Осенний сон

19 февраля 2014 - Николай Загумёнов
      Было около трех утра, но Евгений Васильевич, все никак не мог уснуть. Уже которую ночь его одолевала старческая бессонница, и он чувствовал теперь некоторое изнеможение. Лежа с закрытыми глазами, его мысли лениво связывали прошлое с настоящим. Он упрямо старался припомнить, что ему приснилось давеча, после обеда, когда он задремал, сидя в кресле, но этому что – то мешало.
     
      Сны Евгений Васильевич видел не часто, и как ни странно, их причину всегда объяснял какой - нибудь досадной мелочью, вызванной то ли неприятным разговором накануне, то ли чем-то неприглядным, только и всего, более ничем серьезным.

      На этот раз, ему приснилось, будто здоровенные парни бьют его во дворе, где прошло детство, а вокруг столпились жильцы дома - все знакомые лица - взрослые и дети, и пуще всех кричат дети: - Так ему и надо... Это тебе за Вовку! Чтобы всю жизнь помнил, так ему, так! - и кричат они с таким азартом и восторгом, что Евгений Васильевич во сне даже вскрикнул от ощущения немощи и боли.

      Приподнявшись, он зажег ночник, что стоял подле на тумбочке, тени тут же, резко разбежались по стенам. Шумно затрепетал мохнатыми крыльями вокруг огня мотылек и Евгений Васильевич равнодушно глядя на этот танец смерти, вспомнил во всех подробностях нелепый случай из детства, что врезался ему в память на всю жизнь.

      Шел Женьке тогда седьмой год, жили они в большом доме, где во дворе всегда было шумно от детворы. В угловом подъезде на первом этаже жила многодетная семья. Жили они очень бедно, дети часто попрошайничали, и все кто чем мог, помогали им. И вот, как-то вышел Женька во двор с горбушкой хлеба, а на ней поверх масла  сахар, (этакая детская привычка тех лет) а Вовка из многодетной - ровесник Женьки - тут как тут. И какой бес, вдруг вбил Женьке в голову, что Вовка и одет плохо, бедно, вечно грязный, да и вообще..., хотя дома, никогда об этом никто не говорил. Женька молча отвернулся, а Вовка не унимался - все просил, тогда Женька возьми да и толкни его, а тот неловко поскользнувшись, шлепнулся в лужу. Испугавшись, что сейчас выбегут Вовкины братья и побьют, Женька быстро убежал домой и весь день просидел у окна, глядя во двор. На следующий день он с опаской вышел во двор, но Вовка, как ни в чем не бывало, позвал его гонять мяч, будто ничего и не было вчера. Воспоминание об этом, нет – нет, да и  всплывало, напоминало о себе, словно было каким – то неотвязным призраком всю его жизнь.

     В окно начал пробиваться чахлый, утренний свет, на ближних дачах  было слышно, как одинокий лай, вдруг подхватила дюжина собак, и  понеслось, поехало... кто кого , отчего  тревожно встрепенулся, лежащий в ногах  беспородный пес, по кличке - Чака.
     Встав с постели, Евгений Васильевич глянул в окно. Мелкой дробью постукивал дождь, сизый рассвет едва освещал унылые, почерневшие березы, сырые крыши домов, а в низине таял слабый туман.
     Евгений Васильевич погасил ночник, и когда глаза привыкли к полумраку, его взгляд невольно скользнул по фотографиям, что весели на стене. В большой рамке уже можно было разобрать все семейство, где он стоял в центре, с боку жена, по другую сторону его мать, двое сыновей и дочь сидели впереди. Ему нравилась эта фотография, где он был еще молод, полон сил, надежд и, почувствовав на своем лице робкую улыбку, вдруг смутившись, подумал: «Вовки, наверное, и в живых- то уже нет… Хулиганистые, росли ребята», - и тут же, мысленно укорил себя: «Пожалуй, нехорошо думать, что  кто-то хуже тебя».
      Чака, спрыгнув на пол, подошел к хозяину, лизнул руку и завилял хвостом. Он прекрасно помнил, как однажды, в такую же сырую и холодную осень, его, еще маленьким щенком подобрал хозяин, и теперь, он неистово платил ему за это преданностью, ни на шаг, не отходя от него. Евгений Васильевич нежно потрепал худой рукой его за уши и, заглянув в большие собачьи глаза, вдруг почувствовал, как его больно кольнуло своим острием одиночество.
       - Да, мой друг, - обращаясь всерьез к Чаке, Евгений Васильевич уныло улыбнулся, - Уже октябрь, а я и не заметил, как наступила осень… Что осень?  Пожалуй, вот также незаметно пролетела  вся моя жизнь. Да..а.... Полностью вычерпал жизнь, осталось чуть-чуть.
      В последнее время он все чаще натыкался на мысли, что жизнь стала настолько понятна ему своей бессмысленностью, ужасна неотвратимой неизбежностью, утратившая всю прелесть мерцающего чуда... Эти мысли мешались, спотыкались о несправедливость, унижение, отчаяние, какие пришлось не только самому пережить, но и заставить испытать других. Налетевшие мысли, порой обжигали своим огнем, и тогда ему казалось это игрой нервов. О! Сколько раз он был свидетелем того, как унижали и топтали молодые надежды, как били наотмашь юные судьбы, какой несправедливости подвергали жизнь.
      - Если бы ты знал и понимал, - Евгений Васильевич потрепал Чеку за холку, - То возможно и не подал бы мне свою лапу… Если честно, на чистоту,  мне брат тоже приходилось врать, ловчить и лебезить, хотя никто не просил меня это делать, - и немного помолчав, добавил, - Но ведь были же, были и те, кто это не делал… Тщеславие…  И все ради этого - дурацкого благополучия.  Вот, что губит. Оно  вынуждает жить животной жизнью, делает озлобленными, болезненно уязвимыми.  Вспомнишь, и так делается противно… Счастливчик ты, тебе это неведомо. Ты даже не представляешь, как много бы я сейчас отдал, только бы припасть на колени и просить прощения у тех, кого обидел. Нет ничего ужасней - как обидеть человека, иногда просто, словом.
       Евгений Васильевич обнял за шею Чаку, тот с чувством лизнул ему лицо. – А если бы ты понимал, то я бы с тобой и не говорил, вот так, дружок.
       Дождь все назойливей стучал в окно, словно подстегивал что – то делать,  мысли толпились в передней, не решаясь войти, и только одна, отчаянно била себя в грудь - «Какая же я сволочь», думал про себя Евгений Васильевич, в то время, как необъяснимо, вдруг, с такой резкой ясностью  ожили  воспоминания юности - как после окончания учебы, он по распределению уехал на север, и к нему неожиданно приехала его однокурсница, любившая его. Он, догадываясь о причине приезда, не нашел ни единого нежного, доброго слова для утешения, а грубо, бессердечно обошелся с ней, погасив навсегда надежду, отправил ее, тут же обратно.
      От этих воспоминаний, был какой – то неприятный привкус, и потом долго скребло где – то на дне души.  «Она теперь старая, как и я, и ничего уже нельзя поправить, - думал Евгений Васильевич, - Большой грех – приносить другим страдания», и вдруг, такой внезапной тяжестью  навалилась жалость и к ней и к себе, что…  
      Он привалился на спинку кресла, закрыл глаза, мысли то и дело обрывались вопросами, - «Хм…странно, дико, - рассуждал он, - Отчего я жил той жизнью, какую ожидали от меня другие, и не хватало смелости жить своей, быть самим собой?.. Господи, до чего же глупо, смешно делал вид, что доволен своей жизнью, и уж особенно перед  другими, а сколько убил времени понапрасну, пренебрегая дружбой… И как стыдно, когда вспомнишь, а главное - непоправимо теперь все это.  Ах, если бы начать все сызнова…», - думая об этом, Евгений Васильевич медленно качал головой из стороны в сторону.  Его все чаще, в последнее время, посещало раскаяние, желание поделиться с кем – нибудь своими думами, мало того, даже такое нелепое, вздорное – поехать и просить прощения у всех, кого когда – то обидел, встать на колени перед могилами.

     Когда он был моложе, то ему казалось, что семья, дети, это и есть смысл жизни, по крайней мере, то, ради чего надо жить, но с годами эта уверенность постепенно угасла. Недавно он схоронил жену, дети выросли, обзавелись своими семьями, заботами, и теперь, их привязанность, даже любовь, была не что иное, как некая сладость, обернутая фантиком долга, а долг – это уже что – то принуждаемое, обязывающее.
     Думая об этом, его взгляд опять невольно скользнул на фотографию. Евгений Васильевич нежно любил свою мать. Она была тихая, скромная и последний год, когда она уже лежала, впадая в детство, он ухаживал за ней и, глядя на затухающую жизнь, часто плакал. Ему припомнилось, как он был нетерпелив, раздражителен, порой невнимателен к ней, когда она не узнавала его.
    - Господи! - вдруг вырвалось у него откуда - то из глубины с диким стоном, - Гадина, тварь… Я же бил ее по рукам, когда она тянула в рот непотребное. Евгений Васильевич затрясся от глухого рыдания. Чака стал слизывать с его лица слезы, и оба обнявшись,   заключив в объятья свое одиночество, повалились на пол.
                                                                    

© Copyright: Николай Загумёнов, 2014

Регистрационный номер №0193010

от 19 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0193010 выдан для произведения:       Было около трех утра, но Евгений Васильевич, все никак не мог уснуть. Уже которую ночь его одолевала старческая бессонница, и он чувствовал теперь некоторое изнеможение. Лежа с закрытыми глазами, его мысли лениво связывали прошлое с настоящим. Он упрямо старался припомнить, что ему приснилось давеча, после обеда, когда он задремал, сидя в кресле, но этому что – то мешало.
     
      Сны Евгений Васильевич видел не часто, и как ни странно, их причину всегда объяснял какой - нибудь досадной мелочью, вызванной то ли неприятным разговором накануне, то ли чем-то неприглядным, только и всего, более ничем серьезным.

      На этот раз, ему приснилось, будто здоровенные парни бьют его во дворе, где прошло детство, а вокруг столпились жильцы дома - все знакомые лица - взрослые и дети, и пуще всех кричат дети: - Так ему и надо... Это тебе за Вовку! Чтобы всю жизнь помнил, так ему, так! - и кричат они с таким азартом и восторгом, что Евгений Васильевич во сне даже вскрикнул от ощущения немощи и боли.

      Приподнявшись, он зажег ночник, что стоял подле на тумбочке, тени тут же, резко разбежались по стенам. Шумно затрепетал мохнатыми крыльями вокруг огня мотылек и Евгений Васильевич равнодушно глядя на этот танец смерти, вспомнил во всех подробностях нелепый случай из детства, что врезался ему в память на всю жизнь.

      Шел Женьке тогда седьмой год, жили они в большом доме, где во дворе всегда было шумно от детворы. В угловом подъезде на первом этаже жила многодетная семья. Жили они очень бедно, дети часто попрошайничали, и все кто чем мог, помогали им. И вот, как-то вышел Женька во двор с горбушкой хлеба, а на ней поверх масла  сахар, (этакая детская привычка тех лет) а Вовка из многодетной - ровесник Женьки - тут как тут. И какой бес, вдруг вбил Женьке в голову, что Вовка и одет плохо, бедно, вечно грязный, да и вообще..., хотя дома, никогда об этом никто не говорил. Женька молча отвернулся, а Вовка не унимался - все просил, тогда Женька возьми да и толкни его, а тот неловко поскользнувшись, шлепнулся в лужу. Испугавшись, что сейчас выбегут Вовкины братья и побьют, Женька быстро убежал домой и весь день просидел у окна, глядя во двор. На следующий день он с опаской вышел во двор, но Вовка, как ни в чем не бывало, позвал его гонять мяч, будто ничего и не было вчера. Воспоминание об этом, нет – нет, да и  всплывало, напоминало о себе, словно было каким – то неотвязным призраком всю его жизнь.

     В окно начал пробиваться чахлый, утренний свет, на ближних дачах  было слышно, как одинокий лай, вдруг подхватила дюжина собак, и  понеслось, поехало... кто кого , отчего  тревожно встрепенулся, лежащий в ногах  беспородный пес, по кличке - Чака.
     Встав с постели, Евгений Васильевич глянул в окно. Мелкой дробью постукивал дождь, сизый рассвет едва освещал унылые, почерневшие березы, сырые крыши домов, а в низине таял слабый туман.
     Евгений Васильевич погасил ночник, и когда глаза привыкли к полумраку, его взгляд невольно скользнул по фотографиям, что весели на стене. В большой рамке уже можно было разобрать все семейство, где он стоял в центре, с боку жена, по другую сторону его мать, двое сыновей и дочь сидели впереди. Ему нравилась эта фотография, где он был еще молод, полон сил, надежд и, почувствовав на своем лице робкую улыбку, вдруг смутившись, подумал: «Вовки, наверное, и в живых- то уже нет… Хулиганистые, росли ребята», - и тут же, мысленно укорил себя: «Пожалуй, нехорошо думать, что  кто-то хуже тебя».
      Чака, спрыгнув на пол, подошел к хозяину, лизнул руку и завилял хвостом. Он прекрасно помнил, как однажды, в такую же сырую и холодную осень, его, еще маленьким щенком подобрал хозяин, и теперь, он неистово платил ему за это преданностью, ни на шаг, не отходя от него. Евгений Васильевич нежно потрепал худой рукой его за уши и, заглянув в большие собачьи глаза, вдруг почувствовал, как его больно кольнуло своим острием одиночество.
       - Да, мой друг, - обращаясь всерьез к Чаке, Евгений Васильевич уныло улыбнулся, - Уже октябрь, а я и не заметил, как наступила осень… Что осень?  Пожалуй, вот также незаметно пролетела  вся моя жизнь. Да..а.... Полностью вычерпал жизнь, осталось чуть-чуть.
      В последнее время он все чаще натыкался на мысли, что жизнь стала настолько понятна ему своей бессмысленностью, ужасна неотвратимой неизбежностью, утратившая всю прелесть мерцающего чуда... Эти мысли мешались, спотыкались о несправедливость, унижение, отчаяние, какие пришлось не только самому пережить, но и заставить испытать других. Налетевшие мысли, порой обжигали своим огнем, и тогда ему казалось это игрой нервов. О! Сколько раз он был свидетелем того, как унижали и топтали молодые надежды, как били наотмашь юные судьбы, какой несправедливости подвергали жизнь.
      - Если бы ты знал и понимал, - Евгений Васильевич потрепал Чеку за холку, - То возможно и не подал бы мне свою лапу… Если честно, на чистоту,  мне брат тоже приходилось врать, ловчить и лебезить, хотя никто не просил меня это делать, - и немного помолчав, добавил, - Но ведь были же, были и те, кто это не делал… Тщеславие…  И все ради этого - дурацкого благополучия.  Вот, что губит. Оно  вынуждает жить животной жизнью, делает озлобленными, болезненно уязвимыми.  Вспомнишь, и так делается противно… Счастливчик ты, тебе это неведомо. Ты даже не представляешь, как много бы я сейчас отдал, только бы припасть на колени и просить прощения у тех, кого обидел. Нет ничего ужасней - как обидеть человека, иногда просто, словом.
       Евгений Васильевич обнял за шею Чаку, тот с чувством лизнул ему лицо. – А если бы ты понимал, то я бы с тобой и не говорил, вот так, дружок.
       Дождь все назойливей стучал в окно, словно подстегивал что – то делать,  мысли толпились в передней, не решаясь войти, и только одна, отчаянно била себя в грудь - «Какая же я сволочь», думал про себя Евгений Васильевич, в то время, как необъяснимо, вдруг, с такой резкой ясностью  ожили  воспоминания юности - как после окончания учебы, он по распределению уехал на север, и к нему неожиданно приехала его однокурсница, любившая его. Он, догадываясь о причине приезда, не нашел ни единого нежного, доброго слова для утешения, а грубо, бессердечно обошелся с ней, погасив навсегда надежду, отправил ее, тут же обратно.
      От этих воспоминаний, был какой – то неприятный привкус, и потом долго скребло где – то на дне души.  «Она теперь старая, как и я, и ничего уже нельзя поправить, - думал Евгений Васильевич, - Большой грех – приносить другим страдания», и вдруг, такой внезапной тяжестью  навалилась жалость и к ней и к себе, что…  
      Он привалился на спинку кресла, закрыл глаза, мысли то и дело обрывались вопросами, - «Хм…странно, дико, - рассуждал он, - Отчего я жил той жизнью, какую ожидали от меня другие, и не хватало смелости жить своей, быть самим собой?.. Господи, до чего же глупо, смешно делал вид, что доволен своей жизнью, и уж особенно перед  другими, а сколько убил времени понапрасну, пренебрегая дружбой… И как стыдно, когда вспомнишь, а главное - непоправимо теперь все это.  Ах, если бы начать все сызнова…», - думая об этом, Евгений Васильевич медленно качал головой из стороны в сторону.  Его все чаще, в последнее время, посещало раскаяние, желание поделиться с кем – нибудь своими думами, мало того, даже такое нелепое, вздорное – поехать и просить прощения у всех, кого когда – то обидел, встать на колени перед могилами.

     Когда он был моложе, то ему казалось, что семья, дети, это и есть смысл жизни, по крайней мере, то, ради чего надо жить, но с годами эта уверенность постепенно угасла. Недавно он схоронил жену, дети выросли, обзавелись своими семьями, заботами, и теперь, их привязанность, даже любовь, была не что иное, как некая сладость, обернутая фантиком долга, а долг – это уже что – то принуждаемое, обязывающее.
     Думая об этом, его взгляд опять невольно скользнул на фотографию. Евгений Васильевич нежно любил свою мать. Она была тихая, скромная и последний год, когда она уже лежала, впадая в детство, он ухаживал за ней и, глядя на затухающую жизнь, часто плакал. Ему припомнилось, как он был нетерпелив, раздражителен, порой невнимателен к ней, когда она не узнавала его.
    - Господи! - вдруг вырвалось у него откуда - то из глубины с диким стоном, - Гадина, тварь… Я же бил ее по рукам, когда она тянула в рот непотребное. Евгений Васильевич затрясся от глухого рыдания. Чака стал слизывать с его лица слезы, и оба обнявшись,   заключив в объятья свое одиночество, повалились на пол.
                                                                    
Рейтинг: +2 180 просмотров
Комментарии (2)
Серов Владимир # 19 февраля 2014 в 15:12 0
ВСё правильно - не надо быть дерьмом - конфетки не получится!
Влад Устимов # 26 февраля 2014 в 15:46 0
Плохо, когда совесть просыпается лишь во сне.
Нравится. Особенно:"больно кольнуло своим острием одиночество".
Новых Вам успехов!
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
92
91
91
90
86
82
79
78
73
72
70
69
66
66
66
64
64
63
61
60
58
56
54