ПОГОНЯ

26 декабря 2011 - Юрий Семёнов

            Полдня они метались по облизанным ветрами каракумским барханам -  ловили  басмача Темир-бека, прозванного местными узбеками Каракуртом и сто раз проклятого ими же. Не поймали. И теперь отряд, голодный, с пересохшими от безводья глотками и потому злой, как стая волков, возвращался домой, в городок Бек-Буди. Закалённые в боевых походах гражданской войны, а теперь непоеные потные красноармейские кони, нехотя как-то переставляли копыта по плотному песку. Позади за ними лениво оседала жидкая белёсая пыль. «Да, Каракумы не донские ковыльные степи», - в который раз подумал Михаил Романович Суров, командир отряда, оглядываясь по сторонам: не мелькнёт ли, наконец, за каким-нибудь песчаным гребнем, косматая шапка басмача? Знал, что не мелькнёт, но всё же…

            - Дымят барханы, командир. И, слышь, ветер поёт?

            Кому услышать едва различимую песню ветра, как не отрядному запевале Ковтуну!

            Матрос-одессит с мятежного бронеосца «Потёмкин», удравший от батьки Махно прямиком в Первую конную Будённого.  По идейным соображениям, видите ли, с батькой не сошёлся.  Не анархист ли? Семён Михайлович ус потрогал, пригасив  улыбку, и сказал, что у всей матросни от хождения по палубе при морской качке ноги раскорякой становятся, - как раз для верховой езды. Проверили матроса в деле. Понравился. Вот с дисциплиной матрос не дружил. Ворот гимнастёрки нараспашку – тельник показывал, а в атаку бросался – срывал с головы буденновку - и под зад  на седло, а на её место -  чёрную бескозырку, на которой и вправду золотыми буквами: «Потёмкин». И если все будённовцы в атаке кричали : «Даёшь!», то он  орал: «Полундра!» Прощали командиры ему эти причуды: рубился отчаянно.  А сюда, в пески азиатские, спасать советскую республику от басмачей сам напросился. В каждом деле держался рядом с командиром эскадрона Суровым, как вот и сейчас, хотя отряд – это далеко не эскадрон.          

            Прислушался бывший комэска: ну, да, поёт ветерок. Там, в России, провода, как струны, а тут? Но ведь поёт!

            – Самум будет.

            - Ты что, Ковтун, в ночь-то? Солнце, считай, село.

            - А впереди луна встаёт…  Ты гля! Это кто нам навстречу?

            И в самом деле, из-за бархана выскочил всадник. Южное солнце прячется за горизонт быстро, темновато стало и не разглядеть, кто такой на коне, хотя и знакомое что-то есть в его неуклюжей  фигуре.

            - Романыч! Командир! Так это ж твой дед аксакал в тюбетейке! Точно! Да с винтовкой за спиной!        

            Суров остановил отряд. Старый узбек прямо перед ним осадил пегую задыхающуюся лошадку.                                                                                                                - Беда, Роман-баши! Пока ты тут, Каракурт там! Чего «как, как»? Он Юрик украл!  Как? Забегаю, а она на полу связанная и тряпкам во рту. А Юрик ёк. Моя не был дома, моя конушна кормил, а тут они… Кони увели, одна Стрелка есть… Ишак он, а Стрелкам был сто лет назад…

            Тошнота комом подступила к горлу, за сердце схватила.  В глазах он - сын Юрик, белые пелёнки ножками раскидывает и хохочет. Полгода ему всего-то. Отряд замер, лишь Ковтун сказал в поющей тишине пустыни:

            - Так это, Романыч, значит, Каракурт – твоего сына? Юрика?

            Молчат бойцы, потупясь, смотрят в землю, будто виноватые. Лошади опустили шеи и что-то вынюхивают на дороге.

            - Красноармеец Щукин!

            - Я, товарищ командир отряда! – подъехал один из бойцов.

            - Кто тебе сообщил, что видел Темир-бека в старом кишлаке? 

            - А этот… Что из кишлака прибежал.  Сказал – страх что творит Каракурт в кишлаке. Кровь на перевязанной голове. Я сразу к вам. Мы ж его давно это… И - никак. Селим-бек в заложниках…

            - Роман-баши! Каракурт так и сказал Нюре-апа, чтобы ты его брата Селима за Юрик отдавай.

            - По-нят-но. Никакого Каракурта в старом кишлаке никогда не было. Снова он нас вокруг пальца… Аслан! Давно он из города ускакал? 

            - Нет давно. Он туда, - махнул рукой старик куда-то на юг, а я – сюда. Враз.

            - Значит, не далеко ушёл?

            - Нет далеко, Роман-баши. Близко ещё.

            - Отряд! За мной и не отставать!

            - Командир, - снова прозвучал рядом голос Ковтуна, - у басмачей кони – птицы, а у нас не кормлены и не поены. Каракурта не догоним, а коней запалим. Твой Буран вообще старичок…

            - Чего? – не понял Суров услышанного. Как называется чувство, которое охватывает человека, когда такая беда случается с его родным сыном? Горе? Боль? Отчаянье? Нет ему названия. И ничего иного не остаётся ни в душе, ни в сердце, ни в голове, кроме одного - стремления, жажды бежать, лететь, ползти, чтобы вцепиться беде в глотку. Намертво. – Что ты сказал? М-матрос… Тогда так, – постепенно к Сурову стала возвращаться способность рассуждать. Две задачи у отряда: боевая - поймать главаря банды басмачей Темир-бека и личная, хотя и командирская, - спасти собственного сына. Какая главней, какая больней жжёт сейчас душу? Вот то-то, товарищ Суров, красный командир.

            – Тогда так, - повторил он. – Никого не неволю, решайте каждый за себя.              «А как же быть с отрядом? – мелькнуло в сознании. – Оставить его без головы? Не имею права. А на кого возложить обязанность командира? Все – одна молодёжь, лишь матрос - боец бывалый. А что слишком вольно себя ведёт, так это от того, что сам командовать любит. Вот пусть и покомандует, пока я… - жигануло в груди: - Вернусь ли? Всё, товарищ Суров, всё! Есть решение.»

            - За меня – красноармеец Ковтун! А мы с Бураном в погоню, – молвил тихо,  дёргая поводок. Конь потряс гривой, продолжая что-то вынюхивать на дороге. Дёрнул настойчивее. Буран вскинул голову, всхрапнул. Суров погладил его по взмокшей шее. – Боевой товарищ меня и в этот раз не подведёт. Мы с ним от Ростова до Варшавы!.. 

            Конь, как бы соглашаясь, покивал и привычно застыл, ожидая приказа. И вот, повинуясь уздечке, повернулся крупом к отряду. Суров натянул поводья, не давая коню рвануться, как бывало, с места в карьер. Шагом, шагом позволил. Почему придержал его? А кто сможет это объяснить? Хоть тогда, хоть после. Не было в душе командира обиды на своих бойцов, которые, скупо освещённые ранней луной, стояли молча, как призраки. В чём сомневались? Буран ступал бесшумно - слышно было, как ветер уже не пел, а шипел по низу, как разозлённая кобра. Вдруг позади:

            - Анархию мне тут разводить! Эскадрон!..

            Суров оглянулся. Бойцы врассыпную приближались к нему. На бархане, словно вырезанный из чёрной бумаги и приклеенный к небу, Ковтун на коне.

            - Товарищ командир, мы с вами.

            В эту минуту, после этих слов, понял он с каким тяжёлым чувством покинутости уходил он от своих бойцов. Словно не они только что едва ни изменили ему, а он им. И не он только что простил их, а они – его. Схлынула тяжесть с сердца, а что-то непривычное подкатило к горлу. Похожее на то, которое горячей волной хлынуло в грудь, когда впервые увидел маленького беспомощного, отчаянно кричащего человечка, что был его родным сыном. Бойцы. Ребята. Друзья боевые… Так хотелось сказать им «Простите ради бога…», а выдавил из пересохшего горла всего лишь дежурную у начальства фразу:

            - Спасибо, товарищи бойцы.

            Кто-то твёрдо, словно приказ отдал:

            - Командуйте, Михаил Романович.

            Он привстал на стременах, окинул взглядом «войско». С ним он – командир. А - без него? Вот так-то, красный кавалерист товарищ Суров.

            - Значит, так. Каракурт сначала пойдёт в Афган, а оттуда станет диктовать условия. Чтобы добраться до границы, ему надо пересечь Амударью. Но мы сейчас к переправе ближе, чем он. Там его и встретим. Итак, аллюр… А ты, Аслан, что тут делаешь?

            - Моя ружьё есть.   

            - Ты, джигит седобородый, арш в город и ни шагу от Нюры! Всё! Выполняй.

Отряд! Слушай мою команду! Аллюр…

            Отряд будто развалился надвое, пропуская скачущего всадника. Ковтун. Бескозырка на бровях, ветер лентами играет, тельняшка белая… Остановился.

            - Романыч, прости. Не могу я без отряда. Мы ж с тобой…А Юрик… Я ж его на руках… Да я за него… Прости, Романыч.

            - Аллюр три креста! За мной – а-арш!

 

            В глубь неба поднималась луна, заливая всё кругом мёртвой синевой. Тускло светились гребни бархан, и редкие кустики тощего саксаула, стояли что молодые российские берёзки в январском инее. Всё это, мелькая и кружась, уплывало куда-то назад и там исчезало в темени. Ветер сёк лицо острыми песчинками. Кони, вытянув гривастые шеи, пластались над летящей навстречу землёй, гул стоял над пустыней и звёзды удивлённо моргали в небесном бездонье. Кони, боевые кони… Откуда, из каких неведомых запасников сердца и тела, у человека берутся силы в отчаянную минуту совершить невероятное? А у них? То ли гривы, то ли крылья… Что-то кричал скачущий рядом Ковтун, да разве в этом громе копыт что расслышишь? Буран надсадно хрипел, стремясь быть впереди остальных, молодых ещё, коней: он ведь тоже как-никак, а командир! Никогда Суров не шпорил его: Буран сам знал, когда надо отдать все силы. А тут матрос на коне (матрос!), оборвав крик, стал уходить вперёд. И он невольно (невольно!) дал шпоры. Обидел боевого друга. И тот сбился с хода от глупой неожиданности. Вот и пришлось командиру догонять отряд. Вот и у Бурана, старичка, откуда взялись силы, чтобы это сделать? Потом, потом об этом подумал, когда стало поздно. А сейчас одно в голове - успеть! Успеть встретить басмачей перед рекой!

            Не успели.

            Он скакал уже в середине отряда, когда внезапно открылась река. Вся в слепящем лунном серебре. И тут же там, впереди отряда, крик Ковтуна:

            - Эскадрон! Шашки наголо! Не стрелять!

            Шум и всплески воды. Колыхнулось, рассыпалось серебро реки. Отряд с криком «Даёшь!» рухнул в воду. «Настигли!» мелькнуло в сознании, когда Буран споткнулся и, подогнув колени, медленно, успокоено что ли, лёг на землю. Суров успел выдернуть ногу из-под него и, прихрамывая, побежал вслед за отрядом.  Что творилось в реке, не разобрать под лунным обманчивым светом. Кони, люди, вода и один выстрел. И одна команда: «Огонь!», и беспорядочная пальба. Недолгая. Суров стоял на берегу и смотрел на всё это, в отчаянье сознавая, что своим бойцам ничем помочь не может, что он вообще не участник этого боя.

            Он ждал сына.

            Бойцы повернули назад. В нескольких шагах от них, борясь с течением реки, которое на мелководье иногда и лошадь с ног сшибает, пробирался к берегу человек. Падая и вставая, вновь падая и вновь вставая. К нему от отряда скачками по бегущей воде приближался конь, догнал и протянул к его плечу морду, тот ухватился рукой за поводья. Вторая рука прижимала к груди нечто большое, белое на вид. Сердце Михаила Сурова, вспыхнув болью, остановилось. Сын в пелёнках!.. Или нет?.. Человек вышел на берег, а за ним следом Касатка Ковтуна. Она: все четыре ноги в белых «носочках». Суров кинулся навстречу.

            На берегу Ковтун упал на колени, протянул на руках это нечто:

            - Принимай, командир, будущего адмирала! В большой воде крещён. Хотя и не в солёной.

            - Как – в воде? – Суров тоже опустился на колени.

            - Да ты бери его, бери… Скидай мокрые пелёнки, а то ветром застудишь. Да под гимнастёрку его, телом грей. Как? Да этот чёрный гад в халате выбросил его в воду. Я – за ним. За Юриком, то есть. Вода понесла, а я ж моряк. Успел схватить до глубокого, а  то бы… По-моему, не захлебнулся хлопчик – весь с головой замотан пелёнками…

            В холодном мокром свёртке послышался писк. Суров, спеша, размотал неподдающиеся пелёнки. И вырвался наружу - в ночь, в пустынную степь, полетел к самим звёздам гневный, недовольный, чего-то требующий крик. Но такой тоненький и беспомощный, и такой родной…

            - Живой! Даёшь! – неожиданно грянуло над пустыней, и тут только заметил Суров, что их обступили пешие красноармейцы. А где кони? Они, блестя крупами, выстроились вдоль реки в одну шеренгу – воду пьют. Одна Касатка стоит над Ковтуном и, опустив голову, не шепчет ли что ему на ухо?

            - Все живы? – спросил он, спешно расстёгивая ремень гимнастёрки.

            - Все живы, товарищ командир, - кто- то невидимый докладывал, - Их всего трое было. Двоих мы ухлопали. Речка унесла. А кони тут.

            - А третий?

            - Опять ушёл Каракурт, товарищ командир отряда. Заговорённый что ли?  И банды его нет. И лошадей угнанных тож…

            Служба есть служба, она постоянно торчит в мозгу, и командир, умащивая под гимнастёркой сынишку, немедля стал разгадывать замысел Каракурта: «Подставил Темир-бек свою банду, чтобы я - за ней, а он сам – на переправу».

            - Ну, как я командовал, Михаил Романыч?

            - Как надо командовал, спасибо.

            - Жаль, беску потёмкинскую… Может, до Арала доплывёт: какое-никакое, а всё же море. – Ковтун лежал на спине и гладил склонённую к его груди морду Касатки. Дышал прерывисто, тяжело поднимая грудь.

            - Ты что, ранен, Гриша? – вспомнил Суров имя матроса, осторожно дотрагиваясь до его груди, обтянутой мокрой тельняшкой.

            - Та есть маленько. Медуза поганая пальнул в меня, когда я за Юриком сиганул. Да ты ворот расстегни, пусть на свободе орёт адмиральчик. На море крепкий голос нужен…

            Выпростав из-под гимнастёрки голову сына, он почувствовал, как по животу знакомо потекла горячая струйка, и бережно, обережно прижал Юрика к телу обеими руками. Знал, что спасён родной малыш, кровинка родная, - вот всхлипывает после плача, успокаиваясь, - но так хотелось, чтобы руки превратились в громадные крылья…

            - Ты вот что, Романыч, - вновь заговорил Ковтун, - гитару мою ему отдай… Что? Нет, мне она уже не пригодится. И вот, - приподнялся он на локте и запустил руку под тельняшку, - помоги крестик снять. Ты большевик партийный, тебе на бога наплевать, а Юрик уже крещён. Я же сказал, в большой воде. Дай договорю… Меня господь и так примет, а крестик, хоть и не серебряный, а оловянный… Кровь на нём? Так она православная… Всё, Романыч… Как в нашей песне? «Приказ голов не вешать, а смотреть вперёд!...» И святый боже хай допоможе… -  Он снова откинулся на землю, мокрая прядь пересекла лицо, уже безразличное и к ней, и к тому, что жёсткий ветер, пролетая, оставил на нём щепотку песку.

            - Товарищ командир! Ваш Буран…

            - Что Буран? – не отрывая взгляда от матроса, поднялся Суров. - Ковтуна осмотрите: может ещё… - Потёр лоб, сдвигая фуражку, точно намереваясь снять её, да не снял – и стыдно, и больно стало. В глазах резь, словно песчинку ветер занёс. Отвернулся и с притихшим сынишкой за пазухой, оглядываясь, пошагал, к коню. Конь лежал на боку и над ним, чёрным и неподвижным, гулял  тот же азиатский ветер, присыпая песком. Ещё чуть вздрагивали его вытянутые ноги, а тёмный глаз казался сухим – не  отражал он лунного света.

                                                       *   *   *

            После шумных гостей в полутёмной комнате тихая благодать. Жена повесила на место мамину старую, старую гитару и, освободив меня от повседневной  обязанности, вместе с подругой на кухне моет посуду. Я в постели под ночным торшером. Думаю. «За жизнь», как говорят в Одессе. Началась она восемьдесят лет назад. Все мы о её начале знаем из рассказов мам  и, кому повезёт, пап. Очень давно, когда с фронта пришла похоронка, мама рассказывала, а я вот сейчас стараюсь представить, как рассказал бы об этом папа. Так или не так у меня получается? Но крестик оловянный вот он, на мне. И кортик морской вон на ковре прикроватном львами поблескивает.

© Copyright: Юрий Семёнов, 2011

Регистрационный номер №0009150

от 26 декабря 2011

[Скрыть] Регистрационный номер 0009150 выдан для произведения:

            Полдня они метались по облизанным ветрами каракумским барханам -  ловили  басмача Темир-бека, прозванного местными узбеками Каракуртом и сто раз проклятого ими же. Не поймали. И теперь отряд, голодный, с пересохшими от безводья глотками и потому злой, как стая волков, возвращался домой, в городок Бек-Буди. Закалённые в боевых походах гражданской войны, а теперь непоеные потные красноармейские кони, нехотя как-то переставляли копыта по плотному песку. Позади за ними лениво оседала жидкая белёсая пыль. «Да, Каракумы не донские ковыльные степи», - в который раз подумал Михаил Романович Суров, командир отряда, оглядываясь по сторонам: не мелькнёт ли, наконец, за каким-нибудь песчаным гребнем, косматая шапка басмача? Знал, что не мелькнёт, но всё же…

            - Дымят барханы, командир. И, слышь, ветер поёт?

            Кому услышать едва различимую песню ветра, как не отрядному запевале Ковтуну!

            Матрос-одессит с мятежного бронеосца «Потёмкин», удравший от батьки Махно прямиком в Первую конную Будённого.  По идейным соображениям, видите ли, с батькой не сошёлся.  Не анархист ли? Семён Михайлович ус потрогал, пригасив  улыбку, и сказал, что у всей матросни от хождения по палубе при морской качке ноги раскорякой становятся, - как раз для верховой езды. Проверили матроса в деле. Понравился. Вот с дисциплиной матрос не дружил. Ворот гимнастёрки нараспашку – тельник показывал, а в атаку бросался – срывал с головы буденновку - и под зад  на седло, а на её место -  чёрную бескозырку, на которой и вправду золотыми буквами: «Потёмкин». И если все будённовцы в атаке кричали : «Даёшь!», то он  орал: «Полундра!» Прощали командиры ему эти причуды: рубился отчаянно.  А сюда, в пески азиатские, спасать советскую республику от басмачей сам напросился. В каждом деле держался рядом с командиром эскадрона Суровым, как вот и сейчас, хотя отряд – это далеко не эскадрон.          

            Прислушался бывший комэска: ну, да, поёт ветерок. Там, в России, провода, как струны, а тут? Но ведь поёт!

            – Самум будет.

            - Ты что, Ковтун, в ночь-то? Солнце, считай, село.

            - А впереди луна встаёт…  Ты гля! Это кто нам навстречу?

            И в самом деле, из-за бархана выскочил всадник. Южное солнце прячется за горизонт быстро, темновато стало и не разглядеть, кто такой на коне, хотя и знакомое что-то есть в его неуклюжей  фигуре.

            - Романыч! Командир! Так это ж твой дед аксакал в тюбетейке! Точно! Да с винтовкой за спиной!        

            Суров остановил отряд. Старый узбек прямо перед ним осадил пегую задыхающуюся лошадку.                                                                                                                - Беда, Роман-баши! Пока ты тут, Каракурт там! Чего «как, как»? Он Юрик украл!  Как? Забегаю, а она на полу связанная и тряпкам во рту. А Юрик ёк. Моя не был дома, моя конушна кормил, а тут они… Кони увели, одна Стрелка есть… Ишак он, а Стрелкам был сто лет назад…

            Тошнота комом подступила к горлу, за сердце схватила.  В глазах он - сын Юрик, белые пелёнки ножками раскидывает и хохочет. Полгода ему всего-то. Отряд замер, лишь Ковтун сказал в поющей тишине пустыни:

            - Так это, Романыч, значит, Каракурт – твоего сына? Юрика?

            Молчат бойцы, потупясь, смотрят в землю, будто виноватые. Лошади опустили шеи и что-то вынюхивают на дороге.

            - Красноармеец Щукин!

            - Я, товарищ командир отряда! – подъехал один из бойцов.

            - Кто тебе сообщил, что видел Темир-бека в старом кишлаке? 

            - А этот… Что из кишлака прибежал.  Сказал – страх что творит Каракурт в кишлаке. Кровь на перевязанной голове. Я сразу к вам. Мы ж его давно это… И - никак. Селим-бек в заложниках…

            - Роман-баши! Каракурт так и сказал Нюре-апа, чтобы ты его брата Селима за Юрик отдавай.

            - По-нят-но. Никакого Каракурта в старом кишлаке никогда не было. Снова он нас вокруг пальца… Аслан! Давно он из города ускакал? 

            - Нет давно. Он туда, - махнул рукой старик куда-то на юг, а я – сюда. Враз.

            - Значит, не далеко ушёл?

            - Нет далеко, Роман-баши. Близко ещё.

            - Отряд! За мной и не отставать!

            - Командир, - снова прозвучал рядом голос Ковтуна, - у басмачей кони – птицы, а у нас не кормлены и не поены. Каракурта не догоним, а коней запалим. Твой Буран вообще старичок…

            - Чего? – не понял Суров услышанного. Как называется чувство, которое охватывает человека, когда такая беда случается с его родным сыном? Горе? Боль? Отчаянье? Нет ему названия. И ничего иного не остаётся ни в душе, ни в сердце, ни в голове, кроме одного - стремления, жажды бежать, лететь, ползти, чтобы вцепиться беде в глотку. Намертво. – Что ты сказал? М-матрос… Тогда так, – постепенно к Сурову стала возвращаться способность рассуждать. Две задачи у отряда: боевая - поймать главаря банды басмачей Темир-бека и личная, хотя и командирская, - спасти собственного сына. Какая главней, какая больней жжёт сейчас душу? Вот то-то, товарищ Суров, красный командир.

            – Тогда так, - повторил он. – Никого не неволю, решайте каждый за себя.              «А как же быть с отрядом? – мелькнуло в сознании. – Оставить его без головы? Не имею права. А на кого возложить обязанность командира? Все – одна молодёжь, лишь матрос - боец бывалый. А что слишком вольно себя ведёт, так это от того, что сам командовать любит. Вот пусть и покомандует, пока я… - жигануло в груди: - Вернусь ли? Всё, товарищ Суров, всё! Есть решение.»

            - За меня – красноармеец Ковтун! А мы с Бураном в погоню, – молвил тихо,  дёргая поводок. Конь потряс гривой, продолжая что-то вынюхивать на дороге. Дёрнул настойчивее. Буран вскинул голову, всхрапнул. Суров погладил его по взмокшей шее. – Боевой товарищ меня и в этот раз не подведёт. Мы с ним от Ростова до Варшавы!.. 

            Конь, как бы соглашаясь, покивал и привычно застыл, ожидая приказа. И вот, повинуясь уздечке, повернулся крупом к отряду. Суров натянул поводья, не давая коню рвануться, как бывало, с места в карьер. Шагом, шагом позволил. Почему придержал его? А кто сможет это объяснить? Хоть тогда, хоть после. Не было в душе командира обиды на своих бойцов, которые, скупо освещённые ранней луной, стояли молча, как призраки. В чём сомневались? Буран ступал бесшумно - слышно было, как ветер уже не пел, а шипел по низу, как разозлённая кобра. Вдруг позади:

            - Анархию мне тут разводить! Эскадрон!..

            Суров оглянулся. Бойцы врассыпную приближались к нему. На бархане, словно вырезанный из чёрной бумаги и приклеенный к небу, Ковтун на коне.

            - Товарищ командир, мы с вами.

            В эту минуту, после этих слов, понял он с каким тяжёлым чувством покинутости уходил он от своих бойцов. Словно не они только что едва ни изменили ему, а он им. И не он только что простил их, а они – его. Схлынула тяжесть с сердца, а что-то непривычное подкатило к горлу. Похожее на то, которое горячей волной хлынуло в грудь, когда впервые увидел маленького беспомощного, отчаянно кричащего человечка, что был его родным сыном. Бойцы. Ребята. Друзья боевые… Так хотелось сказать им «Простите ради бога…», а выдавил из пересохшего горла всего лишь дежурную у начальства фразу:

            - Спасибо, товарищи бойцы.

            Кто-то твёрдо, словно приказ отдал:

            - Командуйте, Михаил Романович.

            Он привстал на стременах, окинул взглядом «войско». С ним он – командир. А - без него? Вот так-то, красный кавалерист товарищ Суров.

            - Значит, так. Каракурт сначала пойдёт в Афган, а оттуда станет диктовать условия. Чтобы добраться до границы, ему надо пересечь Амударью. Но мы сейчас к переправе ближе, чем он. Там его и встретим. Итак, аллюр… А ты, Аслан, что тут делаешь?

            - Моя ружьё есть.   

            - Ты, джигит седобородый, арш в город и ни шагу от Нюры! Всё! Выполняй.

Отряд! Слушай мою команду! Аллюр…

            Отряд будто развалился надвое, пропуская скачущего всадника. Ковтун. Бескозырка на бровях, ветер лентами играет, тельняшка белая… Остановился.

            - Романыч, прости. Не могу я без отряда. Мы ж с тобой…А Юрик… Я ж его на руках… Да я за него… Прости, Романыч.

            - Аллюр три креста! За мной – а-арш!

 

            В глубь неба поднималась луна, заливая всё кругом мёртвой синевой. Тускло светились гребни бархан, и редкие кустики тощего саксаула, стояли что молодые российские берёзки в январском инее. Всё это, мелькая и кружась, уплывало куда-то назад и там исчезало в темени. Ветер сёк лицо острыми песчинками. Кони, вытянув гривастые шеи, пластались над летящей навстречу землёй, гул стоял над пустыней и звёзды удивлённо моргали в небесном бездонье. Кони, боевые кони… Откуда, из каких неведомых запасников сердца и тела, у человека берутся силы в отчаянную минуту совершить невероятное? А у них? То ли гривы, то ли крылья… Что-то кричал скачущий рядом Ковтун, да разве в этом громе копыт что расслышишь? Буран надсадно хрипел, стремясь быть впереди остальных, молодых ещё, коней: он ведь тоже как-никак, а командир! Никогда Суров не шпорил его: Буран сам знал, когда надо отдать все силы. А тут матрос на коне (матрос!), оборвав крик, стал уходить вперёд. И он невольно (невольно!) дал шпоры. Обидел боевого друга. И тот сбился с хода от глупой неожиданности. Вот и пришлось командиру догонять отряд. Вот и у Бурана, старичка, откуда взялись силы, чтобы это сделать? Потом, потом об этом подумал, когда стало поздно. А сейчас одно в голове - успеть! Успеть встретить басмачей перед рекой!

            Не успели.

            Он скакал уже в середине отряда, когда внезапно открылась река. Вся в слепящем лунном серебре. И тут же там, впереди отряда, крик Ковтуна:

            - Эскадрон! Шашки наголо! Не стрелять!

            Шум и всплески воды. Колыхнулось, рассыпалось серебро реки. Отряд с криком «Даёшь!» рухнул в воду. «Настигли!» мелькнуло в сознании, когда Буран споткнулся и, подогнув колени, медленно, успокоено что ли, лёг на землю. Суров успел выдернуть ногу из-под него и, прихрамывая, побежал вслед за отрядом.  Что творилось в реке, не разобрать под лунным обманчивым светом. Кони, люди, вода и один выстрел. И одна команда: «Огонь!», и беспорядочная пальба. Недолгая. Суров стоял на берегу и смотрел на всё это, в отчаянье сознавая, что своим бойцам ничем помочь не может, что он вообще не участник этого боя.

            Он ждал сына.

            Бойцы повернули назад. В нескольких шагах от них, борясь с течением реки, которое на мелководье иногда и лошадь с ног сшибает, пробирался к берегу человек. Падая и вставая, вновь падая и вновь вставая. К нему от отряда скачками по бегущей воде приближался конь, догнал и протянул к его плечу морду, тот ухватился рукой за поводья. Вторая рука прижимала к груди нечто большое, белое на вид. Сердце Михаила Сурова, вспыхнув болью, остановилось. Сын в пелёнках!.. Или нет?.. Человек вышел на берег, а за ним следом Касатка Ковтуна. Она: все четыре ноги в белых «носочках». Суров кинулся навстречу.

            На берегу Ковтун упал на колени, протянул на руках это нечто:

            - Принимай, командир, будущего адмирала! В большой воде крещён. Хотя и не в солёной.

            - Как – в воде? – Суров тоже опустился на колени.

            - Да ты бери его, бери… Скидай мокрые пелёнки, а то ветром застудишь. Да под гимнастёрку его, телом грей. Как? Да этот чёрный гад в халате выбросил его в воду. Я – за ним. За Юриком, то есть. Вода понесла, а я ж моряк. Успел схватить до глубокого, а  то бы… По-моему, не захлебнулся хлопчик – весь с головой замотан пелёнками…

            В холодном мокром свёртке послышался писк. Суров, спеша, размотал неподдающиеся пелёнки. И вырвался наружу - в ночь, в пустынную степь, полетел к самим звёздам гневный, недовольный, чего-то требующий крик. Но такой тоненький и беспомощный, и такой родной…

            - Живой! Даёшь! – неожиданно грянуло над пустыней, и тут только заметил Суров, что их обступили пешие красноармейцы. А где кони? Они, блестя крупами, выстроились вдоль реки в одну шеренгу – воду пьют. Одна Касатка стоит над Ковтуном и, опустив голову, не шепчет ли что ему на ухо?

            - Все живы? – спросил он, спешно расстёгивая ремень гимнастёрки.

            - Все живы, товарищ командир, - кто- то невидимый докладывал, - Их всего трое было. Двоих мы ухлопали. Речка унесла. А кони тут.

            - А третий?

            - Опять ушёл Каракурт, товарищ командир отряда. Заговорённый что ли?  И банды его нет. И лошадей угнанных тож…

            Служба есть служба, она постоянно торчит в мозгу, и командир, умащивая под гимнастёркой сынишку, немедля стал разгадывать замысел Каракурта: «Подставил Темир-бек свою банду, чтобы я - за ней, а он сам – на переправу».

            - Ну, как я командовал, Михаил Романыч?

            - Как надо командовал, спасибо.

            - Жаль, беску потёмкинскую… Может, до Арала доплывёт: какое-никакое, а всё же море. – Ковтун лежал на спине и гладил склонённую к его груди морду Касатки. Дышал прерывисто, тяжело поднимая грудь.

            - Ты что, ранен, Гриша? – вспомнил Суров имя матроса, осторожно дотрагиваясь до его груди, обтянутой мокрой тельняшкой.

            - Та есть маленько. Медуза поганая пальнул в меня, когда я за Юриком сиганул. Да ты ворот расстегни, пусть на свободе орёт адмиральчик. На море крепкий голос нужен…

            Выпростав из-под гимнастёрки голову сына, он почувствовал, как по животу знакомо потекла горячая струйка, и бережно, обережно прижал Юрика к телу обеими руками. Знал, что спасён родной малыш, кровинка родная, - вот всхлипывает после плача, успокаиваясь, - но так хотелось, чтобы руки превратились в громадные крылья…

            - Ты вот что, Романыч, - вновь заговорил Ковтун, - гитару мою ему отдай… Что? Нет, мне она уже не пригодится. И вот, - приподнялся он на локте и запустил руку под тельняшку, - помоги крестик снять. Ты большевик партийный, тебе на бога наплевать, а Юрик уже крещён. Я же сказал, в большой воде. Дай договорю… Меня господь и так примет, а крестик, хоть и не серебряный, а оловянный… Кровь на нём? Так она православная… Всё, Романыч… Как в нашей песне? «Приказ голов не вешать, а смотреть вперёд!...» И святый боже хай допоможе… -  Он снова откинулся на землю, мокрая прядь пересекла лицо, уже безразличное и к ней, и к тому, что жёсткий ветер, пролетая, оставил на нём щепотку песку.

            - Товарищ командир! Ваш Буран…

            - Что Буран? – не отрывая взгляда от матроса, поднялся Суров. - Ковтуна осмотрите: может ещё… - Потёр лоб, сдвигая фуражку, точно намереваясь снять её, да не снял – и стыдно, и больно стало. В глазах резь, словно песчинку ветер занёс. Отвернулся и с притихшим сынишкой за пазухой, оглядываясь, пошагал, к коню. Конь лежал на боку и над ним, чёрным и неподвижным, гулял  тот же азиатский ветер, присыпая песком. Ещё чуть вздрагивали его вытянутые ноги, а тёмный глаз казался сухим – не  отражал он лунного света.

                                                       *   *   *

            После шумных гостей в полутёмной комнате тихая благодать. Жена повесила на место мамину старую, старую гитару и, освободив меня от повседневной  обязанности, вместе с подругой на кухне моет посуду. Я в постели под ночным торшером. Думаю. «За жизнь», как говорят в Одессе. Началась она восемьдесят лет назад. Все мы о её начале знаем из рассказов мам  и, кому повезёт, пап. Очень давно, когда с фронта пришла похоронка, мама рассказывала, а я вот сейчас стараюсь представить, как рассказал бы об этом папа. Так или не так у меня получается? Но крестик оловянный вот он, на мне. И кортик морской вон на ковре прикроватном львами поблескивает.

Рейтинг: 0 191 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
92
91
91
90
86
82
79
78
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
60
58
58
56
54