ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Самоубийство

Самоубийство

article65000.jpg

      «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…».

 
     Ахматова… Ей хорошо, она гений. А что делать такому бездарю, как я?
Я перебирал свои измятые листы со своими вымученными виршами, перечитывал в тысячный раз и в тысячный понимал, что я не Ахматова. Никогда мне не стать ни Есениным, ни Блоком, ни Маяковским… Тоска. Я над этим не властен. Стихи просто льются из меня, с детства, но какие бездарные!.. Утопиться? Даже на это меня не хватает. Тот, кто способен писать гениальные стихи, способен и на самоубийство. Это очень странное тождество, но очень точное. А я неспособен. Я даже неспособен порвать все эти чертовы бумажки, сжечь их к чертям собачьим, съесть, наконец! Бездарь! Бездарь! Бездарь!
 
     Я открутил голову бутылке водки, налил полный стакан и задумался. Сдохнуть под забором – вот цель и смысл. Вот тождество моей жизни. Все редакции, от именитых до откровенно желтых и бабьих, меня послали, почти что в лоб, в лицо говоря, что мое место под забором. Туда и направлюсь. У меня даже есть забор на примете. Бетонный, серый такой. На окраине города стоит воинская часть и отгорожена от города бетонным этим забором. Он давно уж позеленел плесенью, порос бурьяном, всяким там кустарником…, ахматовскими лопухами и лебедой… Я выпил. Для самоубийства нужно храбрости? Дает ли водка храбрости? На глотку подрать – дает, на восторг от бездарного себя - тоже, а на самоубийство?.. Я выпил еще. Бутылок я купил три, для верности. Проблема была лишь в том, чтобы не перебрать. Переберешь, вырубишься и проснешься под своим забором, да только, к сожалению, живой. Я положил недопитую бутылку в пакет к остальным, бросил туда еще стакан и два яблока. Вот еще глупость-то - закусывать перед смертью. Написать записку что ли? Хоть что-то по себе… 
 
     М-да.... Вот ведь…. Как же человек хочет хоть что-то оставить по себе? Это, как животные. Пометить. Ахматова оставила по себе шедевры, а я что? Глупую записку и этот рифмованный мусор? Я взял пакет с водкой и яблоками, окинул прощальным взором свою комнату с разбросанными по всему полу своими бездарностями и тихо прикрыл за собой дверь. Больше я сюда не вернусь.
 
     Забор был прохладным и совсем никчему, не к моей задумке, трезвил душу через позвоночник. Я сидел в зарослях душистой полыни, привалившись к бетону спиной, и заливал в себя уже пятый стакан водки. В левой руке я держал выдвижной канцелярский нож и медленно щелкал им. Беда. Водка никак не хотела мне помогать. Самоубийство – всего лишь одно движение. Ну, два, если обе вены. Но вечер был таким дивным…. Никогда в жизни я не видел такого вечера. Он звенел, он пел, он насвистывал соловьями и просто дышал на меня жизнью. Даже назойливый комар, что в другой раз взбесил бы меня, теперь казался божьей благодатью. Как трудно умирать. Я нащупал пульс и приложил лезвие. Пора уж…
 
- Не найдется у вас сигаретки? – вдруг прозвучал нежный девичий голос над моей головой. – Я догадываюсь, что подросткам вы, по убеждениям, не даете, но вы сейчас такой несчастный, что вряд ли мне откажете.
 
     Она смотрела прямо на мой нож и вряд ли сомневалась в моих намерениях.
 
- Я даже выпить тебе дам, малыш, - обрадовался я отсрочке.
- А я и не откажусь, хоть и не пью. Просто вам нужно с кем-то…
 
     На вид ей было лет шестнадцать. Тоненькая, почти без груди, но с озорными зелеными глазами. Бордовая юбка ее была так коротка, что разве не видно было трусов. Ноги стройны, но совсем девчачьи, а туфли были слишком женскими да и чуть великоваты ее ноге, явно у мамки стащила. Это был божий знак и все тут.
 
- Ну? – присела она рядом со мной и внимательно посмотрела мне в глаза.
- Что? – как-то несколько опешил я, потому, что трудно, когда уже решился, возвращаться к жизни.
- Вино и сигарету, - улыбнулась девочка.
- А тебе?..
- Есть восемнадцать, - явно соврала она.
 
     Я полез в карман рубашки, достал сигарету, прикурил и передал ей. Она затянулась и… закашлялась. Девочка явно никогда не курила, но стойко вынесла кашель и снова затянулась.
 
- У меня только водка, - впервые, за сколько уж дней улыбнулся я.
- Легко, - раскуражилась девчонка. Голова наверное побежала от никотина.
 
     Я налил ей на донышко, но она осуждающе посмотрела на меня, и я плеснул четверть стакана. Выпила, даже не поморщившись. Похоже, она это раньше уже делала.
- Чем вы заняты? Ну…, кроме перерезания вен?
 
- Я…, я не перерезаю вены, - смутился я.
- Да? Здорово. Тогда дайте мне сюда свой нож.
- На, - протянул я ей нож и на душе моей стало вдруг так легко. - У тебя имя-то хоть есть?
- А у тебя? Мужчины первыми представляются. Так ведь? Выпей сначала. Не люблю грустных мужчин.
 
     Я подчинился. Странно. Этот ребенок, выросший буквально из-под земли, вдруг возымел  надо мною какую-то магическую власть.
 
- Я Дмитрий Андреевич, - как безусый пацан стушевался я. - Дима.
- Димка, значит? - Вдруг почему-то весело рассмеялась она. – А я Дина. Динка. Почти тезки. Эм и эн рядышком в алфавите. Прям, как мы сейчас. Девчонки называют меня Динамиткой, мама Динулей, а я всю жизнь хотела быть пацаном. Драться, ругаться, пить и курить.
- Ну…, это не главные качества мужчины, - совсем заинтересовался я этим ребенком.
- А какие главные? Резать вены под забором? – щелкнула она моим ножом и озорно улыбнулась.
- Ну…, - замялся я. 
Она просто брызгала из себя жизнью и я даже стал не понимать, как дошел до этой дурацкой идеи самоубийства.
- «Ну», это для лошади, а я Дина, - рассмеялась Дина.
- Видишь ли, Дина…, я вроде поэт, и…
- Не бывает вроде поэтов, - вдруг стала серьезной девчонка. – Тебя никто не печатает? Так?
- Вроде так, - потупился я.
- Все у тебя, Димка, вроде. Ты даже вроде и почти зарезался. Какое жалкое зрелище. Несбывшийся поэт в луже крови на обочине чертовой грунтовки. Неопознанный труп, неопознанный поэт. Стыдоба.
 
     Я не мог поверить ушам. Это были слова взрослой, зрелой женщины…
 
- Дина… Я бездарен, а не писать не могу. Что мне делать? – мы будто поменялись возрастами.
- Раз не можешь не писать, то уже талантлив. Такое бог дает. У меня, вот проблема, так проблема. Я пацаном хотела быть, а мне этого не достичь никогда. Не дал бог между ног. А тебе дал. Дал любовь к поэзии. Это же счастье. А ты за ножики, вместо труда. Димка. Ты сожги теперь все, что написал прежде и пиши обо мне. Я же спасла тебя? Пиши о спасении, как о нежданном счастье. Счастье всегда нежданно…. Как и я…
Дина поднялась, оправила юбку и медленно пошла по грунтовой дороге прочь от меня. Туфли были ей явно великоваты, но я теперь пишу хорошие стихи. Пусть не Ахматова, но я с того дня люблю жизнь.
 

© Copyright: Владимир Степанищев, 2012

Регистрационный номер №0065000

от 24 июля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0065000 выдан для произведения:

      «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда…».

 
     Ахматова… Ей хорошо, она гений. А что делать такому бездарю, как я?
Я перебирал свои измятые листы со своими вымученными виршами, перечитывал в тысячный раз и в тысячный понимал, что я не Ахматова. Никогда мне не стать ни Есениным, ни Блоком, ни Маяковским… Тоска. Я над этим не властен. Стихи просто льются из меня, с детства, но какие бездарные!.. Утопиться? Даже на это меня не хватает. Тот, кто способен писать гениальные стихи, способен и на самоубийство. Это очень странное тождество, но очень точное. А я неспособен. Я даже неспособен порвать все эти чертовы бумажки, сжечь их к чертям собачьим, съесть, наконец! Бездарь! Бездарь! Бездарь!
 
     Я открутил голову бутылке водки, налил полный стакан и задумался. Сдохнуть под забором – вот цель и смысл. Вот тождество моей жизни. Все редакции, от именитых до откровенно желтых и бабьих, меня послали, почти что в лоб, в лицо говоря, что мое место под забором. Туда и направлюсь. У меня даже есть забор на примете. Бетонный, серый такой. На окраине города стоит воинская часть и отгорожена от города бетонным этим забором. Он давно уж позеленел плесенью, порос бурьяном, всяким там кустарником…, ахматовскими лопухами и лебедой… Я выпил. Для самоубийства нужно храбрости? Дает ли водка храбрости? На глотку подрать – дает, на восторг от бездарного себя - тоже, а на самоубийство?.. Я выпил еще. Бутылок я купил три, для верности. Проблема была лишь в том, чтобы не перебрать. Переберешь, вырубишься и проснешься под своим забором, да только, к сожалению, живой. Я положил недопитую бутылку в пакет к остальным, бросил туда еще стакан и два яблока. Вот еще глупость-то - закусывать перед смертью. Написать записку что ли? Хоть что-то по себе… 
 
     М-да.... Вот ведь…. Как же человек хочет хоть что-то оставить по себе? Это, как животные. Пометить. Ахматова оставила по себе шедевры, а я что? Глупую записку и этот рифмованный мусор? Я взял пакет с водкой и яблоками, окинул прощальным взором свою комнату с разбросанными по всему полу своими бездарностями и тихо прикрыл за собой дверь. Больше я сюда не вернусь.
 
     Забор был прохладным и совсем никчему, не к моей задумке, трезвил душу через позвоночник. Я сидел в зарослях душистой полыни, привалившись к бетону спиной, и заливал в себя уже пятый стакан водки. В левой руке я держал выдвижной канцелярский нож и медленно щелкал им. Беда. Водка никак не хотела мне помогать. Самоубийство – всего лишь одно движение. Ну, два, если обе вены. Но вечер был таким дивным…. Никогда в жизни я не видел такого вечера. Он звенел, он пел, он насвистывал соловьями и просто дышал на меня жизнью. Даже назойливый комар, что в другой раз взбесил бы меня, теперь казался божьей благодатью. Как трудно умирать. Я нащупал пульс и приложил лезвие. Пора уж…
 
- Не найдется у вас сигаретки? – вдруг прозвучал нежный девичий голос над моей головой. – Я догадываюсь, что подросткам вы, по убеждениям, не даете, но вы сейчас такой несчастный, что вряд ли мне откажете.
 
     Она смотрела прямо на мой нож и вряд ли сомневалась в моих намерениях.
 
- Я даже выпить тебе дам, малыш, - обрадовался я отсрочке.
- А я и не откажусь, хоть и не пью. Просто вам нужно с кем-то…
 
     На вид ей было лет шестнадцать. Тоненькая, почти без груди, но с озорными зелеными глазами. Бордовая юбка ее была так коротка, что разве не видно было трусов. Ноги стройны, но совсем девчачьи, а туфли были слишком женскими да и чуть великоваты ее ноге, явно у мамки стащила. Это был божий знак и все тут.
 
- Ну? – присела она рядом со мной и внимательно посмотрела мне в глаза.
- Что? – как-то несколько опешил я, потому, что трудно, когда уже решился, возвращаться к жизни.
- Вино и сигарету, - улыбнулась девочка.
- А тебе?..
- Есть восемнадцать, - явно соврала она.
 
     Я полез в карман рубашки, достал сигарету, прикурил и передал ей. Она затянулась и… закашлялась. Девочка явно никогда не курила, но стойко вынесла кашель и снова затянулась.
 
- У меня только водка, - впервые, за сколько уж дней улыбнулся я.
- Легко, - раскуражилась девчонка. Голова наверное побежала от никотина.
 
     Я налил ей на донышко, но она осуждающе посмотрела на меня, и я плеснул четверть стакана. Выпила, даже не поморщившись. Похоже, она это раньше уже делала.
- Чем вы заняты? Ну…, кроме перерезания вен?
 
- Я…, я не перерезаю вены, - смутился я.
- Да? Здорово. Тогда дайте мне сюда свой нож.
- На, - протянул я ей нож и на душе моей стало вдруг так легко. - У тебя имя-то хоть есть?
- А у тебя? Мужчины первыми представляются. Так ведь? Выпей сначала. Не люблю грустных мужчин.
 
     Я подчинился. Странно. Этот ребенок, выросший буквально из-под земли, вдруг возымел  надо мною какую-то магическую власть.
 
- Я Дмитрий Андреевич, - как безусый пацан стушевался я. - Дима.
- Димка, значит? - Вдруг почему-то весело рассмеялась она. – А я Дина. Динка. Почти тезки. Эм и эн рядышком в алфавите. Прям, как мы сейчас. Девчонки называют меня Динамиткой, мама Динулей, а я всю жизнь хотела быть пацаном. Драться, ругаться, пить и курить.
- Ну…, это не главные качества мужчины, - совсем заинтересовался я этим ребенком.
- А какие главные? Резать вены под забором? – щелкнула она моим ножом и озорно улыбнулась.
- Ну…, - замялся я. 
Она просто брызгала из себя жизнью и я даже стал не понимать, как дошел до этой дурацкой идеи самоубийства.
- «Ну», это для лошади, а я Дина, - рассмеялась Дина.
- Видишь ли, Дина…, я вроде поэт, и…
- Не бывает вроде поэтов, - вдруг стала серьезной девчонка. – Тебя никто не печатает? Так?
- Вроде так, - потупился я.
- Все у тебя, Димка, вроде. Ты даже вроде и почти зарезался. Какое жалкое зрелище. Несбывшийся поэт в луже крови на обочине чертовой грунтовки. Неопознанный труп, неопознанный поэт. Стыдоба.
 
     Я не мог поверить ушам. Это были слова взрослой, зрелой женщины…
 
- Дина… Я бездарен, а не писать не могу. Что мне делать? – мы будто поменялись возрастами.
- Раз не можешь не писать, то уже талантлив. Такое бог дает. У меня, вот проблема, так проблема. Я пацаном хотела быть, а мне этого не достичь никогда. Не дал бог между ног. А тебе дал. Дал любовь к поэзии. Это же счастье. А ты за ножики, вместо труда. Димка. Ты сожги теперь все, что написал прежде и пиши обо мне. Я же спасла тебя? Пиши о спасении, как о нежданном счастье. Счастье всегда нежданно…. Как и я…
Дина поднялась, оправила юбку и медленно пошла по грунтовой дороге прочь от меня. Туфли были ей явно великоваты, но я теперь пишу хорошие стихи. Пусть не Ахматова, но я с того дня люблю жизнь.
 
Рейтинг: 0 331 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
174
Осенний поцелуй... 30 сентября 2017 (Анна Гирик)
140
138
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
112
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
105
101
101
98
97
95
94
93
93
90
89
89
84
84
84
83
81
78
77
75
61
52
50