ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Полузабытый день рождения

Полузабытый день рождения

6 февраля 2013 - Александр Шатеев


Не помню, лежал ли в ту пору снег, скорее  всего - нет,  но всё вокруг было уже испытано первыми ночными морозами. Зимы в Чехословакии были мягкими, с редкими ясными солнечными днями и частыми ветрами:  влажным и тёплым – западным, и холодным, пронизывающим насквозь – северным.

Перед ужином объявили построение на плацу. Несмотря на относительно тёплую погоду для конца ноября, сибиряки, служившие в нашем батальоне, ёжились, потирая озябшие руки и переминаясь с ноги на ногу. 

–   Эх, вы, сибиряки… Чего скукожились? – подтрунивал над ними  один из старших офицеров. – Мороза испугались? 

–   Наш сибирский мороз, товарищ майор, совсем другое дело, – бойко отвечал ему кто-то из старослужащих. – Кусать-то он кусает, но чтобы вот так до самых костей пробирать! 

«Отчего же так получается, - подумал тогда я. - Люди, привыкшие с малых лет к жестоким морозам и легко их переносящие, так страдают от несильных холодов?»  

Сам приезд 22 ноября 1978 года в отдельный батальон Правительственной связи, который находился в Оломоуце, старинном чешском городе, не произвёл, по-видимому, на меня особого впечатления. Во всяком случае, я плохо запомнил этот, несомненно, немаловажный день в моей жизни, просто принял произошедшее как неизбежность и был доволен одним лишь тем, что прибыл наконец-то в ту часть, где и предстояло мне отслужить весь оставшийся срок – полтора года. (Полгода я провёл в сержантской школе в Воронеже.) До этого дня я ни разу, даже краем уха не слышал об Оломоуце  и вначале даже удивился, что вообще такой город существует. На слуху были Прага, Брно, Острава, Карловы Вары, даже Банска-Бистрица, но никак не Оломоуц! Уже после службы, перечитывая в очередной раз «Войну и мир», я с удовлетворением для себя отметил, что упоминаемый в описании наполеоновского нашествия Ольмюц есть ни что иное, как Оломоуц, где мне   и довелось служить! 

Весь день был занят заботами обустройства на новом месте. Наша часть располагалась на юго-западе города. С одной стороны батальон граничил с нашим же, советским, автобатом, с другой  – его опоясывала асфальтированная дорога, за которой виднелись жилые многоэтажки, а напротив КПП стояло несколько частных домов. Во двор одного из них, как я заметил позже, иногда заезжали легковые автомобили, заполненные кроличьими шкурками. Хозяин этого двора, должно быть, занимался частным предпринимательством, и у него было что-то вроде сборного пункта. Казармы в нашем батальоне, как и все остальные строения: штаб, клуб, столовая – представляли собой одноэтажные строения – щитовые бараки, выкрашенные в светло-серый цвет. Временно нас разместили в казарме второй роты, на территории взвода дальней связи, который занимал вторую половину барака, и по случаю прибытия пополнения был временно расквартирован по другим подразделениям.  

Кровати стояли в два яруса, между которыми громоздились одна на другую тумбочки. В проходах – два ряда табуреток, а если на табуретках ещё и сидели, то попасть к своему месту было проблематичным: приходилось к своему месту пробираться боком. Вот так и стали с того дня жить в батальоне две  группы: одна из тех, кто считал себя здесь уже старожилами, другая – из новичков, для которых всё вокруг было ещё незнакомым и пока совсем  непривычным. Вечером в свободное время новобранцы занимались подшивкой выданного им обмундирования, изучали уставы, кое-кто писал уже первые письма домой.  

Нас, сержантский состав, прибывший из учебки вместе с молодым пополнением, распределили по подразделениям, где мы и должны проходить службу дальше. Судьба определила мне третью роту под командованием капитана Рубцова.  

Утром, когда наше учебное подразделение вышло из столовой и строилось, чтобы следовать в казарму, мимо прошли два офицера, на которых я сразу как-то не обратил внимания. Шагов через двадцать они вдруг остановились и повернулись к нам. Тот, что был повыше, худощав на лицо и горбонос, в звании капитана, обернувшись, выкрикнул в сторону нашего строя: « А кто из сержантов идёт ко мне,  в третью роту?» Я не знал, как быть: отвечать ли ему из строя, и если отвечать то как? Просто крикнуть: «Я!», или назвать своё  звание и  фамилию? Вышла заминка и тогда капитан Рубцов (а это был он) не вытерпел и сказал: «Ну, руку, что ли, подними!» И тогда я вытянул руку вперёд и вверх, словно в фашистском приветствии.  

Итак, мы стояли на плацу, обдуваемые холодным ноябрьским ветром. Вскоре на построение подтянулись и остальные подразделения. Командир батальона подполковник Вовк, оглядев строй, раскрыл красную папку и стал зачитывать приказ: 

–   Сегодня, двадцать третьего ноября одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года… 

И тут меня будто молнией пронзило от головы до пят, я уже ничего не слышал и ничего не замечал вокруг: ведь сегодня день моего рождения! И не простой – исполнилось ровно двадцать лет!  Никогда прежде я не забывал про эту дату! Такое случилось впервые! Каждый год в этот день, проснувшись, с самого утра я ощущал какую-то исключительность этого наиважнейшего для меня дня. Ещё лёжа в постели, я вспоминал прошлое, мечтал, строил планы на будущее, которые часто и оставались лишь планами, давал себе очередную серию обещаний, которые обязался выполнять с этого дня, и которые, как правило, не выполнялись. Никогда прежде я не пропускал этого дня, а в этом году  –  забыл! «А что было бы, – думал  я в тот вечер, и от ужаса озноб проходил по телу. – Если бы вспомнил о дне рождения не сегодня, а только на завтрашний день? Смог ли бы я простить себе такую забывчивость?» 

    Вот так я чуть было не пропустил день своего рождения…  

            А с Вами такое  случалось?

 

Рассказ опубликован в февральском  номере (2014 г.) культурно-просветительской газеты "Платановая аллея" (г. Сочи)

 

 

© Copyright: Александр Шатеев, 2013

Регистрационный номер №0115129

от 6 февраля 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0115129 выдан для произведения:

Не помню, лежал ли в ту пору снег, скорее  всего - нет,  но всё вокруг было уже испытано первыми ночными морозами. Зимы в Чехословакии были мягкими, с редкими ясными солнечными днями и частыми ветрами:  влажным и тёплым – западным, и холодным, пронизывающим насквозь – северным.

Перед ужином объявили построение на плацу. Несмотря на относительно тёплую погоду для конца ноября, сибиряки, служившие в нашем батальоне, ёжились, потирая озябшие руки и переминаясь с ноги на ногу.

   Эх, вы, сибиряки… Чего скукожились? – подтрунивал над ними  один из старших офицеров. – Мороза испугались?

   Наш сибирский мороз, товарищ майор, совсем другое дело, – бойко отвечал ему кто-то из старослужащих. – Кусать-то он кусает, но чтобы вот так до самых костей пробирать!

«Отчего же так получается, - подумал тогда я. - Люди, привыкшие с малых лет к жестоким морозам и легко их переносящие, так страдают от несильных холодов?»

 

Сам приезд 22 ноября 1978 года в отдельный батальон Правительственной связи, который находился в Оломоуце, старинном чешском городе, не произвёл, по-видимому, на меня особого впечатления. Во всяком случае, я плохо запомнил этот, несомненно, немаловажный день в моей жизни, просто принял произошедшее как неизбежность и был доволен одним лишь тем, что прибыл наконец-то в ту часть, где и предстояло мне отслужить весь оставшийся срок – полтора года. (Полгода я провёл в сержантской школе в Воронеже.) До этого дня я ни разу, даже краем уха не слышал об Оломоуце  и вначале даже удивился, что вообще такой город существует. На слуху были Прага, Брно, Острава, Карловы Вары, даже Банска-Бистрица, но никак не Оломоуц! Уже после службы, перечитывая в очередной раз «Войну и мир», я с удовлетворением для себя отметил, что упоминаемый в описании наполеоновского нашествия Ольмюц есть ни что иное, как Оломоуц, где мне   и довелось служить!

Весь день был занят заботами обустройства на новом месте. Наша часть располагалась на юго-западе города. С одной стороны батальон граничил с нашим же, советским, автобатом, с другой  – его опоясывала асфальтированная дорога, за которой виднелись жилые многоэтажки, а напротив КПП стояло несколько частных домов. Во двор одного из них, как я заметил позже, иногда заезжали легковые автомобили, заполненные кроличьими шкурками. Хозяин этого двора, должно быть, занимался частным предпринимательством, и у него было что-то вроде сборного пункта. Казармы в нашем батальоне, как и все остальные строения: штаб, клуб, столовая – представляли собой одноэтажные строения – щитовые бараки, выкрашенные в светло-серый цвет. Временно нас разместили в казарме второй роты, на территории взвода дальней связи, который занимал вторую половину барака, и по случаю прибытия пополнения был временно расквартирован по другим подразделениям.

Кровати стояли в два яруса, между которыми громоздились одна на другую тумбочки. В проходах – два ряда табуреток, а если на табуретках ещё и сидели, то попасть к своему месту было проблематичным: приходилось к своему месту пробираться боком. Вот так и стали с того дня жить в батальоне две  группы: одна из тех, кто считал себя здесь уже старожилами, другая – из новичков, для которых всё вокруг было ещё незнакомым и пока совсем  непривычным. Вечером в свободное время новобранцы занимались подшивкой выданного им обмундирования, изучали уставы, кое-кто писал уже первые письма домой.

Нас, сержантский состав, прибывший из учебки вместе с молодым пополнением, распределили по подразделениям, где мы и должны проходить службу дальше. Судьба определила мне третью роту под командованием капитана Рубцова.

Утром, когда наше учебное подразделение вышло из столовой и строилось, чтобы следовать в казарму, мимо прошли два офицера, на которых я сразу как-то не обратил внимания. Шагов через двадцать они вдруг остановились и повернулись к нам. Тот, что был повыше, худощав на лицо и горбонос, в звании капитана, обернувшись, выкрикнул в сторону нашего строя: « А кто из сержантов идёт ко мне,  в третью роту?» Я не знал, как быть: отвечать ли ему из строя, и если отвечать то как? Просто крикнуть: «Я!», или назвать своё  звание и  фамилию? Вышла заминка и тогда капитан Рубцов (а это был он) не вытерпел и сказал: «Ну, руку, что ли, подними!» И тогда я вытянул руку вперёд и вверх, словно в фашистском приветствии.

 

Итак, мы стояли на плацу, обдуваемые холодным ноябрьским ветром. Вскоре на построение подтянулись и остальные подразделения. Командир батальона подполковник Вовк, оглядев строй, раскрыл красную папку и стал зачитывать приказ:

   Сегодня, двадцать третьего ноября одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года…

И тут меня будто молнией пронзило от головы до пят, я уже ничего не слышал и ничего не замечал вокруг: ведь сегодня день моего рождения! И не простой – исполнилось ровно двадцать лет!  Никогда прежде я не забывал про эту дату! Такое случилось впервые! Каждый год в этот день, проснувшись, с самого утра я ощущал какую-то исключительность этого наиважнейшего для меня дня. Ещё лёжа в постели, я вспоминал прошлое, мечтал, строил планы на будущее, которые часто и оставались лишь планами, давал себе очередную серию обещаний, которые обязался выполнять с этого дня, и которые, как правило, не выполнялись. Никогда прежде я не пропускал этого дня, а в этом году   забыл! «А что было бы, – думал  я в тот вечер, и от ужаса озноб проходил по телу. – Если бы вспомнил о дне рождения не сегодня, а только на завтрашний день? Смог ли бы я простить себе такую забывчивость?»

 Вот так я чуть было не пропустил день своего рождения… 

А с Вами, уважаемый читатель, такое  случалось?

Рейтинг: +8 835 просмотров
Комментарии (5)
Марочка # 7 февраля 2013 в 13:15 +1
Скажу честно, такого со мной не случалось)))). Наверное, события, отличавшиеся от обыденной жизни отвлекли ваше сознание от такого дня. Да и напомнить было некому))) Зато сейчас есть, что вспомнить!
Александр Шатеев # 7 февраля 2013 в 20:35 +1
Спасибо за отзыв! Да, я действительно часто вспоминаю и тот день в армии и вообще свои армейские дни. Мы были молоды и нам казалось, что впереди нас ждёт только радость...
Юрий Ишутин ( Нитуши) # 8 февраля 2013 в 02:14 +1
Не припомню такого ... А что касается начала рассказа и переносимости различных температур,вспомнилось своё....Мне приходилось бывать и работать в Африке-на самом её Юге (Ангола).Нам,как жителям российского Дальнего Востока, жарко там было-ВЕЗДЕ!А вот местные отличали температуру...Стоило нам было подняться немного севернее ,температура снизилась при этом на 2-3 градуса.Допустим было- +40,стало- +37.Вы почувствуете такую разницу?А "наши" аборигены,которые были на судне,все замёрзли и понадевали фуфайки!)Зрелище было очень забавное,жаль фоток не осталось!)
Александр Шатеев # 8 февраля 2013 в 23:02 +2
Интересный факт! Иногда и в Москве в разгар лета можно встретить африканца в шапке-ушанке... Жители разных климатических поясов адаптированы к местным климатическим условиям. Для меня нет ничего лучше средней полосы России, а вот троюродная сестра как уехала лет пятнадцать назад в Воркуту, так и уезжать оттуда по окончании службы не хочет - привыкла к холодам и ей там нравится!
Тая Кузмина # 12 февраля 2013 в 09:09 0
ОТЛИЧНЫЙ РАССКАЗ. Из жизни, читать интересно. Спасибо!!! 50ba589c42903ba3fa2d8601ad34ba1e
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
100
96
92
91
90
88
82
81
79
78
77
73
72
70
70
69
66
64
64
63
62
61
58
57
56
54