  десятку-то и припрятала… Эх, разве так я с тобой-то жила!.. Уж баловал, нежил – что и говорить! Только вот потом в одночасье все хорошее перечеркнул. А Антон Филиппович хоть и скупой, зато надежный. Ревнивый, правда. Лишний раз к приятельнице не сходишь – все ему мужики мерещатся. Ну, да это ничего. Зато хозяйственный, рукастый. Девчонок любит. Да и на работе человек уважаемый.

            …Вот так мы и жили. Дочки незаметно как-то выросли. Люсю окружили кавалеры. Она была худенькой, хрупкой – как фарфоровая статуэточка . Пальчики тоненькие, ручки белые, нежные. Волосы в косы заплетет, вокруг головы уложит – ну красавица, да и только! А главное, говорить так манерно научилась и глазками поводит томно и кокетливо – откуда только набралась! Хотя, если честно, Людмила-то в меня. Я мужчинам всегда нравилась. Только они для меня давно не существовали – поэтому общалась я с ними легко. А Люсе моей будто нравилось парнями крутить-вертеть. Вила из них веревки, а они за ней как собачки бегали. Один, Валера, уж так замуж звал! Даже ко мне приходил, просил, чтоб «повлияла». Да на нашу Люсю разве повлияешь!

            - Он, - говорит, - мама, маленького роста. Я когда на каблуки встаю – так выше его делаюсь на два сантиметра!

            - Ты что измеряла, что ли?

            - Что же измерять, и так видно! – надула губешки Люся. А я знай втолковываю:

            - Ну, а если и низковат он, так что ж тут такого! Главное, человек хороший, и не жадный – это много значит. И тебя любит. Всю жизнь будет на руках носить.

            - А я?!

            - Что – ты?

            - Ты спросила, хочу ли я, чтоб он меня на руках носил? А если я его не люблю?

            Да, об этом я как-то не подумала. Как-то забылось об этом. За заботами, за делами – забылось. Помолчала я, в окно посмотрела и говорю:

            - Права ты, дочка, ох как права! Не ходи без любви замуж. Тяжко с нелюбимым мужем жить…

            Люся удивленно и вопросительно взглянула на меня – и я поспешно объяснила:

            - Как представишь, что с нелюбимым мужем в постель ложиться – так дрожь берет…

                  - Ну вот, - успокоилась Людмила. – Ты только представила – и дрожь тебя берет, а мне всю жизнь предлагаешь с нелюбимым…

            Перебирала Люся своих кавалеров лет десять. А потом они вдруг закончились. Хороших разобрали, а на некудышных наша принцесса и не глядела. Замуж Людмила вышла поздно. И кажется мне, что большой любви так и не дождалась. Так уж, время подошло. Еще немножко, и прошло бы вовсе. Вот и вышла.

            А Маруся, старшая моя, в отца пошла. Тоже, как он, губы подожмет, брови насупит – не подступись! Хотя мальчишкам-то нравилась – неприступностью своей, наверное, и серьезностью. А замуж вышла за разведенного, да старше намного. Ох, я как узнала – ревела всю ночь! Ну, думаю, похожа на отца, а судьбу, видать, мою повторяет. И свадьбы-то у них толком не было, втихомолку расписались. Схватил он мою девчонку как коршун – и стал врагом мне на всю жизнь. Да еще и приставать раз начал, выпивши-то!

            - Ты, - говорит, - у меня, теща, баба хоть куда! – А сам за бок меня щиплет. А я развернулась да как хлестану его полотенцем:

            - Ты, зятек, смотри поаккуратнее шути! Я, конечно, баба хоть куда, но если руки в ход пущу – то ты уж как мужик никогда не сможешь!

            Вот какая я стала – палец в рот не клади, откушу!..

            Да уж, думаю, повезло доченьке с мужем. У него молодая жена – а он старух щиплет… Потом посчитала – а у него со мной разница по годам такая, как с Марусей, только наоборот, конечно. Вот так арифметика!

            Очень неприятен был мне зять, но случай это навел на неожиданные мысли. О том, что вообще-то я не старая, а уж давно и думать забыла о женской своей сущности. И получается так, что по-настоящему женщиной я была только несколько лет. Только с тобой я была женщиной. А потом – то притворялась, то терпела, то просто жила по привычке. И все бы ничего. Наверное, не одна я так. Столько лет прошло… И столько дел в жизни – некогда особенно задумываться. Но что-то такое надломилось во мне. И я, наверное, в первый раз подумала:

            - Что же я наделала! Что сотворила со своею жизнью! Потешила свою женскую гордость – и лишила себя женского счастья…

            Нет, такими словами я тогда не думала, а просто навалилась на меня тоска. Такая тоска – почти смертельная! Давно я про нее забыла, а тут вылезла она, гадюка, и жалит, жалит…

            И так совпало, что вскорости встретила я свою давнюю приятельницу и узнала от нее, что ты живешь с женщиной и тоже растишь двоих детей. Ой, как горько мне стало! Как больно! Еле до дому дошла. Упала на кровать – и лежу как мертвая. Дошло, наконец, что потеряла я тебя навсегда. А до этого все-таки где-то глубоко, в тайне от себя самой, не верила…

            Но что ж делать, все равно надо жить дальше. И я нашла спасительную мысль – что ты женщину свою не любишь и живешь с ней тоже без радости и счастья. А куда ж деваться – не одному ж тебе мыкаться! И я вроде как даже тебя пожалела. Уж кому как не мне знать, как жить с нелюбимыми… Я знала, всегда знала, что ты любишь только меня. А другого мне нельзя было знать – а то я бы не выжила.

            …Маруся родила дочку, и мы с Антоном Филипповичем превратились в бабушку и дедушку. Тогда матерям только два месяца давали по уходу за ребенком. Зять сказал:

            - Отдадим в круглосуточную группу!

            Он вообще не хотел так скоро ребенка. У него от первого брака дочь росла – так и она не особенно нужна была. А тут еще одна.

            Антон Филиппович зыркнул, зубами заскрипел и тихо сказал, но увесисто:

            - Только через мой труп.

            Но зять не очень-то и спорил.

Взяли мы к себе внучку.

              Дочка-то с мужем в Ленинград уехала, по коммуналкам маяться. И младшая наша там давно жила – училась, потом кооператив построила. А потом уж и замуж вышла. А мы с Антоном Филипповичем поменяли свои две комнаты на отдельную однокомнатную квартиру. Могли бы на третий этаж с балконом поехать, но дед настоял на квартире с подвалом, недалеко от его швейной фабрики. Там особый такой            подвал был, разгороженный на отсеки – у каждого жильца вроде своей кладовки. С замками, ключами и железной дверью. Очень уж это понравилось Антону Филипповичу. У него столько всякого хлама хранилось! Все домой тащил. Гвоздь кривой на дороге увидит – дома выпрямит и в баночку сложит. А инструмента сколько! И по швейному делу, и всякого разного. После войны он работал мастером на швейной фабрике, но починить мог не только швейную машину, а что хочешь. Вот из-за этого подвала и поехали мы на первый этаж. Квартира сырая, темная, холодная. На кухню дверь из комнаты ведет, коридор маленький. Но дед как уперся – не сдвинуть. Так и переехали. Зимой под окнами ледяная гора намерзала, а люди все равно ходили рядом с домом. Вот на горку эту шагнут – и как раз голова в окне торчит. Приятного мало…

Внучку-то мы в этой квартире и вырастили. Антон Филиппович, правда, только четыре года дедом побыл.

Летом  мы дачу снимали на Тверце, недалеко от Калинина. Вот он раз поехал в город за продуктами – и нет его. День нет, два… А жара такая стояла – мухи, и те, еле летали. Год был шестьдесят восьмой, високосный. А дед-то у меня сердечник. Чувствую, не то что-то с ним, должен бы давно вернуться. Ну, и правда. Продуктов-то он успел накупить, сумки собрал – в коридоре перед дверью поставил. И пошел, видать, охладиться под душем. Там его и нашли…

Не скажу, чтоб очень уж сильно я горевала, но поплакала, конечно. Столько лет прожили, да и неплохо, чего уж там говорить. Ему-то было шестьдесят восемь – он ведь с девятисотого, а мне, стало быть, только исполнилось пятьдесят семь.

Вернулись мы с внучкой в конце лета с дачи, и начала я избавляться от годами накопленного мужниного хлама. Инструменты раздавала, вещи… У Антона Филипповича три костюма новых в шкафу висело, а он всю жизнь в спецовках ходил. Мужики с работы уж больно удивились, увидев эти костюмы – дорогие, хорошие.

- Забирайте! – говорю. – Все забирайте!

И чего мне так хотелось от вещей скорей избавиться? Много и лишнего раздала – как будто жить дальше не собиралась.

Наконец-то вытащила шубу его старую, заплатка на заплатке. При жизни-то не давал до нее дотронуться. Я потом узнала, почему не давал.

У нас мусорная машина к дому два раза в день приезжала. И водителя мы хорошо знали – не первый год работал. А тут вдруг сменился. Смотрю, молодой парень. Я возьми да спроси:

- А где же Василий? Никак заболел?

            - Нет, Василию теперь незачем помои возить. Он в мусоре золотую шубу нашел.

            - Шубу?… - я замерла.

            - Да, шубу кто-то выкинул старую, так Вася хотел от нее кусок оторвать – на сиденье бросить. А в шубе деньги оказались – целая прорва! Васька с радости запил. И вообще, похоже, рассудком повредился. Шальные деньги на голову свалились – вот крышу и снесло!

            «Да уж, шальные! – подумала я. – Мои деньги-то, от меня заныканные, от дочек моих! Люся-то до сих пор попрекает, что в Марусиных обносках в школу ходила. А он -  в шубу… Эх, Антон Филиппович! Хотел ты, видать, нам наследство оставить – и у нас же отнимал. Видишь, как получилось… Ну, да ладно! Это не самая большая потеря в моей жизни. Переживем. Главное, чтоб Василий совсем не спился. Дай Бог ему здоровья!»

 

Рейтинг: +3 220 просмотров
Комментарии (8)
Серов Владимир # 15 февраля 2014 в 22:44 +2
Хорошо пишите! Молодец!
Элина Маркова-Новгородцева # 16 февраля 2014 в 00:18 +1
Владимир, ваши слова - бальзам на душу!
Влад Устимов # 24 февраля 2014 в 17:52 +2
Очень хорошо! Талантливо, мудро, тонко, с любовью. Думаю, что бы было, если бы в каждой семье воспитывали так, как воспитали Вас! Мечта! Спасибо Вам большое! И новых успехов!
Элина Маркова-Новгородцева # 24 февраля 2014 в 22:47 +1
Влад, Вы меня растрогали! Благодарю от всего сердца!
Anatoliy Gurkin # 12 августа 2014 в 11:15 +2
ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО! НАДО ЖЕ КАКОЙ СКРЯГА БЫЛ… Я С ОДНИМ ТАКИМ ТОЖЕ РАБОТАЛ. ВСЁ СЧИТАЛ, СЕБЕ В ПОЛЬЗУ! КОПЕЙКУ НЕ ДОДАДУТ – БЕЖИТ В БУХГАЛТЕРИЮ РАЗБИРАТЬСЯ. СКУПОЙ ДАЖЕ ДО ВРЕМЕНИ И ДО РАССТОЯНИЯ. ВСЁ ПОСЧИТАЕМ, ОТМЕРЯЕТ, И ТОЛЬКО ТОГДА НАЧНЁТ ЧТО – ТО ДЕЛАТЬ! СРАМОТА, ДА И ТОЛЬКО!
СПАСИБО ВАМ ЗА РАССКАЗ – ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО, И Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОДОЛЖУ ЧИТАТЬ!

С УВАЖЕНИЕМ, А.К
Элина Маркова-Новгородцева # 12 августа 2014 в 17:37 +1
Анатолий, спасибо! С теплом, Элина
Людмила Алексеева # 21 января 2015 в 09:19 +1
ЭЛЯ, ЗАМЕЧАТЕЛЬНО ПИШЕШЬ!!! super 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
Элина Маркова-Новгородцева # 22 января 2015 в 13:28 0
Люда, спасибо, что читаешь. rose
 

 

Популярная проза за месяц
130
122
94
86
76
76
74
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
72
71
68
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
58
58
55
54
53
53
52
51
51
47
46
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40
36