Осенний сон

19 февраля 2014 - Николай Загумёнов
      Было около трех утра, но Евгений Васильевич, все никак не мог уснуть. Уже которую ночь его одолевала старческая бессонница, и он чувствовал теперь некоторое изнеможение. Лежа с закрытыми глазами, его мысли лениво связывали прошлое с настоящим. Он упрямо старался припомнить, что ему приснилось давеча, после обеда, когда он задремал, сидя в кресле, но этому что – то мешало.
     
      Сны Евгений Васильевич видел не часто, и как ни странно, их причину всегда объяснял какой - нибудь досадной мелочью, вызванной то ли неприятным разговором накануне, то ли чем-то неприглядным, только и всего, более ничем серьезным.

      На этот раз, ему приснилось, будто здоровенные парни бьют его во дворе, где прошло детство, а вокруг столпились жильцы дома - все знакомые лица - взрослые и дети, и пуще всех кричат дети: - Так ему и надо... Это тебе за Вовку! Чтобы всю жизнь помнил, так ему, так! - и кричат они с таким азартом и восторгом, что Евгений Васильевич во сне даже вскрикнул от ощущения немощи и боли.

      Приподнявшись, он зажег ночник, что стоял подле на тумбочке, тени тут же, резко разбежались по стенам. Шумно затрепетал мохнатыми крыльями вокруг огня мотылек и Евгений Васильевич равнодушно глядя на этот танец смерти, вспомнил во всех подробностях нелепый случай из детства, что врезался ему в память на всю жизнь.

      Шел Женьке тогда седьмой год, жили они в большом доме, где во дворе всегда было шумно от детворы. В угловом подъезде на первом этаже жила многодетная семья. Жили они очень бедно, дети часто попрошайничали, и все кто чем мог, помогали им. И вот, как-то вышел Женька во двор с горбушкой хлеба, а на ней поверх масла  сахар, (этакая детская привычка тех лет) а Вовка из многодетной - ровесник Женьки - тут как тут. И какой бес, вдруг вбил Женьке в голову, что Вовка и одет плохо, бедно, вечно грязный, да и вообще..., хотя дома, никогда об этом никто не говорил. Женька молча отвернулся, а Вовка не унимался - все просил, тогда Женька возьми да и толкни его, а тот неловко поскользнувшись, шлепнулся в лужу. Испугавшись, что сейчас выбегут Вовкины братья и побьют, Женька быстро убежал домой и весь день просидел у окна, глядя во двор. На следующий день он с опаской вышел во двор, но Вовка, как ни в чем не бывало, позвал его гонять мяч, будто ничего и не было вчера. Воспоминание об этом, нет – нет, да и  всплывало, напоминало о себе, словно было каким – то неотвязным призраком всю его жизнь.

     В окно начал пробиваться чахлый, утренний свет, на ближних дачах  было слышно, как одинокий лай, вдруг подхватила дюжина собак, и  понеслось, поехало... кто кого , отчего  тревожно встрепенулся, лежащий в ногах  беспородный пес, по кличке - Чака.
     Встав с постели, Евгений Васильевич глянул в окно. Мелкой дробью постукивал дождь, сизый рассвет едва освещал унылые, почерневшие березы, сырые крыши домов, а в низине таял слабый туман.
     Евгений Васильевич погасил ночник, и когда глаза привыкли к полумраку, его взгляд невольно скользнул по фотографиям, что весели на стене. В большой рамке уже можно было разобрать все семейство, где он стоял в центре, с боку жена, по другую сторону его мать, двое сыновей и дочь сидели впереди. Ему нравилась эта фотография, где он был еще молод, полон сил, надежд и, почувствовав на своем лице робкую улыбку, вдруг смутившись, подумал: «Вовки, наверное, и в живых- то уже нет… Хулиганистые, росли ребята», - и тут же, мысленно укорил себя: «Пожалуй, нехорошо думать, что  кто-то хуже тебя».
      Чака, спрыгнув на пол, подошел к хозяину, лизнул руку и завилял хвостом. Он прекрасно помнил, как однажды, в такую же сырую и холодную осень, его, еще маленьким щенком подобрал хозяин, и теперь, он неистово платил ему за это преданностью, ни на шаг, не отходя от него. Евгений Васильевич нежно потрепал худой рукой его за уши и, заглянув в большие собачьи глаза, вдруг почувствовал, как его больно кольнуло своим острием одиночество.
       - Да, мой друг, - обращаясь всерьез к Чаке, Евгений Васильевич уныло улыбнулся, - Уже октябрь, а я и не заметил, как наступила осень… Что осень?  Пожалуй, вот также незаметно пролетела  вся моя жизнь. Да..а.... Полностью вычерпал жизнь, осталось чуть-чуть.
      В последнее время он все чаще натыкался на мысли, что жизнь стала настолько понятна ему своей бессмысленностью, ужасна неотвратимой неизбежностью, утратившая всю прелесть мерцающего чуда... Эти мысли мешались, спотыкались о несправедливость, унижение, отчаяние, какие пришлось не только самому пережить, но и заставить испытать других. Налетевшие мысли, порой обжигали своим огнем, и тогда ему казалось это игрой нервов. О! Сколько раз он был свидетелем того, как унижали и топтали молодые надежды, как били наотмашь юные судьбы, какой несправедливости подвергали жизнь.
      - Если бы ты знал и понимал, - Евгений Васильевич потрепал Чеку за холку, - То возможно и не подал бы мне свою лапу… Если честно, на чистоту,  мне брат тоже приходилось врать, ловчить и лебезить, хотя никто не просил меня это делать, - и немного помолчав, добавил, - Но ведь были же, были и те, кто это не делал… Тщеславие…  И все ради этого - дурацкого благополучия.  Вот, что губит. Оно  вынуждает жить животной жизнью, делает озлобленными, болезненно уязвимыми.  Вспомнишь, и так делается противно… Счастливчик ты, тебе это неведомо. Ты даже не представляешь, как много бы я сейчас отдал, только бы припасть на колени и просить прощения у тех, кого обидел. Нет ничего ужасней - как обидеть человека, иногда просто, словом.
       Евгений Васильевич обнял за шею Чаку, тот с чувством лизнул ему лицо. – А если бы ты понимал, то я бы с тобой и не говорил, вот так, дружок.
       Дождь все назойливей стучал в окно, словно подстегивал что – то делать,  мысли толпились в передней, не решаясь войти, и только одна, отчаянно била себя в грудь - «Какая же я сволочь», думал про себя Евгений Васильевич, в то время, как необъяснимо, вдруг, с такой резкой ясностью  ожили  воспоминания юности - как после окончания учебы, он по распределению уехал на север, и к нему неожиданно приехала его однокурсница, любившая его. Он, догадываясь о причине приезда, не нашел ни единого нежного, доброго слова для утешения, а грубо, бессердечно обошелся с ней, погасив навсегда надежду, отправил ее, тут же обратно.
      От этих воспоминаний, был какой – то неприятный привкус, и потом долго скребло где – то на дне души.  «Она теперь старая, как и я, и ничего уже нельзя поправить, - думал Евгений Васильевич, - Большой грех – приносить другим страдания», и вдруг, такой внезапной тяжестью  навалилась жалость и к ней и к себе, что…  
      Он привалился на спинку кресла, закрыл глаза, мысли то и дело обрывались вопросами, - «Хм…странно, дико, - рассуждал он, - Отчего я жил той жизнью, какую ожидали от меня другие, и не хватало смелости жить своей, быть самим собой?.. Господи, до чего же глупо, смешно делал вид, что доволен своей жизнью, и уж особенно перед  другими, а сколько убил времени понапрасну, пренебрегая дружбой… И как стыдно, когда вспомнишь, а главное - непоправимо теперь все это.  Ах, если бы начать все сызнова…», - думая об этом, Евгений Васильевич медленно качал головой из стороны в сторону.  Его все чаще, в последнее время, посещало раскаяние, желание поделиться с кем – нибудь своими думами, мало того, даже такое нелепое, вздорное – поехать и просить прощения у всех, кого когда – то обидел, встать на колени перед могилами.

     Когда он был моложе, то ему казалось, что семья, дети, это и есть смысл жизни, по крайней мере, то, ради чего надо жить, но с годами эта уверенность постепенно угасла. Недавно он схоронил жену, дети выросли, обзавелись своими семьями, заботами, и теперь, их привязанность, даже любовь, была не что иное, как некая сладость, обернутая фантиком долга, а долг – это уже что – то принуждаемое, обязывающее.
     Думая об этом, его взгляд опять невольно скользнул на фотографию. Евгений Васильевич нежно любил свою мать. Она была тихая, скромная и последний год, когда она уже лежала, впадая в детство, он ухаживал за ней и, глядя на затухающую жизнь, часто плакал. Ему припомнилось, как он был нетерпелив, раздражителен, порой невнимателен к ней, когда она не узнавала его.
    - Господи! - вдруг вырвалось у него откуда - то из глубины с диким стоном, - Гадина, тварь… Я же бил ее по рукам, когда она тянула в рот непотребное. Евгений Васильевич затрясся от глухого рыдания. Чака стал слизывать с его лица слезы, и оба обнявшись,   заключив в объятья свое одиночество, повалились на пол.
                                                                    

© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0193010

от 19 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0193010 выдан для произведения:       Было около трех утра, но Евгений Васильевич, все никак не мог уснуть. Уже которую ночь его одолевала старческая бессонница, и он чувствовал теперь некоторое изнеможение. Лежа с закрытыми глазами, его мысли лениво связывали прошлое с настоящим. Он упрямо старался припомнить, что ему приснилось давеча, после обеда, когда он задремал, сидя в кресле, но этому что – то мешало.
     
      Сны Евгений Васильевич видел не часто, и как ни странно, их причину всегда объяснял какой - нибудь досадной мелочью, вызванной то ли неприятным разговором накануне, то ли чем-то неприглядным, только и всего, более ничем серьезным.

      На этот раз, ему приснилось, будто здоровенные парни бьют его во дворе, где прошло детство, а вокруг столпились жильцы дома - все знакомые лица - взрослые и дети, и пуще всех кричат дети: - Так ему и надо... Это тебе за Вовку! Чтобы всю жизнь помнил, так ему, так! - и кричат они с таким азартом и восторгом, что Евгений Васильевич во сне даже вскрикнул от ощущения немощи и боли.

      Приподнявшись, он зажег ночник, что стоял подле на тумбочке, тени тут же, резко разбежались по стенам. Шумно затрепетал мохнатыми крыльями вокруг огня мотылек и Евгений Васильевич равнодушно глядя на этот танец смерти, вспомнил во всех подробностях нелепый случай из детства, что врезался ему в память на всю жизнь.

      Шел Женьке тогда седьмой год, жили они в большом доме, где во дворе всегда было шумно от детворы. В угловом подъезде на первом этаже жила многодетная семья. Жили они очень бедно, дети часто попрошайничали, и все кто чем мог, помогали им. И вот, как-то вышел Женька во двор с горбушкой хлеба, а на ней поверх масла  сахар, (этакая детская привычка тех лет) а Вовка из многодетной - ровесник Женьки - тут как тут. И какой бес, вдруг вбил Женьке в голову, что Вовка и одет плохо, бедно, вечно грязный, да и вообще..., хотя дома, никогда об этом никто не говорил. Женька молча отвернулся, а Вовка не унимался - все просил, тогда Женька возьми да и толкни его, а тот неловко поскользнувшись, шлепнулся в лужу. Испугавшись, что сейчас выбегут Вовкины братья и побьют, Женька быстро убежал домой и весь день просидел у окна, глядя во двор. На следующий день он с опаской вышел во двор, но Вовка, как ни в чем не бывало, позвал его гонять мяч, будто ничего и не было вчера. Воспоминание об этом, нет – нет, да и  всплывало, напоминало о себе, словно было каким – то неотвязным призраком всю его жизнь.

     В окно начал пробиваться чахлый, утренний свет, на ближних дачах  было слышно, как одинокий лай, вдруг подхватила дюжина собак, и  понеслось, поехало... кто кого , отчего  тревожно встрепенулся, лежащий в ногах  беспородный пес, по кличке - Чака.
     Встав с постели, Евгений Васильевич глянул в окно. Мелкой дробью постукивал дождь, сизый рассвет едва освещал унылые, почерневшие березы, сырые крыши домов, а в низине таял слабый туман.
     Евгений Васильевич погасил ночник, и когда глаза привыкли к полумраку, его взгляд невольно скользнул по фотографиям, что весели на стене. В большой рамке уже можно было разобрать все семейство, где он стоял в центре, с боку жена, по другую сторону его мать, двое сыновей и дочь сидели впереди. Ему нравилась эта фотография, где он был еще молод, полон сил, надежд и, почувствовав на своем лице робкую улыбку, вдруг смутившись, подумал: «Вовки, наверное, и в живых- то уже нет… Хулиганистые, росли ребята», - и тут же, мысленно укорил себя: «Пожалуй, нехорошо думать, что  кто-то хуже тебя».
      Чака, спрыгнув на пол, подошел к хозяину, лизнул руку и завилял хвостом. Он прекрасно помнил, как однажды, в такую же сырую и холодную осень, его, еще маленьким щенком подобрал хозяин, и теперь, он неистово платил ему за это преданностью, ни на шаг, не отходя от него. Евгений Васильевич нежно потрепал худой рукой его за уши и, заглянув в большие собачьи глаза, вдруг почувствовал, как его больно кольнуло своим острием одиночество.
       - Да, мой друг, - обращаясь всерьез к Чаке, Евгений Васильевич уныло улыбнулся, - Уже октябрь, а я и не заметил, как наступила осень… Что осень?  Пожалуй, вот также незаметно пролетела  вся моя жизнь. Да..а.... Полностью вычерпал жизнь, осталось чуть-чуть.
      В последнее время он все чаще натыкался на мысли, что жизнь стала настолько понятна ему своей бессмысленностью, ужасна неотвратимой неизбежностью, утратившая всю прелесть мерцающего чуда... Эти мысли мешались, спотыкались о несправедливость, унижение, отчаяние, какие пришлось не только самому пережить, но и заставить испытать других. Налетевшие мысли, порой обжигали своим огнем, и тогда ему казалось это игрой нервов. О! Сколько раз он был свидетелем того, как унижали и топтали молодые надежды, как били наотмашь юные судьбы, какой несправедливости подвергали жизнь.
      - Если бы ты знал и понимал, - Евгений Васильевич потрепал Чеку за холку, - То возможно и не подал бы мне свою лапу… Если честно, на чистоту,  мне брат тоже приходилось врать, ловчить и лебезить, хотя никто не просил меня это делать, - и немного помолчав, добавил, - Но ведь были же, были и те, кто это не делал… Тщеславие…  И все ради этого - дурацкого благополучия.  Вот, что губит. Оно  вынуждает жить животной жизнью, делает озлобленными, болезненно уязвимыми.  Вспомнишь, и так делается противно… Счастливчик ты, тебе это неведомо. Ты даже не представляешь, как много бы я сейчас отдал, только бы припасть на колени и просить прощения у тех, кого обидел. Нет ничего ужасней - как обидеть человека, иногда просто, словом.
       Евгений Васильевич обнял за шею Чаку, тот с чувством лизнул ему лицо. – А если бы ты понимал, то я бы с тобой и не говорил, вот так, дружок.
       Дождь все назойливей стучал в окно, словно подстегивал что – то делать,  мысли толпились в передней, не решаясь войти, и только одна, отчаянно била себя в грудь - «Какая же я сволочь», думал про себя Евгений Васильевич, в то время, как необъяснимо, вдруг, с такой резкой ясностью  ожили  воспоминания юности - как после окончания учебы, он по распределению уехал на север, и к нему неожиданно приехала его однокурсница, любившая его. Он, догадываясь о причине приезда, не нашел ни единого нежного, доброго слова для утешения, а грубо, бессердечно обошелся с ней, погасив навсегда надежду, отправил ее, тут же обратно.
      От этих воспоминаний, был какой – то неприятный привкус, и потом долго скребло где – то на дне души.  «Она теперь старая, как и я, и ничего уже нельзя поправить, - думал Евгений Васильевич, - Большой грех – приносить другим страдания», и вдруг, такой внезапной тяжестью  навалилась жалость и к ней и к себе, что…  
      Он привалился на спинку кресла, закрыл глаза, мысли то и дело обрывались вопросами, - «Хм…странно, дико, - рассуждал он, - Отчего я жил той жизнью, какую ожидали от меня другие, и не хватало смелости жить своей, быть самим собой?.. Господи, до чего же глупо, смешно делал вид, что доволен своей жизнью, и уж особенно перед  другими, а сколько убил времени понапрасну, пренебрегая дружбой… И как стыдно, когда вспомнишь, а главное - непоправимо теперь все это.  Ах, если бы начать все сызнова…», - думая об этом, Евгений Васильевич медленно качал головой из стороны в сторону.  Его все чаще, в последнее время, посещало раскаяние, желание поделиться с кем – нибудь своими думами, мало того, даже такое нелепое, вздорное – поехать и просить прощения у всех, кого когда – то обидел, встать на колени перед могилами.

     Когда он был моложе, то ему казалось, что семья, дети, это и есть смысл жизни, по крайней мере, то, ради чего надо жить, но с годами эта уверенность постепенно угасла. Недавно он схоронил жену, дети выросли, обзавелись своими семьями, заботами, и теперь, их привязанность, даже любовь, была не что иное, как некая сладость, обернутая фантиком долга, а долг – это уже что – то принуждаемое, обязывающее.
     Думая об этом, его взгляд опять невольно скользнул на фотографию. Евгений Васильевич нежно любил свою мать. Она была тихая, скромная и последний год, когда она уже лежала, впадая в детство, он ухаживал за ней и, глядя на затухающую жизнь, часто плакал. Ему припомнилось, как он был нетерпелив, раздражителен, порой невнимателен к ней, когда она не узнавала его.
    - Господи! - вдруг вырвалось у него откуда - то из глубины с диким стоном, - Гадина, тварь… Я же бил ее по рукам, когда она тянула в рот непотребное. Евгений Васильевич затрясся от глухого рыдания. Чака стал слизывать с его лица слезы, и оба обнявшись,   заключив в объятья свое одиночество, повалились на пол.
                                                                    
Рейтинг: +1 154 просмотра
Комментарии (2)
Серов Владимир # 19 февраля 2014 в 15:12 0
ВСё правильно - не надо быть дерьмом - конфетки не получится!
Влад Устимов # 26 февраля 2014 в 15:46 0
Плохо, когда совесть просыпается лишь во сне.
Нравится. Особенно:"больно кольнуло своим острием одиночество".
Новых Вам успехов!