Шанс, глава 2

13 февраля 2014 - mozarella (Элина Маркова)
article190263.jpg

Семья

 

          Я очень любила своих родителей. Отец и мама вписаны памятью светлыми красками в яркую картинку детства.

            Они жили очень дружно, никогда не ругались, и только мать иногда журила отца как своего любимого, но самого непослушного ребенка. Тамара Матвеевна была ненамного старше мужа, но из-за серьезности, статности и слегка насупленных широких черных бровей казалась значительно взрослее и мудрее. Она с некоторым снисхождением относилась к хмельным сумасбродствам супруга, никогда не раздражалась. Помню, как хитро прищуривала мама свои темные, с блеском, глаза, из-за плеча наблюдая за карабкающимся на крыльцо подвыпившим Григорием Яковлевичем.

- Тамара Матвеевна, хорошая ты женщина! – добрался наконец до верхней ступеньки отец. – Дай я тебя поцелую! – и попытался развернуть к себе мощную фигуру матери, которая так и стояла к нему вполоборота, только чуть-чуть приподняв руки. И не понятно было, подхватит ли она его этими круглыми руками или, наоборот, оттолкнет от себя. Отец не дотянулся до маминого лица, смутился, спрятал глаза и потихоньку пробрался в дом, тряхнув на пороге черными блестящими кудрями…

            Мамины волосы тоже были черными, но по сравнению с отцовской смолью казались матовыми и просто темными. Вроде бы в родне у Григория Яковлевича были цыгане. Тогда меня это не особенно интересовало. Помню только, что в отце и старших братьях было что-то широкое, вольное, бесшабашное – наверное, цыганское. Один Митенька ничем не походил на это шумное племя. Он вообще ни на кого не был похож. Жил хоть и вместе со всеми, но как-то сам по себе. Помогал отцу, был нежен со мной и с мамой – но в памяти моей он не вписывается в общую картину, стоит поодаль и улыбается грустно и непонятно. Может, это потому, что Минька, так и не женившись, уехал искать свое счастье на Урал – да там и пропал…

            Володя и Леонид женились рано и неудачно. У Володи жена гуляла и любила выпить. А Лене попалась такая грязнуля и неряха, что мама стыдилась ее даже больше, чем разбитной старшей невестки. Однажды я спросила:

-        Мамань, почему от Ленькиных детей всегда воняет? Другие ведь

тоже писаются, а воняют только Ленькины…

- Это, доченька, не Ленькины дети воняют, а Манькины! – сердито усмехнулась мама и, видя, что до меня не доходит, пояснила: - Разве мужское дело – за детьми смотреть? На то у них и мать, чтоб содержать в чистоте и порядке. А эта лентяйка пока соберется пеленки-рубашонки постирать – они уж и высохнут. Вот она ребятишек и одевает в грязное – благо что сухое!  Вот ведь позорище!

Мать махнула рукой, а я стояла и думала: «Какая же я все-таки бестолковая! Могла бы и сама догадаться, почему не Ленькины дети воняют, а Манькины…» И из-за этого мне было стыдно. А не из-за Маньки…

Так же стыдно было, когда мать ругала из-за бочонка с медом… К нам часто заходили соседки – сестры Буровы. Вечно они были голодные! И любили  в гости ходить: глядишь, где чаем напоят, а где и обедать усадят… Вот я и хотела их однажды медом угостить – у нас в подполе целый бочонок. Полезла. Кое-как с бочонком этим на лестницу взобралась. Хоть и здоровая я была, крепкая, но бочонок-то уж больно тяжел! В общем, застряла я. И наверх вылезти не могу, и вниз не знаю, как спуститься... Пыхчу, зову на помощь, а никто меня не слышит - Надька с Любкой в огород полезли за горохом. Ну, думаю, все, конец мне. Так, видно, с бочонком в руках и помру. Потому как отпустить его не могу – упадет, разобьется, сколько меду пропадет! Хорошо, мама вернулась – спасла меня. Правда, отругала здорово - не из-за того, что сестер Буровых хотела нашим медом накормить, а за бестолковость:

- Куда ж ты весь бочонок-то перла, горе ты мое! Неужто нельзя было прямо там, в подполе, в миску отложить, сколько надо? И в кого ты у меня такая непутевая…

Я краснела и думала: «И правда, почему я такая непутевая, прямо как Ленькина Манька!»

…Леня прожил со своей Маней долгую жизнь. А Володя бросился под маленький заводской паровоз, узнав, что его распутная Наталья на глазах у всех целуется с токарем Никитой.

Отец тоже умер рано – в сорок два года. Выпил с друзьями крепко, а оставаться на ночлег в чужом доме не захотел. Пошел через рощицу, да, видать, притомился - лег под березкой отдохнуть и уснул. А земля была еще холодная, весенняя. Простудился Григорий Яковлевич, заболел. Я толком ничего не успела понять – а его уж и не стало. «Скоротечная чахотка», - сказал доктор и развел руками.

Получается, сбылись мамины слова о том, что «добром это не кончится».

Отец не был горьким пьяницей. Он слыл отменным хозяином, примерным семьянином. Но если уж начинал что-нибудь «праздновать», но мог дойти до беспамятства. А когда женились один за другим старшие сыновья, стал он выпивать и не только с радости. Сначала бесился, грозился непутевых невесток придушить. Однажды, выпив лишнего, схватился даже за топор. Мама загородила собой дверь – только это его и остановило.

 А тут еще квартиранты, снимавшие у нас комнаты на втором этаже, стали вести себя нагловато, произнося слово «хозяева» как ругательство. А чего же тут ругательного! Конечно, мама с папой хозяева! Не то что эта голь перекатная… Да и как они смеют шипеть, ведь мама их всегда подкармливала. То супа нальет, то масла сливочного даст или сахара. А уж картошки варила всегда больше, чем самим съесть. Только сольем, а мама уже пять-шесть штук откладывает:

- Зоя, иди снеси наверх, пока горячая.

- Да успеется, мамань! Они все равно холодную будут есть.

- Чего это?

            - А они ее холодную кружочками режут и на каждый кружок кусочек масла кладут. Говорят, это называется «по-польски». Да, мам?

            - Да кто ж его знает! Они поляки – им виднее. Но ты, Зоя, все равно отнеси, пока горячая, а уж как они будут есть – это их дело.

            Боялась мама обидеть квартирантов, а они все равно оказались обиженными.

            Рушилось благополучие, трещало по всем швам.

            …Когда не стало отца, мама вся сникла, стала ниже ростом, черные глаза уже не блестели бусинками, а зияли на лице двумя грустными омутами.

            Наталья, старшая невестка, теперь вдова, решила отсудить часть нашего дома. Манька, хоть и была неряшливой и «непутевой», оказалась на удивление сметливой: сообразила, что нельзя упускать момент, «обработала» муженька, уговорила принять участие в тяжбе. В общем, слетелись они как воронье – хищные, злобные, ненасытные – и растащили все наше добро. Дом поделили «по совести». И остались мы с маманькой в одной маленькой темной комнатушке.

            Маме сначала было как будто все равно. Или она не верила в такой исход?.. Но в какой-то момент маманя вроде как проснулась, попыталась бороться. Глаза ее опять заблестели – но каким-то другим, недобрым блеском. Начались бесконечные скандалы, крики, слезы. Ужас что творилось! Маманька билась как могла. Но, как я сейчас понимаю, могла-то она немногое… Всю свою жизнь Тамара Матвеевна была «на хозяйстве» и понятия не имела, как следует себя вести в подобных ситуациях. Пыталась восстановить справедливость собственными силами, «воевала» с невестками в буквальном смысле слова. А закончилось все тем, что разбил маманю паралич. И осталась она у меня на руках – у восемнадцатилетней девчонки, несмелой, застенчивой и ничего не понимающей во взрослой, злой и страшной, жизни…

            Я ухаживала за мамой три года. Надо было как-то выживать. Стирала соседям белье, нянчила чужих детей, даже пасла чужих коров… А вечерами пробиралась мимо родного крыльца к своей коморке на заднем дворе и вспоминала, как когда-то на этих самых ступеньках сидели отец с матерью. Ее гордая голова покоилась на его сильном плече. А слабый теплый ветерок чуть шевелил их черные как ночь волосы…

 

© Copyright: mozarella (Элина Маркова), 2014

Регистрационный номер №0190263

от 13 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0190263 выдан для произведения:

Семья

 

          Я очень любила своих родителей. Отец и мама вписаны памятью светлыми красками в яркую картинку детства.

            Они жили очень дружно, никогда не ругались, и только мать иногда журила отца как своего любимого, но самого непослушного ребенка. Тамара Матвеевна была ненамного старше мужа, но из-за серьезности, статности и слегка насупленных широких черных бровей казалась значительно взрослее и мудрее. Она с некоторым снисхождением относилась к хмельным сумасбродствам супруга, никогда не раздражалась. Помню, как хитро прищуривала мама свои темные, с блеском, глаза, из-за плеча наблюдая за карабкающимся на крыльцо подвыпившим Григорием Яковлевичем.

- Тамара Матвеевна, хорошая ты женщина! – добрался наконец до верхней ступеньки отец. – Дай я тебя поцелую! – и попытался развернуть к себе мощную фигуру матери, которая так и стояла к нему вполоборота, только чуть-чуть приподняв руки. И не понятно было, подхватит ли она его этими круглыми руками или, наоборот, оттолкнет от себя. Отец не дотянулся до маминого лица, смутился, спрятал глаза и потихоньку пробрался в дом, тряхнув на пороге черными блестящими кудрями…

            Мамины волосы тоже были черными, но по сравнению с отцовской смолью казались матовыми и просто темными. Вроде бы в родне у Григория Яковлевича были цыгане. Тогда меня это не особенно интересовало. Помню только, что в отце и старших братьях было что-то широкое, вольное, бесшабашное – наверное, цыганское. Один Митенька ничем не походил на это шумное племя. Он вообще ни на кого не был похож. Жил хоть и вместе со всеми, но как-то сам по себе. Помогал отцу, был нежен со мной и с мамой – но в памяти моей он не вписывается в общую картину, стоит поодаль и улыбается грустно и непонятно. Может, это потому, что Минька, так и не женившись, уехал искать свое счастье на Урал – да там и пропал…

            Володя и Леонид женились рано и неудачно. У Володи жена гуляла и любила выпить. А Лене попалась такая грязнуля и неряха, что мама стыдилась ее даже больше, чем разбитной старшей невестки. Однажды я спросила:

-        Мамань, почему от Ленькиных детей всегда воняет? Другие ведь

тоже писаются, а воняют только Ленькины…

- Это, доченька, не Ленькины дети воняют, а Манькины! – сердито усмехнулась мама и, видя, что до меня не доходит, пояснила: - Разве мужское дело – за детьми смотреть? На то у них и мать, чтоб содержать в чистоте и порядке. А эта лентяйка пока соберется пеленки-рубашонки постирать – они уж и высохнут. Вот она ребятишек и одевает в грязное – благо что сухое!  Вот ведь позорище!

Мать махнула рукой, а я стояла и думала: «Какая же я все-таки бестолковая! Могла бы и сама догадаться, почему не Ленькины дети воняют, а Манькины…» И из-за этого мне было стыдно. А не из-за Маньки…

Так же стыдно было, когда мать ругала из-за бочонка с медом… К нам часто заходили соседки – сестры Буровы. Вечно они были голодные! И любили  в гости ходить: глядишь, где чаем напоят, а где и обедать усадят… Вот я и хотела их однажды медом угостить – у нас в подполе целый бочонок. Полезла. Кое-как с бочонком этим на лестницу взобралась. Хоть и здоровая я была, крепкая, но бочонок-то уж больно тяжел! В общем, застряла я. И наверх вылезти не могу, и вниз не знаю, как спуститься... Пыхчу, зову на помощь, а никто меня не слышит - Надька с Любкой в огород полезли за горохом. Ну, думаю, все, конец мне. Так, видно, с бочонком в руках и помру. Потому как отпустить его не могу – упадет, разобьется, сколько меду пропадет! Хорошо, мама вернулась – спасла меня. Правда, отругала здорово - не из-за того, что сестер Буровых хотела нашим медом накормить, а за бестолковость:

- Куда ж ты весь бочонок-то перла, горе ты мое! Неужто нельзя было прямо там, в подполе, в миску отложить, сколько надо? И в кого ты у меня такая непутевая…

Я краснела и думала: «И правда, почему я такая непутевая, прямо как Ленькина Манька!»

…Леня прожил со своей Маней долгую жизнь. А Володя бросился под маленький заводской паровоз, узнав, что его распутная Наталья на глазах у всех целуется с токарем Никитой.

Отец тоже умер рано – в сорок два года. Выпил с друзьями крепко, а оставаться на ночлег в чужом доме не захотел. Пошел через рощицу, да, видать, притомился - лег под березкой отдохнуть и уснул. А земля была еще холодная, весенняя. Простудился Григорий Яковлевич, заболел. Я толком ничего не успела понять – а его уж и не стало. «Скоротечная чахотка», - сказал доктор и развел руками.

Получается, сбылись мамины слова о том, что «добром это не кончится».

Отец не был горьким пьяницей. Он слыл отменным хозяином, примерным семьянином. Но если уж начинал что-нибудь «праздновать», но мог дойти до беспамятства. А когда женились один за другим старшие сыновья, стал он выпивать и не только с радости. Сначала бесился, грозился непутевых невесток придушить. Однажды, выпив лишнего, схватился даже за топор. Мама загородила собой дверь – только это его и остановило.

 А тут еще квартиранты, снимавшие у нас комнаты на втором этаже, стали вести себя нагловато, произнося слово «хозяева» как ругательство. А чего же тут ругательного! Конечно, мама с папой хозяева! Не то что эта голь перекатная… Да и как они смеют шипеть, ведь мама их всегда подкармливала. То супа нальет, то масла сливочного даст или сахара. А уж картошки варила всегда больше, чем самим съесть. Только сольем, а мама уже пять-шесть штук откладывает:

- Зоя, иди снеси наверх, пока горячая.

- Да успеется, мамань! Они все равно холодную будут есть.

- Чего это?

            - А они ее холодную кружочками режут и на каждый кружок кусочек масла кладут. Говорят, это называется «по-польски». Да, мам?

            - Да кто ж его знает! Они поляки – им виднее. Но ты, Зоя, все равно отнеси, пока горячая, а уж как они будут есть – это их дело.

            Боялась мама обидеть квартирантов, а они все равно оказались обиженными.

            Рушилось благополучие, трещало по всем швам.

            …Когда не стало отца, мама вся сникла, стала ниже ростом, черные глаза уже не блестели бусинками, а зияли на лице двумя грустными омутами.

            Наталья, старшая невестка, теперь вдова, решила отсудить часть нашего дома. Манька, хоть и была неряшливой и «непутевой», оказалась на удивление сметливой: сообразила, что нельзя упускать момент, «обработала» муженька, уговорила принять участие в тяжбе. В общем, слетелись они как воронье – хищные, злобные, ненасытные – и растащили все наше добро. Дом поделили «по совести». И остались мы с маманькой в одной маленькой темной комнатушке.

            Маме сначала было как будто все равно. Или она не верила в такой исход?.. Но в какой-то момент маманя вроде как проснулась, попыталась бороться. Глаза ее опять заблестели – но каким-то другим, недобрым блеском. Начались бесконечные скандалы, крики, слезы. Ужас что творилось! Маманька билась как могла. Но, как я сейчас понимаю, могла-то она немногое… Всю свою жизнь Тамара Матвеевна была «на хозяйстве» и понятия не имела, как следует себя вести в подобных ситуациях. Пыталась восстановить справедливость собственными силами, «воевала» с невестками в буквальном смысле слова. А закончилось все тем, что разбил маманю паралич. И осталась она у меня на руках – у восемнадцатилетней девчонки, несмелой, застенчивой и ничего не понимающей во взрослой, злой и страшной, жизни…

            Я ухаживала за мамой три года. Надо было как-то выживать. Стирала соседям белье, нянчила чужих детей, даже пасла чужих коров… А вечерами пробиралась мимо родного крыльца к своей коморке на заднем дворе и вспоминала, как когда-то на этих самых ступеньках сидели отец с матерью. Ее гордая голова покоилась на его сильном плече. А слабый теплый ветерок чуть шевелил их черные как ночь волосы…

 

Рейтинг: +4 156 просмотров
Комментарии (8)
Серов Владимир # 13 февраля 2014 в 13:43 +2
Хороший рассказ!
mozarella (Элина Маркова) # 13 февраля 2014 в 14:14 +1
Спасибо, Владимир, за отзыв! Это вторая глава. Опубликована еще и первая, со временем добавлю остальные. Делю на главы - общий объем великоват, вряд ли кто-то захочет прочесть сразу. До новых встреч! Всего доброго! rose
Влад Устимов # 22 февраля 2014 в 09:37 +2
Очень понравилось. Просто и удивительно близко. Трудно привыкнуть к "взрослой, злой и страшной, жизни…" и стать Человеком. Спасибо. Желаю успехов.
mozarella (Элина Маркова) # 22 февраля 2014 в 16:10 +1
Спасибо за чуткость! Пусть все будет как надо!
Anatoliy Gurkin # 24 июля 2014 в 00:54 +2
Сдавили Вы мне сердце, душа моя… очень я Вам сочувствую. Ничего не надо лмчно мне, лишь бы мама была жива. Отец умер пять лет назад уже в солидном возрасте, а маме ещё надо пожить – намучилась она с его ревностью и тяжёлым характером… Спасибо Вам! Отличный рассказ!
mozarella (Элина Маркова) # 24 июля 2014 в 17:09 +1
Благодарю, Анатолий! В основе рассказа - жизнь моей бабушки, 1911г.р.
Людмила Алексеева # 11 января 2015 в 10:32 +1
ЭЛЯ, ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ РАССКАЗ!!! 8ed46eaeebfbdaa9807323e5c8b8e6d9
mozarella (Элина Маркова) # 13 января 2015 в 15:29 0
Людочка, благодарю. Приятно, что читаешь.
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
92
91
91
90
86
82
79
78
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
60
58
58
56
54