Полтинник

article61646.jpg

      Если уж хочешь быть близким с близким человеком, держи его за руку, но будь напротив него, чтоб всегда, каждую минуту, каждый день из года в год видеть его глаза. А вот если ты всю жизнь прошел, пробежал с кем-либо плечо к плечу, то ничерта это еще и не значит. Так супруги, однажды начав свой аллюр по этому бескрайнему и бесприютному вельду, нарожают детей, озаботятся работой, карьерой, бытом, накоплением, испачкаются мимолетными, никчемными изменами, поверхностными, бессмысленными дрязгами, так и бегут, пока, спустя лет двадцать, двадцать пять, вдруг не остановятся и не посмотрят в глаза друг другу, а там… Это шок. Где та девочка, ради любви к которой совершал безумные поступки, бился насмерть в драках, которую заваливал розами и носил на руках?.. Нету. Перед тобой пожилая, измотанная вседневными заботами женщина с дряблой кожей, отвисшей грудью, изъеденными работой руками и потухшими глазами в сетке морщин. Дети выращены и пристроены, машины-дачи приобретены, карьеры кой-как сложились, накопления на черный день припрятаны… Оборачиваешься на весь этот хлам и… тяжко вздыхаешь: «Неужели, Господь всемилостивый, это все, ради чего жил, а та, единственная, ради которой все это, исчезла и исчезла без следа…». Шок…

 
     Алеша вздохнул, щелчком отправил окурок в рассветный московский воздух воскресного утра, проследил, как тот шлепнулся об асфальт, разбрызгав вкруг себя фонтан искр, обернулся на балконную дверь, снова вздохнул и закурил уже черт знает какую по счету сигарету. В квартиру возвращаться не хотелось. Вчера он справил свой полтинник. Женщины и мужчины, каждый по-своему переживают этот порог. Климакс, высокой приливной волной взбудораживший женщину, наконец отступает и она, успокоившись, продолжает идти дальше. Не то с мужчиной. Пятьдесят для него, это вторая переоценка ценностей, первая, которую называют еще кризисом среднего возраста, не так мучительна. В тридцать, тридцать пять, ты просто берешь тайм-аут, отдышавшись, делаешь большой глоток воздуха и продолжаешь свой бессмысленный бег, может, чуть поменяв его цель и частоту шага. В тридцать пять ты по-прежнему глуп. Пятьдесят, это последний порог. Все, что будет дальше, в шестьдесят, в семьдесят (если доживешь) – так называемая мудрость, цена которой - грош. Старик, полагая, что достиг всезнания, на самом деле, глупеет в ребенка, опускается до банальных, изъеденных временем штампов-постулатов и бессмысленных, никому ненужных труизмов о морали, вере и цели жизни. Но в пятьдесят ты уже и еще умен и этот ум, есть твое наказание.
 
     Алеша снова вздохнул, но курить уже больше не мог, потому, что в горле уже першило так, что… Он открыл балконную дверь и вошел в комнату с праздничным вчерашним столом посредине в заляпанной винными и прочими пятнами скатерти. Валя уже все прибрала и эта вот грязная скатерть вдруг напомнила Алеше его жизнь, изначально белоснежную, но вот теперь… Валя гремела на кухне посудой.
 
- Привет, дорогой, выспался? – не оборачиваясь от раковины кинула Валя.
 
     Алеша взглянул на ее спину в ситцевом почти больничном халате, перевязанную в том месте, где когда-то была талия, тесемками фартука, и лучше бы ей не видеть сейчас его гримасу.
 
- Выспался, - сухо ответил он, открыл холодильник, достал бутылку с остатками какого-то сухого и налил себе в свежевымытый фужер.
Алеша никогда похмельем не страдал и сейчас пил не по болезни, а чтобы хоть как-то поднять павшее настроение. Выпив, он налил еще и поставил пустую бутылку к ногам.
- Что с тобой, Алешенька? - обернулась Валя и изумленно посмотрела на мужа. – Только семь утра.
- Валь, - не удостоил он ее ответом, - я хочу поехать сегодня на дачу.
- Здорово. Конечно, давай поедем, там уж, поди, заросло все.
- Нет, ты не поняла. Я хочу побыть один.
 
     Глубокое, давнее страдание исказило лицо Вали. Она давно уже поняла, что Алеша ее разлюбил. Алеша и в молодости-то был красив – все девчонки на курсе обзавидовались, ну а теперь и вовсе стал, что называют, импозантным, с мужественным и умным лицом, припудренными сединой висками и завораживающим взглядом редкой красоты синих глаз. Теперь, когда дети попереженились, обзавелись своими домами и супруги остались вдвоем, их разница во внешности стала просто кричать о себе. Самое страшное на земле – знать, видеть и не иметь возможности изменить, то что знаешь и видишь. Она уж не могла обратиться к единственным двум своим аргументам-друзьям – красоте и заботе. Красота утрачена безвозвратно, а забота?.. Любая смазливая девчонка предоставит ему эту заботу, да еще украсит ее цветущей своей молодостью и зацементирует постелью. Было, конечно, еще у Вали то, что не отнимает безжалостное время – природное обаяние. Ее любили все, от кошек, собак и детей, до любого взрослого, с кем ни пришлось бы перекинуться ей хоть парой слов, но… за тридцать лет он привык и перестал это замечать. Ее будущее – пустое одиночество. Валя была неглупа и понимала, что избрав скандал, как линию поведения, она лишь ускорит разрыв. Бессилие… Вот почему в церкви девять из десяти прихожан – женщины после пятидесяти. Какая там, к чертям, любовь к Богу! Бессилие…
 
- Ну, поезжай, конечно, - тихо сказала Валя, еле сдерживая слезы. – Собрать чего-нибудь?
- Нет, - коротко ответил Алеша, встал и вышел из кухни.
 
     Валя опустилась на табурет и тихо заплакала в подол своего фартука. Бессилие. Когда Алеша уехал, она взяла себя в руки, набрала горячую ванну и легла в нее, с тоскою рассматривая свое ненавистное, давно уж ставшее некрасивым тело. Слезы вновь подступили к ее глазам, но она вновь собралась. «Грядущего не изменить, - думала она, - хочу я или нет, это произойдет, это неизбежно. Нечего растягивать боль. Сделаю это первой. Алеша порядочный и делить имущество не станет, а, скорее, просто уйдет. Квартиру оставлю себе, а деньги пусть забирает. На однушку там хватит, ну а я…, а я стану дожидаться внуков. Пришла старость и хватит уже об этом. Кода».
 
     Как странно. В багаже человечества столько мудрости, но зачем она, если ей никто не пользуется? Почему, вместо того, чтобы прочесть иль вспомнить, мы докапываемся до нее сами? Если не можешь изменить обстоятельства – измени взгляд на эти обстоятельства. Это древнее клише так просто и, вместе с тем, так умно, потому, хотя бы, что действует безотказно. Нет другого пути, если ты в тупике. Вале, после такого решения вдруг стало гораздо легче. Она встала, обернула полное свое тело полотенцем и внимательно посмотрела на себя в зеркало, но посмотрела уже не как на старую брошенную жену, а просто, как на пожилую, правильнее наверное сказать, пожившую, но свободную женщину и, о чудо, глаза ее просияли. «Мне всего-то сорок восемь», - озорно подмигнула она своему отражению и полезла в шкафчик, где где-то должна была валяться краска для волос. Прошло более двух часов и из ванной вышла совсем другая Валя. Пышные каштановые волосы ее горели на солнце, вдруг заглянувшем к ней в окна, малиновым отливом, тональный крем не мог скрыть румянца удовольствия от самой себя, может через чур накрашенные ресницы, тем не менее, выгодно оттеняли блеск бутылочных ее глаз. Морщины? Ну да, куда ж их девать, но только теперь они как-то перестроились, что ли, и переплелись в мягкую и даже по-девчачьи веселую паутинку. Валя прошла в спальню, открыла шкаф, перетрясла весь свой гардероб и…, что б вы думали? Выбрала с трудом налезшие на нее джинсы и широкую, чтоб скрывала живот, но смелую по расцветке блузку. Надев босоножки на опасно высоком для почти восьмидесяти ее килограммов каблуке, она подкрасила полные свои губы сдержанного цвета помадой, взяла сумочку и направилась… в Третьяковку.
 
     Валя не была любителем живописи, просто…, она сама не знала почему, но чувствовала, что ей нужно приобщиться к чему-нибудь прекрасному, а другой идеи не пришло в голову. Третьяковка огромна и тут, кто не умеет ее посещать, получает то, что получает всякий здесь дилетант – ноги его отваливаются, а голова распухает. В Третьяковку нужно ходить на одного автора или, скажем, на одно направление, но Валя этого не знала и теперь буквально валилась с ног. В зале, где были представлены «Черный квадрат» и некоторые работы суперматизма Малевича, непостижимый по своей экспрессии «Портрет Мики Морозова» и заставляющий пасть на колени «Портрет Ермоловой» Серова, Малявинские «Бабы», Кустодиевская «Русская Венера» и «Февральская лазурь» Грабаря, Валя рухнула на банкетку, как раз напротив Малявинских «Двух девок». Она проклинала себя, Третьяковку и все, как минимум, русское изобразительное искусство, в целом. Особенно она ненавидела эти каблуки, на которые не вставала уже черт знает сколько времени. Ноги гудели, как Домский орган.
 
- Согласитесь, во всех Малявинских русских женщинах есть что-то цыганское, - услышала она приятный мужской голос над своей головой.
- Во всех женщинах есть что-то цыганское, - почти огрызнулась Валя. Ей совсем было ни до Малявина, ни до его женщин, ни до разговоров вообще.
- Позвольте присесть рядом с вами, - не отвязывался приятный голос.
 
     Валя вздохнула и подняла голову. Перед ней стоял благообразный, в густой седой шевелюре и аккуратной седой же бородке мужчина, лет шестидесяти, в светлом летнем костюме и голубом галстуке, на мизинце левой руки его поблескивал фиолетовым крупный александрит, обручального кольца не было. Такое женщины отмечают неосознанно, моторно. Просто отмечают и все. Валя извинительно улыбнулась и даже зачем-то подвинулась, хоть на банкетке было сколь угодно места.
 
- Садитесь, пожалуйста, - покраснела она, - и простите за резкий тон. Я просто выдохлась здесь.
- О, прошу вас, не извиняйтесь, - поспешил отозваться на приглашение мужчина и присел в пол-оборота к Вале, опершись на трость, которую вряд ли носил из инвалидности. Слишком она была… дорогая, что ли. – Я Иван Андреевич, представьте, Крылов, - мягко улыбнулся он.
- Меня зовут Валентина, но не Серова, - улыбнулась в ответ Валя, хотя не было понятно, острила ли она зная имя художника Серова или просто намекала на актрису.
- Очень приятно, Валентина…
- Просто Валя, Валентина - слишком по-серовски – сняла она предыдущий вопрос.
- Хотел бы я предложить вам называть меня Ваней, но, боюсь, вы не согласитесь.
- Не соглашусь, Иван Андреевич, - вздохнула Валя. – Даже если представить, что вы бы были моим мужем, то и тогда, мне кажется, я звала бы вас Иваном Андреевичем.
Иван Андреевич смутился, но заметив кольцо на ее руке спросил:
- А своего мужа вы тоже зовете по имени отчеству, или, может, товарищ Бендер? – попытался выйти он шуткой из неловкости, но тут же пожалел об этом. Валя погрустнела на глазах нежданной тучей и он проклял свой язык, потому, что уже полчаса наблюдал за нею, прежде, чем подойти. Она ему понравилась с первого взгляда. Он видел, что та не понимает ничего в живописи (дилетанта всегда видно), но это ее желание понять, даже впитать было столь очевидным…
- Простите, Валя, - поспешил Иван Андреевич сменить тему. – А можно узнать, что вы имели в виду, когда сказали, что во всех женщинах есть что-то цыганское.
- Дети, - пожала плечами Валя, как бы недоумевая, что здесь непонятного. – Безудержное желание, да просто потребность рожать детей. Это мы тут все высчитываем, выгадываем. Раньше на Руси бабы рожали и рожали, как цыганки, а теперь нет. Будь у меня не двое взрослых, а десятеро по лавкам, печалилась бы я о разводе?
Она это сказала не специально, просто говорила, как есть и эта ее искренность окончательно покорила Ивана Андреевича, ну а весть о разводе просто приподняла над банкеткой.
- Я вижу, Валя, вы очень устали. Хотите, пообедаем где-нибудь на воздухе. Тут кругом полно летних кафе?
- Я не только очень устала, я еще и ужас как проголодалась, - улыбнулась она той улыбкой, которая однажды покорила ее Алешу.
 
 
     Алеша, так как уже выпил с утра, не стал брать машину, а поехал своим ходом. Выйдя в Кузьминках, он сел в маршрутку и та направилась по Волгоградскому прочь из Москвы. Воскресенье. Пробок не было, и шофер еле сдерживал свою правую ногу на педали акселератора, но это только до МКАДа. Лишь вырулили на Новорязанское, он втопил по полной. Кто-то в салоне даже приструнил его и тот чуть сбавил, но, дай бог, минуты на три. Алеша сидел рядом с водительским сидением и ничуть не возмущался скоростью. Напротив. Будь он сейчас за рулем своей машины, выжал бы из нее все обещанные в ней двести тридцать. Но адреналину гораздо больше, когда сидишь рядом с водителем и остается испытывать только страх и восторг от него. Алеше сейчас это было необходимо. Впереди маршрутки чадила старенькая, но амбициозная БМВ и водитель стал ее обходить. Когда они поравнялись, обиженный БМВ вжал педаль до пола и машины помчались параллельно. Тут то и появилась чертова встречная «шестерка». Она, в свою очередь, пошла  на обгон длиннющей фуры, а та, в свою очередь стала еще кого-то обгонять… Это было лобовое столкновение. 
 
 
     Они сидели за столиком какого-то летнего кафе в Толмачевском переулке и уже приступили к мороженому и кофе.
 
- Ну что вы, Ваня, - весело смеялась Валя, - это Некрасовы, да иже с ними, подняли русскую женщину на незаслуженный пьедестал. Оглядитесь вокруг. Где вы видите эти книжные Тургеневские лица? Русская жизнь и проста, и горька, как и всякая русская женщина и проста, и грустна. 
 
     Ноги ее отдохнули, а собеседник был столь остроумен и обходителен, тонко, не в лоб, но насыпал ей столько комплементов, что не слышала она за всю свою жизнь, плюс шампанское и сытный обед (чего греха таить, Валя любила поесть), что голова ее побежала. Побежала не от шампанского или стейка - она опрометью кинулась прочь от Алеши и тяжкой ее ситуации в вдруг ниоткуда, будто бог пожалел, распахнутые объятья случайного Ивана Андреевича.
 
     Неожиданно и даже совсем никчему застрекотал ее мобильник. Валя извинилась и полезла в сумочку. На дисплее высветился Алеша. Валю что-то больно кольнуло прямо в сердце. Он почти никогда не звонил ей сам, в последнее время и вовсе. В основном она ему.
 
- Да, Алеша, - ответила она озабоченно.
- Простите, - прозвучал в трубке незнакомый женский голос, - кем вам приходится хозяин этого телефона?
- М-мужем, - почернела Валя, ожидая самого худшего.
- Вы только не волнуйтесь. Я врач скорой помощи. Набрала первый попавшийся номер и, слава богу, попала на вас. Ваш муж, единственный, кто выжил в аварии. Вылетел через лобовое стекло и это его спасло. Мы сейчас едем в Склифосовского. Состояние стабильное, о травмах пока рано говорить, но вам лучше подъехать.
 
 
     Валя подкатила коляску к лифту и нажала на кнопку вызова.
 
- Как думаешь, будет сегодня дождь? Я взяла зонт на всякий случай, – проверила сумку Валя.
- Я бы этого даже хотел, - отозвался Алеша. – Что за осень без дождя. К тому же, в моем положении, это хоть какое-то разнообразие.
- Брось, мы еще потанцуем с тобой.
- Как же, - озлобился вдруг Алеша и с силой ударил кулаками по безжизненным ногам.
- А я попрошу Ивана Андреевича купить коляску и мне, - испугалась Валя, что неосторожно задела мужа за живое, - и мы будем танцевать вальс на колесах.
- Ивана Андреевича…, - медленно произнес Алеша, скрипнул зубами, но ничего больше не сказал…
 
 
     Бессилие… Самое страшное на земле – знать, видеть и не иметь возможности изменить, то что знаешь и видишь.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2012

Регистрационный номер №0061646

от 11 июля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0061646 выдан для произведения:

      Если уж хочешь быть близким с близким человеком, держи его за руку, но будь напротив него, чтоб всегда, каждую минуту, каждый день из года в год видеть его глаза. А вот если ты всю жизнь прошел, пробежал с кем-либо плечо к плечу, то ничерта это еще и не значит. Так супруги, однажды начав свой аллюр по этому бескрайнему и бесприютному вельду, нарожают детей, озаботятся работой, карьерой, бытом, накоплением, испачкаются мимолетными, никчемными изменами, поверхностными, бессмысленными дрязгами, так и бегут, пока, спустя лет двадцать, двадцать пять, вдруг не остановятся и не посмотрят в глаза друг другу, а там… Это шок. Где та девочка, ради любви к которой совершал безумные поступки, бился насмерть в драках, которую заваливал розами и носил на руках?.. Нету. Перед тобой пожилая, измотанная вседневными заботами женщина с дряблой кожей, отвисшей грудью, изъеденными работой руками и потухшими глазами в сетке морщин. Дети выращены и пристроены, машины-дачи приобретены, карьеры кой-как сложились, накопления на черный день припрятаны… Оборачиваешься на весь этот хлам и… тяжко вздыхаешь: «Неужели, Господь всемилостивый, это все, ради чего жил, а та, единственная, ради которой все это, исчезла и исчезла без следа…». Шок…

 
     Алеша вздохнул, щелчком отправил окурок в рассветный московский воздух воскресного утра, проследил, как тот шлепнулся об асфальт, разбрызгав вкруг себя фонтан искр, обернулся на балконную дверь, снова вздохнул и закурил уже черт знает какую по счету сигарету. В квартиру возвращаться не хотелось. Вчера он справил свой полтинник. Женщины и мужчины, каждый по-своему переживают этот порог. Климакс, высокой приливной волной взбудораживший женщину, наконец отступает и она, успокоившись, продолжает идти дальше. Не то с мужчиной. Пятьдесят для него, это вторая переоценка ценностей, первая, которую называют еще кризисом среднего возраста, не так мучительна. В тридцать, тридцать пять, ты просто берешь тайм-аут, отдышавшись, делаешь большой глоток воздуха и продолжаешь свой бессмысленный бег, может, чуть поменяв его цель и частоту шага. В тридцать пять ты по-прежнему глуп. Пятьдесят, это последний порог. Все, что будет дальше, в шестьдесят, в семьдесят (если доживешь) – так называемая мудрость, цена которой - грош. Старик, полагая, что достиг всезнания, на самом деле, глупеет в ребенка, опускается до банальных, изъеденных временем штампов-постулатов и бессмысленных, никому ненужных труизмов о морали, вере и цели жизни. Но в пятьдесят ты уже и еще умен и этот ум, есть твое наказание.
 
     Алеша снова вздохнул, но курить уже больше не мог, потому, что в горле уже першило так, что… Он открыл балконную дверь и вошел в комнату с праздничным вчерашним столом посредине в заляпанной винными и прочими пятнами скатерти. Валя уже все прибрала и эта вот грязная скатерть вдруг напомнила Алеше его жизнь, изначально белоснежную, но вот теперь… Валя гремела на кухне посудой.
 
- Привет, дорогой, выспался? – не оборачиваясь от раковины кинула Валя.
 
     Алеша взглянул на ее спину в ситцевом почти больничном халате, перевязанную в том месте, где когда-то была талия, тесемками фартука, и лучше бы ей не видеть сейчас его гримасу.
 
- Выспался, - сухо ответил он, открыл холодильник, достал бутылку с остатками какого-то сухого и налил себе в свежевымытый фужер.
Алеша никогда похмельем не страдал и сейчас пил не по болезни, а чтобы хоть как-то поднять павшее настроение. Выпив, он налил еще и поставил пустую бутылку к ногам.
- Что с тобой, Алешенька? - обернулась Валя и изумленно посмотрела на мужа. – Только семь утра.
- Валь, - не удостоил он ее ответом, - я хочу поехать сегодня на дачу.
- Здорово. Конечно, давай поедем, там уж, поди, заросло все.
- Нет, ты не поняла. Я хочу побыть один.
 
     Глубокое, давнее страдание исказило лицо Вали. Она давно уже поняла, что Алеша ее разлюбил. Алеша и в молодости-то был красив – все девчонки на курсе обзавидовались, ну а теперь и вовсе стал, что называют, импозантным, с мужественным и умным лицом, припудренными сединой висками и завораживающим взглядом редкой красоты синих глаз. Теперь, когда дети попереженились, обзавелись своими домами и супруги остались вдвоем, их разница во внешности стала просто кричать о себе. Самое страшное на земле – знать, видеть и не иметь возможности изменить, то что знаешь и видишь. Она уж не могла обратиться к единственным двум своим аргументам-друзьям – красоте и заботе. Красота утрачена безвозвратно, а забота?.. Любая смазливая девчонка предоставит ему эту заботу, да еще украсит ее цветущей своей молодостью и зацементирует постелью. Было, конечно, еще у Вали то, что не отнимает безжалостное время – природное обаяние. Ее любили все, от кошек, собак и детей, до любого взрослого, с кем ни пришлось бы перекинуться ей хоть парой слов, но… за тридцать лет он привык и перестал это замечать. Ее будущее – пустое одиночество. Валя была неглупа и понимала, что избрав скандал, как линию поведения, она лишь ускорит разрыв. Бессилие… Вот почему в церкви девять из десяти прихожан – женщины после пятидесяти. Какая там, к чертям, любовь к Богу! Бессилие…
 
- Ну, поезжай, конечно, - тихо сказала Валя, еле сдерживая слезы. – Собрать чего-нибудь?
- Нет, - коротко ответил Алеша, встал и вышел из кухни.
 
     Валя опустилась на табурет и тихо заплакала в подол своего фартука. Бессилие. Когда Алеша уехал, она взяла себя в руки, набрала горячую ванну и легла в нее, с тоскою рассматривая свое ненавистное, давно уж ставшее некрасивым тело. Слезы вновь подступили к ее глазам, но она вновь собралась. «Грядущего не изменить, - думала она, - хочу я или нет, это произойдет, это неизбежно. Нечего растягивать боль. Сделаю это первой. Алеша порядочный и делить имущество не станет, а, скорее, просто уйдет. Квартиру оставлю себе, а деньги пусть забирает. На однушку там хватит, ну а я…, а я стану дожидаться внуков. Пришла старость и хватит уже об этом. Кода».
 
     Как странно. В багаже человечества столько мудрости, но зачем она, если ей никто не пользуется? Почему, вместо того, чтобы прочесть иль вспомнить, мы докапываемся до нее сами? Если не можешь изменить обстоятельства – измени взгляд на эти обстоятельства. Это древнее клише так просто и, вместе с тем, так умно, потому, хотя бы, что действует безотказно. Нет другого пути, если ты в тупике. Вале, после такого решения вдруг стало гораздо легче. Она встала, обернула полное свое тело полотенцем и внимательно посмотрела на себя в зеркало, но посмотрела уже не как на старую брошенную жену, а просто, как на пожилую, правильнее наверное сказать, пожившую, но свободную женщину и, о чудо, глаза ее просияли. «Мне всего-то сорок восемь», - озорно подмигнула она своему отражению и полезла в шкафчик, где где-то должна была валяться краска для волос. Прошло более двух часов и из ванной вышла совсем другая Валя. Пышные каштановые волосы ее горели на солнце, вдруг заглянувшем к ней в окна, малиновым отливом, тональный крем не мог скрыть румянца удовольствия от самой себя, может через чур накрашенные ресницы, тем не менее, выгодно оттеняли блеск бутылочных ее глаз. Морщины? Ну да, куда ж их девать, но только теперь они как-то перестроились, что ли, и переплелись в мягкую и даже по-девчачьи веселую паутинку. Валя прошла в спальню, открыла шкаф, перетрясла весь свой гардероб и…, что б вы думали? Выбрала с трудом налезшие на нее джинсы и широкую, чтоб скрывала живот, но смелую по расцветке блузку. Надев босоножки на опасно высоком для почти восьмидесяти ее килограммов каблуке, она подкрасила полные свои губы сдержанного цвета помадой, взяла сумочку и направилась… в Третьяковку.
 
     Валя не была любителем живописи, просто…, она сама не знала почему, но чувствовала, что ей нужно приобщиться к чему-нибудь прекрасному, а другой идеи не пришло в голову. Третьяковка огромна и тут, кто не умеет ее посещать, получает то, что получает всякий здесь дилетант – ноги его отваливаются, а голова распухает. В Третьяковку нужно ходить на одного автора или, скажем, на одно направление, но Валя этого не знала и теперь буквально валилась с ног. В зале, где были представлены «Черный квадрат» и некоторые работы суперматизма Малевича, непостижимый по своей экспрессии «Портрет Мики Морозова» и заставляющий пасть на колени «Портрет Ермоловой» Серова, Малявинские «Бабы», Кустодиевская «Русская Венера» и «Февральская лазурь» Грабаря, Валя рухнула на банкетку, как раз напротив Малявинских «Двух девок». Она проклинала себя, Третьяковку и все, как минимум, русское изобразительное искусство, в целом. Особенно она ненавидела эти каблуки, на которые не вставала уже черт знает сколько времени. Ноги гудели, как Домский орган.
 
- Согласитесь, во всех Малявинских русских женщинах есть что-то цыганское, - услышала она приятный мужской голос над своей головой.
- Во всех женщинах есть что-то цыганское, - почти огрызнулась Валя. Ей совсем было ни до Малявина, ни до его женщин, ни до разговоров вообще.
- Позвольте присесть рядом с вами, - не отвязывался приятный голос.
 
     Валя вздохнула и подняла голову. Перед ней стоял благообразный, в густой седой шевелюре и аккуратной седой же бородке мужчина, лет шестидесяти, в светлом летнем костюме и голубом галстуке, на мизинце левой руки его поблескивал фиолетовым крупный александрит, обручального кольца не было. Такое женщины отмечают неосознанно, моторно. Просто отмечают и все. Валя извинительно улыбнулась и даже зачем-то подвинулась, хоть на банкетке было сколь угодно места.
 
- Садитесь, пожалуйста, - покраснела она, - и простите за резкий тон. Я просто выдохлась здесь.
- О, прошу вас, не извиняйтесь, - поспешил отозваться на приглашение мужчина и присел в пол-оборота к Вале, опершись на трость, которую вряд ли носил из инвалидности. Слишком она была… дорогая, что ли. – Я Иван Андреевич, представьте, Крылов, - мягко улыбнулся он.
- Меня зовут Валентина, но не Серова, - улыбнулась в ответ Валя, хотя не было понятно, острила ли она зная имя художника Серова или просто намекала на актрису.
- Очень приятно, Валентина…
- Просто Валя, Валентина - слишком по-серовски – сняла она предыдущий вопрос.
- Хотел бы я предложить вам называть меня Ваней, но, боюсь, вы не согласитесь.
- Не соглашусь, Иван Андреевич, - вздохнула Валя. – Даже если представить, что вы бы были моим мужем, то и тогда, мне кажется, я звала бы вас Иваном Андреевичем.
Иван Андреевич смутился, но заметив кольцо на ее руке спросил:
- А своего мужа вы тоже зовете по имени отчеству, или, может, товарищ Бендер? – попытался выйти он шуткой из неловкости, но тут же пожалел об этом. Валя погрустнела на глазах нежданной тучей и он проклял свой язык, потому, что уже полчаса наблюдал за нею, прежде, чем подойти. Она ему понравилась с первого взгляда. Он видел, что та не понимает ничего в живописи (дилетанта всегда видно), но это ее желание понять, даже впитать было столь очевидным…
- Простите, Валя, - поспешил Иван Андреевич сменить тему. – А можно узнать, что вы имели в виду, когда сказали, что во всех женщинах есть что-то цыганское.
- Дети, - пожала плечами Валя, как бы недоумевая, что здесь непонятного. – Безудержное желание, да просто потребность рожать детей. Это мы тут все высчитываем, выгадываем. Раньше на Руси бабы рожали и рожали, как цыганки, а теперь нет. Будь у меня не двое взрослых, а десятеро по лавкам, печалилась бы я о разводе?
Она это сказала не специально, просто говорила, как есть и эта ее искренность окончательно покорила Ивана Андреевича, ну а весть о разводе просто приподняла над банкеткой.
- Я вижу, Валя, вы очень устали. Хотите, пообедаем где-нибудь на воздухе. Тут кругом полно летних кафе?
- Я не только очень устала, я еще и ужас как проголодалась, - улыбнулась она той улыбкой, которая однажды покорила ее Алешу.
 
 
     Алеша, так как уже выпил с утра, не стал брать машину, а поехал своим ходом. Выйдя в Кузьминках, он сел в маршрутку и та направилась по Волгоградскому прочь из Москвы. Воскресенье. Пробок не было, и шофер еле сдерживал свою правую ногу на педали акселератора, но это только до МКАДа. Лишь вырулили на Новорязанское, он втопил по полной. Кто-то в салоне даже приструнил его и тот чуть сбавил, но, дай бог, минуты на три. Алеша сидел рядом с водительским сидением и ничуть не возмущался скоростью. Напротив. Будь он сейчас за рулем своей машины, выжал бы из нее все обещанные в ней двести тридцать. Но адреналину гораздо больше, когда сидишь рядом с водителем и остается испытывать только страх и восторг от него. Алеше сейчас это было необходимо. Впереди маршрутки чадила старенькая, но амбициозная БМВ и водитель стал ее обходить. Когда они поравнялись, обиженный БМВ вжал педаль до пола и машины помчались параллельно. Тут то и появилась чертова встречная «шестерка». Она, в свою очередь, пошла  на обгон длиннющей фуры, а та, в свою очередь стала еще кого-то обгонять… Это было лобовое столкновение. 
 
 
     Они сидели за столиком какого-то летнего кафе в Толмачевском переулке и уже приступили к мороженому и кофе.
 
- Ну что вы, Ваня, - весело смеялась Валя, - это Некрасовы, да иже с ними, подняли русскую женщину на незаслуженный пьедестал. Оглядитесь вокруг. Где вы видите эти книжные Тургеневские лица? Русская жизнь и проста, и горька, как и всякая русская женщина и проста, и грустна. 
 
     Ноги ее отдохнули, а собеседник был столь остроумен и обходителен, тонко, не в лоб, но насыпал ей столько комплементов, что не слышала она за всю свою жизнь, плюс шампанское и сытный обед (чего греха таить, Валя любила поесть), что голова ее побежала. Побежала не от шампанского или стейка - она опрометью кинулась прочь от Алеши и тяжкой ее ситуации в вдруг ниоткуда, будто бог пожалел, распахнутые объятья случайного Ивана Андреевича.
 
     Неожиданно и даже совсем никчему застрекотал ее мобильник. Валя извинилась и полезла в сумочку. На дисплее высветился Алеша. Валю что-то больно кольнуло прямо в сердце. Он почти никогда не звонил ей сам, в последнее время и вовсе. В основном она ему.
 
- Да, Алеша, - ответила она озабоченно.
- Простите, - прозвучал в трубке незнакомый женский голос, - кем вам приходится хозяин этого телефона?
- М-мужем, - почернела Валя, ожидая самого худшего.
- Вы только не волнуйтесь. Я врач скорой помощи. Набрала первый попавшийся номер и, слава богу, попала на вас. Ваш муж, единственный, кто выжил в аварии. Вылетел через лобовое стекло и это его спасло. Мы сейчас едем в Склифосовского. Состояние стабильное, о травмах пока рано говорить, но вам лучше подъехать.
 
 
     Валя подкатила коляску к лифту и нажала на кнопку вызова.
 
- Как думаешь, будет сегодня дождь? Я взяла зонт на всякий случай, – проверила сумку Валя.
- Я бы этого даже хотел, - отозвался Алеша. – Что за осень без дождя. К тому же, в моем положении, это хоть какое-то разнообразие.
- Брось, мы еще потанцуем с тобой.
- Как же, - озлобился вдруг Алеша и с силой ударил кулаками по безжизненным ногам.
- А я попрошу Ивана Андреевича купить коляску и мне, - испугалась Валя, что неосторожно задела мужа за живое, - и мы будем танцевать вальс на колесах.
- Ивана Андреевича…, - медленно произнес Алеша, скрипнул зубами, но ничего больше не сказал…
 
 
     Бессилие… Самое страшное на земле – знать, видеть и не иметь возможности изменить, то что знаешь и видишь.
Рейтинг: 0 296 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
103
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
99
98
91
89
88
86
86
85
80
78
77
76
74
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
65
64
63