Шанс, глава 6

15 февраля 2014 - mozarella (Элина Маркова)

Война

 

            Марусе было почти четыре года, а Люсе два. Старшенькой я сшила платье на кокетке из зеленоватой бумазеи, подстригла ее и завязала на макушке бант. А Люсеньку одела в сарафан, из которого Маша выросла. Он был немного великоват, но на фотографии этого не видно.

            Это единственное сохранившееся предвоенное фото. Девчонки на нем серьезные и немного испуганные. Как будто знают, что очень скоро начнется война.

            Война выжгла неизбывную тоску, которая затаилась в моем сердце. Или заглушила на время? Не до тоски стало и не до женского счастья. Надо было выживать.

            Эвакуироваться мы не успели… Калинин, хоть и не долго, но был под немцами. Антон Филиппович почти все это время просидел за шкафом, который мы поставили на угол, чтобы высвободить местечко. Я подавала ему туда то еду с питьем, то ведро.

            Он ведь был членом партии с семнадцатого года, да еще и работал мастером на швейной фабрике – небольшой, но начальник. Собственно, поэтому мы и не успели уехать. Рядовые граждане рванули в первых рядах, а мой, сознательный, дотянул…

            …Помню, нажарила я целую сковороду картошки. Еще с керосинки снять не успела – фриц заходит. Дверь-то только прикрыта была, так он и свалился как снег на голову. Хорошо, хоть Антон Федорович тихонько сидел. Увидел фриц нашу картошку, заулыбался, загыгыкал, прогавкал что-то по-своему – и унес с собой сковороду. Остались мы без обеда и без сковороды. Я потом все боялась, что немец вернется – сковородку отдать. Не вернулся. Да и сковородка больше не понадобилась… Жир кончился, а потом и картошка. Помню, как ползали мы за ней, родимой, под пулями. Собирали на поле, что осталось. Мороженые, подгнившие картофелины, смешанные с землей – а как радовались им! Но это уж потом…

            Потом много чего было. И лебеду ели. Все как положено… Когда совсем есть нечего стало, пошла я на барахолку кое-какие вещи сменять на продукты – поймали, осудили за «спекуляцию», дали небольшой, но срок… Сидел за меня Антон Филиппович – тогда так можно было. Мы решили, что лучше он отсидит, а я уж с детьми… Чем-нибудь да накормлю, что-нибудь придумаю…

            Успел Антон Филиппович и повоевать. Недолго, правда. Ранило его в голову, осколок застрял, не смогли достать – так всю жизнь с ним и проходил… А тогда, после ранения и операции, память потерял. Возили его в санитарном поезде взад-вперед. Когда в очередной раз проезжали Калинин, вспомнил он вдруг, что это его родной город…

            Пришел домой – худющий, круги под глазами. А я уж и не ждала, думала, погиб. Не успела обрадоваться, а он как начал орать да ругаться – чуть не в драку лезет. Кричит что попало, руками машет! Я и поняла, что с головой у него не в порядке. Потом-то ничего, отошел, только вспыльчивым, правда, стал – раньше-то спокойным был, тихим. Но ничего, привыкла… А сначала уж больно тяжело было. Считай, с сумасшедшим жила. Думала, таким и останется, Не знала, что и делать. Но ничего, немножко успокоился. Видать, осколок-то прижился или развернулся как-то поудачнее…

            А партбилет, утерянный то ли на фронте, толи потом, в беспамятстве, после войны Антон Филиппович восстанавливать не захотел. Не знаю, почему, не хотел он говорить на эту тему. Я ему намекала, что с партбилетом-то жить лучше – а он только рыкнул «Не буду!» – и желваками задвигал. Ну все, больше я его и не дергала. Да, может, он и прав: Мы на оккупированной территории жили, чего лишний раз высовываться…

            Да… Многое пришлось пережить. Но главное, я в войну чуть Люсю не потеряла. Умирала она у меня от голода. Маленькая, худенькая – лежит тихонько… Глазки распахнет и смотрит на меня – грустно так смотрит. А потом и глазки закрыла. Врач приходила. А что она могла сделать? Да и я… Сижу, слезы лью, руки опустились. Нечем мне малышку накормить. Маруся-то, старшая, корку какую пососет – и ладно. Живучая она, Маруся. А Люсенька маленькая совсем, ей бы молочка…

            И вот – на тебе, пожалуйста! Идет по нашей улице женщина из деревни. По домам ходит, продает молоко, творог, сметану – все, что хочешь! В деревне-то особенно не голодали. У всех скотина, хозяйство. Я обрадовалась – вот оно, спасение для моей крохи! Но не тут-то было! Женщина денег не берет. Подавай ей «батистику да сатинчику»! Оно и понятно. Деньги-то ничего не стоили в то время. Только где ж я этого «батистику» возьму! Нечего мне сменять! Вытащила все деньги, что были, а тетка и смотреть на них не хочет. Развернулась – и пошла. Ну все, думаю, теперь уж точно Люсенька помрет. Сверкнула надежда – да, видно, зря…

            Спасла нас соседка, Граня. Услышала, что я реву белугой, догнала торговку, вернула.

                    - Давай, - говорит, - тетенька, нам и творожку, и сметанки, и молочка.   Да не бойся, не обидим, расплатимся сполна!

                  Тетка от такого напора  обалдела, выложила весь свой товар – и принялась нахваливать.

            - Вижу, вижу! – кивнула Граня. – Хорошие у тебя продукты, жирненькие. Да нам бы и любые сгодились…

            Переложила Граня творог со сметаной в кастрюлю, молоко перелила – и толкает меня:

            - Неси к себе, а я расплачусь пока…

            Я в комнату нырнула, а Граня широкой спиной дверной проем перегородила и говорит торговке:

-                                  - А теперь, тетенька, вот тебе деньги – и иди, родная. А за углом у нас милицейский участок. Так ты, если не согласная, участковому-то пожалуйся – может, он тебе что и присоветует…

И вытолкала Граня торговку из нашей коммунальной квартиры. Женщина поворчала, повозмущалась – но делать нечего! Не в милицию же действительно идти – там быстро за спекуляцию привлекут…

            - Эх ты, нескладеха! – вздохнула Граня, выпроводив молочницу. – У тебя ребенок помирает, а ты скромничаешь! Тихоня!..

            Я и правда тихоней была. Это потом я стала бойкой да на язык острой – жизнь переделала…

А Люсю мы выходили, спасибо Гране. Врач-то через неделю зашла – и глаза вытаращила! Видно, уж и не ожидала в живых девочку застать – дала неделю ей жизни, пришла проверить…

            Потом я устроилась в Суворовское училище - уборщицей. Добрые люди посоветовали: мол, там сама подкормишься и детям перепадет. Оно и правда, курсантов, а особенно офицеров, хорошо кормили. Они даже оставляли в тарелках. Столько всего оставалось! Мне сперва даже плохо стало от такого количества еды – давно уже столько не видела….

            Сначала я только коридоры мыла, но вскоре мне доверили кабинет какого-то начальника. Вот я и рада стараться: пол намыла тремя водами, окна натерла до блеска. А потом влажной тряпкой мебель решила почистить – чтобы уж нигде ни пылинки. Пошла за водой – цветы полить. Возвращаюсь и вижу: диван кожаный высох и пошел весь разводами. Что такое! Тряпка, что ли, грязная была? Не может быть. На всякий случай тряпку прополоскала как следует и снова диван протерла. Замерла, жду. Ну что ты будешь делать! Высыхает диван – и опять мутнеет. Откуда только эти разводы берутся? В общем, билась я, билась – и все без толку. Хорошо, завхоз наш Георгий Иванович мимо шел. Увидел, что дверь в кабинет открыта, заглядывает:

- Ты что это, Зоя Григорьевна, так долго возишься? Я думал тебе предложить разносчицей… Хлебное место, а у тебя ведь двое дома. Но ты, по всему видать, не больно-то расторопна…

- Георгий Иванович, миленький, помогите! – взмолилась я. – Не знаю, что с этим проклятым диваном делать! Тру его, тру – уже час, наверное, а он мутнеет – и все тут!

            - Мутнеет, говоришь? – завхоз важно свел брови и кашлянул. – А чем же ты его трешь-то, Зоя Григорьевна? Не мокрой ли тряпкой?

            - Ну да… Я ж хотела пыль стереть, чтоб все чисто было. Все-таки кабинет начальника…

            - Да кто же кожаный диван мокрой тряпкой протирает! Кто тебя этому научил?

            - Никто не учил… Я кожаной мебели-то сроду не видела. Хотела как лучше… А что, нельзя мокрой, да? А что ж теперь делать-то? – Я готова была расплакаться. Шутка ли  - диван испортила! Теперь век не расплачусь…

            - Ты что это, никак реветь собралась? – прищурился Георгий Иванович. – Нечего мокроту разводить. И так вон уже… наследила. Возьми-ка лучше сухую тряпку да пойдем со мной. Дам тебе масла – чуть-чуть на тряпку капнешь и протрешь диван. Заблестит как новый!

            - Правда?!

            - А то… Идем. Да закрой кабинет-то, чтоб никто этой срамоты не увидел…

            До этого случая я Георгия Ивановича побаивалась. Усищи у него – ужас! А брови – так и вовсе дремучие. Голос низкий, как рявкнет – душа в пятки проваливается. Но после этого дня перестала я завхоза бояться. Даже сама напомнила ему, что на раздачу хотел поставить, там место освободилось. А он говорит:

            - Поставлю на раздачу, только если будешь успевать и с уборкой.

            - Да я рада-радешенька!  - отвечаю. – Хоть целыми сутками работать буду, лишь бы детей накормить.

            Сказала-то больше для красного словца, а на деле так и получилось. Один раз двадцать пять часов дома не была. И на раздаче, и на кухне помогала – Зина Шустрова заболела, и помои на подводу грузила, а ночью коридоры мыла да в кабинетах порядок наводила. Зато уж в бидоне девчонкам всегда несла… Открыто домой таскать, конечно, было нельзя. Если немножко несешь – так ничего, пройдешь. А если в двух руках – так уж точно остановят. Все заставят вернуть – и вылить в помои. А главное, уволить могут…

            Вот и ходила я с бидончиком из нержавейки, перед самой войной купленным. Горлышко у него узкое, крышка плотная. Хороший бидон, английский, что ли. Иду, старательно бидончиком покачиваю – вроде как он у меня пустой. Ничего, пускали… Уж, конечно, не до разносолов – чего напихаешь, тем детей и покормишь. Все остатки со столов офицерских. Но девчонки всему были рады – голод-то, как известно, не тетка…

            Приду, накормлю – а оставлять-то особенно нечего. Если только хлеба с солью. Вот и сидят, жуют помаленьку да ждут.

            Раз прихожу, а они плачут – есть хотят.

            - Чего ж вы, дурехи, ревете – вон же хлеб в тарелке, высох совсем. Почему не съели?

            - Так ты не говорила, что можно…

            Ну, тут и я с ними за компанию поплакала.

            А однажды возвращаюсь с работы, еле плетусь – устала ужас как! Смотрю, около дома толпа – и все на наши окна смотрят. А в окне моя Люся! На самый карниз вылезла, двумя пальчиками за раму держится – кокетливо так – и кричит:

            - Силёза! Иди сюда, Силёза!

            Мальчика, значит, зовет, Сережу… А Сережа тот уже за угол заходит. Так Люська моя так вся и свесилась на улицу, чтоб его увидеть. Женщины внизу только охнули. Стоят, замерли, не знают, что делать. А в комнате Маруся плачет и рот рукой закрыла – боится сестренку напугать. Я встала как вкопанная и не могу пошевелиться. Весь двор замер… А Люська увидела меня – и быстренько в комнату прыгнула, поняла, что влетит…

            Ох, и вдула же я ей! Так лупила, чуть душу не вытряхнула! Маруся заступиться хотела – и ей досталось.

            Вот я отошла немножко, опустилась на кровать и чувствую: нет во мне больше никаких сил. Девчонки поревели и затихли. И такая тишина воцарилась – ну прямо мертвая. И тут я заплакала. Так себя жалко стало! И знаешь, я тогда, кажется, впервые за всю войну тебя вспомнила. Как ты меня жалел, по голове гладил, как целовал, какая белозубая у тебя была улыбка… И мальчиков наших вспомнила. И все-все… И так мне захотелось к тебе прижаться, обнять, обцеловать… И простить. И попросить прощения. Но я не могла. Я была очень гордая, хоть и замученная. Даже в мыслях не могла тебя простить. Даже на пять минут…

 

© Copyright: mozarella (Элина Маркова), 2014

Регистрационный номер №0191254

от 15 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0191254 выдан для произведения:

Война

 

            Марусе было почти четыре года, а Люсе два. Старшенькой я сшила платье на кокетке из зеленоватой бумазеи, подстригла ее и завязала на макушке бант. А Люсеньку одела в сарафан, из которого Маша выросла. Он был немного великоват, но на фотографии этого не видно.

            Это единственное сохранившееся предвоенное фото. Девчонки на нем серьезные и немного испуганные. Как будто знают, что очень скоро начнется война.

            Война выжгла неизбывную тоску, которая затаилась в моем сердце. Или заглушила на время? Не до тоски стало и не до женского счастья. Надо было выживать.

            Эвакуироваться мы не успели… Калинин, хоть и не долго, но был под немцами. Антон Филиппович почти все это время просидел за шкафом, который мы поставили на угол, чтобы высвободить местечко. Я подавала ему туда то еду с питьем, то ведро.

            Он ведь был членом партии с семнадцатого года, да еще и работал мастером на швейной фабрике – небольшой, но начальник. Собственно, поэтому мы и не успели уехать. Рядовые граждане рванули в первых рядах, а мой, сознательный, дотянул…

            …Помню, нажарила я целую сковороду картошки. Еще с керосинки снять не успела – фриц заходит. Дверь-то только прикрыта была, так он и свалился как снег на голову. Хорошо, хоть Антон Федорович тихонько сидел. Увидел фриц нашу картошку, заулыбался, загыгыкал, прогавкал что-то по-своему – и унес с собой сковороду. Остались мы без обеда и без сковороды. Я потом все боялась, что немец вернется – сковородку отдать. Не вернулся. Да и сковородка больше не понадобилась… Жир кончился, а потом и картошка. Помню, как ползали мы за ней, родимой, под пулями. Собирали на поле, что осталось. Мороженые, подгнившие картофелины, смешанные с землей – а как радовались им! Но это уж потом…

            Потом много чего было. И лебеду ели. Все как положено… Когда совсем есть нечего стало, пошла я на барахолку кое-какие вещи сменять на продукты – поймали, осудили за «спекуляцию», дали небольшой, но срок… Сидел за меня Антон Филиппович – тогда так можно было. Мы решили, что лучше он отсидит, а я уж с детьми… Чем-нибудь да накормлю, что-нибудь придумаю…

            Успел Антон Филиппович и повоевать. Недолго, правда. Ранило его в голову, осколок застрял, не смогли достать – так всю жизнь с ним и проходил… А тогда, после ранения и операции, память потерял. Возили его в санитарном поезде взад-вперед. Когда в очередной раз проезжали Калинин, вспомнил он вдруг, что это его родной город…

            Пришел домой – худющий, круги под глазами. А я уж и не ждала, думала, погиб. Не успела обрадоваться, а он как начал орать да ругаться – чуть не в драку лезет. Кричит что попало, руками машет! Я и поняла, что с головой у него не в порядке. Потом-то ничего, отошел, только вспыльчивым, правда, стал – раньше-то спокойным был, тихим. Но ничего, привыкла… А сначала уж больно тяжело было. Считай, с сумасшедшим жила. Думала, таким и останется, Не знала, что и делать. Но ничего, немножко успокоился. Видать, осколок-то прижился или развернулся как-то поудачнее…

            А партбилет, утерянный то ли на фронте, толи потом, в беспамятстве, после войны Антон Филиппович восстанавливать не захотел. Не знаю, почему, не хотел он говорить на эту тему. Я ему намекала, что с партбилетом-то жить лучше – а он только рыкнул «Не буду!» – и желваками задвигал. Ну все, больше я его и не дергала. Да, может, он и прав: Мы на оккупированной территории жили, чего лишний раз высовываться…

            Да… Многое пришлось пережить. Но главное, я в войну чуть Люсю не потеряла. Умирала она у меня от голода. Маленькая, худенькая – лежит тихонько… Глазки распахнет и смотрит на меня – грустно так смотрит. А потом и глазки закрыла. Врач приходила. А что она могла сделать? Да и я… Сижу, слезы лью, руки опустились. Нечем мне малышку накормить. Маруся-то, старшая, корку какую пососет – и ладно. Живучая она, Маруся. А Люсенька маленькая совсем, ей бы молочка…

            И вот – на тебе, пожалуйста! Идет по нашей улице женщина из деревни. По домам ходит, продает молоко, творог, сметану – все, что хочешь! В деревне-то особенно не голодали. У всех скотина, хозяйство. Я обрадовалась – вот оно, спасение для моей крохи! Но не тут-то было! Женщина денег не берет. Подавай ей «батистику да сатинчику»! Оно и понятно. Деньги-то ничего не стоили в то время. Только где ж я этого «батистику» возьму! Нечего мне сменять! Вытащила все деньги, что были, а тетка и смотреть на них не хочет. Развернулась – и пошла. Ну все, думаю, теперь уж точно Люсенька помрет. Сверкнула надежда – да, видно, зря…

            Спасла нас соседка, Граня. Услышала, что я реву белугой, догнала торговку, вернула.

                    - Давай, - говорит, - тетенька, нам и творожку, и сметанки, и молочка.   Да не бойся, не обидим, расплатимся сполна!

                  Тетка от такого напора  обалдела, выложила весь свой товар – и принялась нахваливать.

            - Вижу, вижу! – кивнула Граня. – Хорошие у тебя продукты, жирненькие. Да нам бы и любые сгодились…

            Переложила Граня творог со сметаной в кастрюлю, молоко перелила – и толкает меня:

            - Неси к себе, а я расплачусь пока…

            Я в комнату нырнула, а Граня широкой спиной дверной проем перегородила и говорит торговке:

-                                  - А теперь, тетенька, вот тебе деньги – и иди, родная. А за углом у нас милицейский участок. Так ты, если не согласная, участковому-то пожалуйся – может, он тебе что и присоветует…

И вытолкала Граня торговку из нашей коммунальной квартиры. Женщина поворчала, повозмущалась – но делать нечего! Не в милицию же действительно идти – там быстро за спекуляцию привлекут…

            - Эх ты, нескладеха! – вздохнула Граня, выпроводив молочницу. – У тебя ребенок помирает, а ты скромничаешь! Тихоня!..

            Я и правда тихоней была. Это потом я стала бойкой да на язык острой – жизнь переделала…

А Люсю мы выходили, спасибо Гране. Врач-то через неделю зашла – и глаза вытаращила! Видно, уж и не ожидала в живых девочку застать – дала неделю ей жизни, пришла проверить…

            Потом я устроилась в Суворовское училище - уборщицей. Добрые люди посоветовали: мол, там сама подкормишься и детям перепадет. Оно и правда, курсантов, а особенно офицеров, хорошо кормили. Они даже оставляли в тарелках. Столько всего оставалось! Мне сперва даже плохо стало от такого количества еды – давно уже столько не видела….

            Сначала я только коридоры мыла, но вскоре мне доверили кабинет какого-то начальника. Вот я и рада стараться: пол намыла тремя водами, окна натерла до блеска. А потом влажной тряпкой мебель решила почистить – чтобы уж нигде ни пылинки. Пошла за водой – цветы полить. Возвращаюсь и вижу: диван кожаный высох и пошел весь разводами. Что такое! Тряпка, что ли, грязная была? Не может быть. На всякий случай тряпку прополоскала как следует и снова диван протерла. Замерла, жду. Ну что ты будешь делать! Высыхает диван – и опять мутнеет. Откуда только эти разводы берутся? В общем, билась я, билась – и все без толку. Хорошо, завхоз наш Георгий Иванович мимо шел. Увидел, что дверь в кабинет открыта, заглядывает:

- Ты что это, Зоя Григорьевна, так долго возишься? Я думал тебе предложить разносчицей… Хлебное место, а у тебя ведь двое дома. Но ты, по всему видать, не больно-то расторопна…

- Георгий Иванович, миленький, помогите! – взмолилась я. – Не знаю, что с этим проклятым диваном делать! Тру его, тру – уже час, наверное, а он мутнеет – и все тут!

            - Мутнеет, говоришь? – завхоз важно свел брови и кашлянул. – А чем же ты его трешь-то, Зоя Григорьевна? Не мокрой ли тряпкой?

            - Ну да… Я ж хотела пыль стереть, чтоб все чисто было. Все-таки кабинет начальника…

            - Да кто же кожаный диван мокрой тряпкой протирает! Кто тебя этому научил?

            - Никто не учил… Я кожаной мебели-то сроду не видела. Хотела как лучше… А что, нельзя мокрой, да? А что ж теперь делать-то? – Я готова была расплакаться. Шутка ли  - диван испортила! Теперь век не расплачусь…

            - Ты что это, никак реветь собралась? – прищурился Георгий Иванович. – Нечего мокроту разводить. И так вон уже… наследила. Возьми-ка лучше сухую тряпку да пойдем со мной. Дам тебе масла – чуть-чуть на тряпку капнешь и протрешь диван. Заблестит как новый!

            - Правда?!

            - А то… Идем. Да закрой кабинет-то, чтоб никто этой срамоты не увидел…

            До этого случая я Георгия Ивановича побаивалась. Усищи у него – ужас! А брови – так и вовсе дремучие. Голос низкий, как рявкнет – душа в пятки проваливается. Но после этого дня перестала я завхоза бояться. Даже сама напомнила ему, что на раздачу хотел поставить, там место освободилось. А он говорит:

            - Поставлю на раздачу, только если будешь успевать и с уборкой.

            - Да я рада-радешенька!  - отвечаю. – Хоть целыми сутками работать буду, лишь бы детей накормить.

            Сказала-то больше для красного словца, а на деле так и получилось. Один раз двадцать пять часов дома не была. И на раздаче, и на кухне помогала – Зина Шустрова заболела, и помои на подводу грузила, а ночью коридоры мыла да в кабинетах порядок наводила. Зато уж в бидоне девчонкам всегда несла… Открыто домой таскать, конечно, было нельзя. Если немножко несешь – так ничего, пройдешь. А если в двух руках – так уж точно остановят. Все заставят вернуть – и вылить в помои. А главное, уволить могут…

            Вот и ходила я с бидончиком из нержавейки, перед самой войной купленным. Горлышко у него узкое, крышка плотная. Хороший бидон, английский, что ли. Иду, старательно бидончиком покачиваю – вроде как он у меня пустой. Ничего, пускали… Уж, конечно, не до разносолов – чего напихаешь, тем детей и покормишь. Все остатки со столов офицерских. Но девчонки всему были рады – голод-то, как известно, не тетка…

            Приду, накормлю – а оставлять-то особенно нечего. Если только хлеба с солью. Вот и сидят, жуют помаленьку да ждут.

            Раз прихожу, а они плачут – есть хотят.

            - Чего ж вы, дурехи, ревете – вон же хлеб в тарелке, высох совсем. Почему не съели?

            - Так ты не говорила, что можно…

            Ну, тут и я с ними за компанию поплакала.

            А однажды возвращаюсь с работы, еле плетусь – устала ужас как! Смотрю, около дома толпа – и все на наши окна смотрят. А в окне моя Люся! На самый карниз вылезла, двумя пальчиками за раму держится – кокетливо так – и кричит:

            - Силёза! Иди сюда, Силёза!

            Мальчика, значит, зовет, Сережу… А Сережа тот уже за угол заходит. Так Люська моя так вся и свесилась на улицу, чтоб его увидеть. Женщины внизу только охнули. Стоят, замерли, не знают, что делать. А в комнате Маруся плачет и рот рукой закрыла – боится сестренку напугать. Я встала как вкопанная и не могу пошевелиться. Весь двор замер… А Люська увидела меня – и быстренько в комнату прыгнула, поняла, что влетит…

            Ох, и вдула же я ей! Так лупила, чуть душу не вытряхнула! Маруся заступиться хотела – и ей досталось.

            Вот я отошла немножко, опустилась на кровать и чувствую: нет во мне больше никаких сил. Девчонки поревели и затихли. И такая тишина воцарилась – ну прямо мертвая. И тут я заплакала. Так себя жалко стало! И знаешь, я тогда, кажется, впервые за всю войну тебя вспомнила. Как ты меня жалел, по голове гладил, как целовал, какая белозубая у тебя была улыбка… И мальчиков наших вспомнила. И все-все… И так мне захотелось к тебе прижаться, обнять, обцеловать… И простить. И попросить прощения. Но я не могла. Я была очень гордая, хоть и замученная. Даже в мыслях не могла тебя простить. Даже на пять минут…

 

Рейтинг: +4 233 просмотра
Комментарии (8)
Серов Владимир # 15 февраля 2014 в 22:43 +2
Сурово, но справедливо!
mozarella (Элина Маркова) # 16 февраля 2014 в 00:19 +1
Ничего не придумано - все бабуля рассказывала когда-то, я только додумала... Спасибо за отклик!
Влад Устимов # 24 февраля 2014 в 17:34 +2
Скромным выжить труднее. Очень понравилось. Спасибо. Успехов!
mozarella (Элина Маркова) # 24 февраля 2014 в 22:45 +1
Спасибо, уважаемый Влад! Я с Вами согласна полностью.
Anatoliy Gurkin # 12 августа 2014 в 10:12 +2
ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО. ОЧЕНЬ! ДАВНО С ТАКИМ УВЛЕЧЕНИЕМ НЕ ЧИТАЛ. И МАМА РЯДОМ – ТОЖЕ ЧИТАЕТ.. СПАСИБО!
mozarella (Элина Маркова) # 12 августа 2014 в 17:33 +1
Ой, я так тронута... спасибо вам, Анатолий! Маме поклон.
Людмила Алексеева # 15 января 2015 в 09:16 +1
ЭЛЯ, МНЕ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛОСЬ!!!
mozarella (Элина Маркова) # 16 января 2015 в 12:09 0
Благодарю, Людочка!
Популярная проза за месяц
117
116
112
111
107
98
95
92
91
88
87
85
81
80
79
76
73
71
70
69
66
66
64
64
63
61
57
57
56
54