ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Лошадь масти Изабель

Лошадь масти Изабель

10 сентября 2012 - Ольга Шлыкова
article75779.jpg

                                                                                                                Моему крёстному отцу

                                                                                                                Борису Ивановичу Артёменко
 
 
Умерла бабушка, и мама привезла с дачи её портрет. Бабушке было лет двадцать, когда влюблённый в неё художник написал его. Юная Ариадна стояла в лёгком розовом платьице и соломенной шляпке, положив руку на шею лошади необыкновенной масти. Я всегда считала, что художник просто выдумал этот цвет – нежно кремовый. Казалось, лучи утреннего солнца слегка позолотили тонконогую лошадку.
  Картину отдали в реставрацию, и я забыла о ней. Но однажды услышала, что мама с кем-то разговаривает в своей спальне. В приоткрытую дверь было видно, что она сидит на постели и смотрит на стену. Я постучала, мама кивнула, что можно зайти. На стене висел бабушкин портрет, очень посвежевший после реставрации, и в новой раме.
  - Стёрли с него вековую пыль. - Улыбнулась мама. – Твоя бабушка не расставалась с ним никогда. Даже в поездки брала с собой. Вот попросила у неё прощения, что сменила раму и отреставрировала.
  - Она так любила эту картину?
  - Это была память об её любимой Изабелле.
  - Так звали лошадь?
  - Да. Она появилась у нас на даче случайно. Мой дед привёз её  из конезавода жеребёнком. Там её чуть было не пустили под нож. Отбраковали за слабые ноги. Дед выкупил Изабеллу и заплатил за то, чтобы пожила при матери хотя бы до трёх месяцев. А потом иногда возил в гости. Говорил – чтобы Берта, мать Белки, не беспокоилась, где дитя. Он подарил кобылку маме, и та выходила её. Когда родилась я, мы с Изабеллой росли вместе. Я звала её Белка, дед – Белла, мама – Изька. Она отзывалась на все три имени. Умница наша.
  Её однажды украли, в ночном. Престранная была история.
  - Она нашлась?
  - Да, спустя полтора года. Еле вернули. Ведь она была без клейма, пожалели, не стали ставить. Да и понадеялись, что масть редкая, узнаем если что.
  - Почему редкая?
  - Ты разве не видишь, какая она?
  - Я думала белая, а на картине краска потемнела…
  - Нет, она такая и была. Её назвали Изабелла, именно за масть.
 
  - Последние ночки догуливаешь, Белла, скоро уже заморозки, да и трава пожухнет. – Дед похлопал Белку по крупу и отпустил.
  Белка отошла недалеко и всё время поглядывала на нас. А мы развели костерок, вскипятили воду в старом дедовом котелке и заварили листьев смородины. Аромат пошёл сказочный. А уж когда стали пить этот чудный чаёк вприкуску с карамельками, лично на меня снизошло блаженство.
  Дед раскладывал нехитрое угощенье, припасённое бабушкой: буханку ржаного хлеба, сало, несколько огурцов да зелёный лук, когда пришли соседи - дядя Степан с внуком Сенькой. Их гнедой Ромка ещё издали заржал, почуяв Белку.  Ромка вообще-то был не Ромка, а Рамсес. Его тоже выкупили на конезаводе, когда перестал призы брать на скачках. Как говорил дед – дыхалка подвела. И теперь два пенсионера-коневода пасли своих лошадок – отводили душу разговорами в ночном.
  - Ты, Степан, молодец! – Всегда говорил дед. – У них он план всегда план.  А Ромка конь хороший, шагом и до Ростова дойдёт. Не давай Сеньке его гонять, и лет пяток ещё протянет.
  Дядя Степан хмыкал в усы, осушал стопарик самогонки, припрятанной дедом от бабушки, вскрякивал, передёргивал плечами и, понюхав горбушку хлеба, ответствовал:
  - Что пяток, Ромка и десяток проживёт, при таком-то уходе.
  Мы с Сенькой всегда быстро засыпали под дедовы неторопливые разговоры. И не слышали, как нас уносили в шалаш, завернув в тулупы.
  Будил всех на рассвете Черкаш, отпущенный бабушкой с цепи. Он садился возле нас и тихонько поскуливал, пока не просыпался дед, и поднимаясь обзывал его шельмой. Рядом с Черкашем всегда стояла Белка и заглядывала в шалаш.
  В то утро, Черкаш разлаялся на всю округу. Дед подскочил, как ужаленный и, ударившись головой о крепкие ветки шалаша, выругался.
  - Да что ж ты брешешь в такую рань!  
  Он на четвереньках выбрался наружу и вдруг заголосил:
  - Стёпа, Михалыч, вылазь скорей! Твоего Ромку кто-то к раките привязал и морду, морду мешком запутал. Как задохнётся! А где ж наша-то? Степан, наша-то, Изабелла пропала!
  Я впервые услышала, чтобы дед назвал Белку полным именем. И выглянула посмотреть, что же случилось. Белки и правда не видно. Черкаш прыгал вокруг деда и лаял не переставая. Возле Ромки уже суетился Степан Михалыч, развязывая мешок.
  - Вот нехристи, они чего-то ему подсыпали, и он спит, как убитый. Даром не завалился! Иваныч, а Белла, Белла то где? – причитал Сёмкин дед. А мы с Сёмкой спросонья ничего не понимали.
  Вечером дед вернулся из района. Он сидел на табуретке возле двери, в пиджаке с орденами и папиной летней шляпе, почему-то с кнутом в руке, и молчал. Бабушка стояла над ним и тоже молчала.
  - Вот, Егоровна, Рамсеса на телеге домой доставили. К обеду очухался. Ветеринар с конезавода укол ему поставил. Сказал, на воздух надо. Они опять в ночное пойдут. А мы не пойдём. – Дед опустил голову и заплакал.
  - Да, говори толком, Макар Иваныч! Что в милиции сказали?
  - Ездили на место. Следов нет. Одна улика – мешок Рамсесов. В нём порошок какой-то нашли. Говорят, в цирке энтак тигров всяких усыпляют, если что сделать… - И дед заревел уже в голос. – Я то думал на Беллу цыгане позарились. Сперва в табор смотался. С вожаком битый час балякали. Богом клянётся – не брали. Знаю я, говорит, твою буланую, ноги слабые – не продашь.
  - И что ж делать-то?
  - А что делать – ждать. Капитан сказал, разошлёт ориентировку.- Дед уткнулся в бабушкин передник и ещё долго всхлипывал, причитая:
  - Вот изверги, увели…
 
  Скучнейшая зима в городе наконец-то закончилась. Я дождаться не могла, когда снова окажусь у бабушки с дедушкой. И почему-то была уверена, что стоит мне приехать, Белка сразу найдётся. Но лето пролетело, а Белки всё не было. Дед стал очень тихим. Он по привычке ходил со Степаном Михайловичем в ночное. Нас с Сёмкой не брали. А бабушка говорила:
  - Не просись! Пусть наплачется вволю со Степаном то.
  Мама приехала за мной в конце августа. Среди её вещей был необычный свёрток. Как завёрнутая в газету небольшая доска для пельменей.
  - Вот мам, привезла отцу. Может легче ему станет.
  - Зачем ты, Ариаднушка! Он же у Володи в кабинете…
  - Я ему репродукцию Саврасовских «Грачей» купила – повисит пока.
  Бабушка взяла мамин с Белкой потрет, и повесила в комнате, возле иконы.
  - Пуще бы не загрустил!
  Но дед даже обрадовался.
  - Я хотел специально, к вам в Ростов ехать, на неё полюбоваться, а ты доня, сама догадалась привезти. Но я верну. Как Белла найдётся, сразу верну! Зачем картина, когда сама кобылка дома будет.
  Мама и бабушка только покачали головами.
 
  На зимние каникулы, мама повела меня на цирковое представление. В этот раз не было одной большой труппы. Выступали разные шапито со своими лучшими номерами, пригревшиеся на зиму в нашем цирке. Весёлые клоуны и медведь, игравший на гармошке, воздушные гимнасты и факир в большом красном тюрбане. Всё как всегда. Но вот на арене – лошади. Я насчитала восемь гнедых и четыре рыже-чалых жеребца. Артисты – мастера джигитовки, выделывали такие кульбиты, что и не снились воздушным гимнастам. Я смотрела на это действо открыв рот. Номер окончен. Лошади строятся и делают поклон. И вдруг, на арену выехала девушка в длинном блестящем платье, на светлой лошади. Заиграли вальс и лошадь начала танцевать. Жеребцы разделились на пары и, построившись по кругу, тоже закружились в вальсе.
  - Господи, это же наша Изька! – Мама схватила меня за руку и куда-то потащила.
  В кабинете директора цирка было сильно накурено. Мама строго что-то ему говорила, а он тоже строго ей отвечал. Потом приехали два милиционера, и мы пошли за кулисы.
  Представление давно закончилось, и в полутёмном проходе я угадывала то сложенный реквизит, то клетки с мелкими животными.  На конюшне было тихо. Конюхи, молча ухаживали за лошадьми, а те хрумтели овсом и сеном.
  - Вот, это Миронов, главный в шапито «Садко». Это они привезли джигитов!
  Высокий худой человек наливал воду в поилку гнедого. Он посмотрел на нас, исподлобья, его кепка была надета козырьком назад.
  - Чего изволите, товарищ директор, на ночь глядя?
  - Да вот опять к вашему «Садко» претензии. Женщина опознала в буланой свою лошадь. То у вас пудель ворованный, то вот буланка…
  - Нет, нет и нет! С буланой всё по честному! Мы её на конезаводе в Отрадном купили, через агента. Все документы в порядке.
  - В Отрадном? – переспросила мама.
  - Да. Мы такую масть лет пять искали. Ножки слабоваты, но смышлёная оказалась, танцует просто загляденье!
  - Где она? – Почти выкрикнула я.
  - Вон, в пятом стойле. Маша сама её кормит и чистит. Она… - Но я уже бежала в указанном направлении и, оттолкнув девушку в синем комбинезоне, повисла на шее у Белки.
  - Белочка, маленькая моя, ты нашлась… - Всхлипывала я,  в знакомую гриву.
  Когда подбежала мама, Белка негромко заржала и уткнулась мордой в мамины руки.
 
  Белка вернулась домой только через месяц. Пока разбирались с милицией и документами, шапито «Садко» поехал дальше. Белка осталась в ростовском цирке на постой. Приехал дед и самолично за ней ухаживал. Ночевал там же, домой прибегал, только если мама его подменяла.
  - Тоже мне, имя придумали – Буля. Какая она Буля, она Изабелла. Разве не видно! – Дед ворчал, а   Белка по старой привычке обнюхивала его карманы – где её любимая горбушка?
  Когда Изабелла, накрытая красивой попоной – подарок наездницы Маши – вышла из фургона, сбежалось всё село.
  - И, правда, Белла! – Это Степан Михайлович, растолкал народ и обнял лошадь. – То-то Ромка обрадуется! Ему без тебя в ночном скучновастенько было.
  - Погоди, Михалыч, обниматься. Проводи-ка нас… - Дед заговорщицки ему подмигнул, потянув Белку в конюшню.
 
  - Когда Белка умерла, пережив и деда и бабушку, мы похоронили её у Свечного кургана. Недалеко от погоста, где лежал её любимый хозяин. Он просил, чтоб рядом с ним похоронили, да власти не разрешили.  Мама до последнего ходила к ней на могилу.
  - Но почему Изабелла, что это значит?
  - Эх ты! Забыла? – Мама легонько дёрнула меня за косу. – Я же тебе рассказывала, что эта редкая масть, что была у Белки, называется изабелла.
  - Но почему изабелла?
  Мама вздохнула, встала и вышла из спальни.
  - Иди сюда, девичья память! – Крикнула она из кабинета. – Вот нашла.
  Я взяла книжку и прочитала: «Интересный факт об одной из масти лошади: Королева Изабелла, которая правила Испанией в 1491 году, сказала, что не будет снимать свою одежду до тех пор, пока испанские войска не завоюют Гренаду.
  Завоевание продолжалось более двух месяцев, и за это время, одежда королевы была изрядно потрепана и стала грязно белой с черными пятнами, которая напоминает сегодняшнюю буланую масть, и именно от Изабеллы пошло название новой масти лошади, так как буланая переводится как Изабель».


 
 

© Copyright: Ольга Шлыкова, 2012

Регистрационный номер №0075779

от 10 сентября 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0075779 выдан для произведения:

Когда умерла бабушка, мама привезла с дачи её портрет. Бабушке было лет двадцать, когда влюблённый в неё художник, написал его. Юная Ариадна стояла в лёгком розовом платьице и соломенной шляпке, положив руку на шею лошади необыкновенной масти. Я всегда считала, что художник просто выдумал этот цвет – нежно кремовый. Казалось, это лучи утреннего солнца слегка позолотили тонконогую лошадку.

Картину отдали в реставрацию, и я забыла о ней. Но однажды, я услышала, что мама с кем-то разговаривает в своей спальне. В приоткрытую дверь было видно, что она сидит на постели и смотрит на стену. Я постучала, мама кивнула, что можно зайти. На стене висел бабушкин портрет, очень посвежевший после реставрации, и в новой раме.

- Стёрли с него вековую пыль. - Улыбнулась мама. – Твоя бабушка не расставалась с ним никогда. Даже в поездки брала с собой. Вот попросила у неё прощения, что сменила раму и отреставрировала.

- Она так любила эту картину?

- Это была память об её любимой Изабелле.

- Так звали лошадь?

- Да. Она появилась у нас на даче случайно. Мой дед привёз её  из конезавода жеребёнком. Там её чуть было не пустили под нож. Отбраковали, за слабые ноги. Дед выкупил Изабеллу и заплатил, за то, чтобы пожила при матери хотя бы до трёх месяцев. А потом иногда возил в гости. Говорил – чтобы Берта, мать Белки, не беспокоила, где её дитя. Он подарил кобылку маме, и та выходила её. Когда родилась я, мы с Изабеллой росли вместе. Я звала её Белка, дед – Бэлла, мама – Изька. Она отзывалась на все три имени. Умница наша.

Её однажды украли, в ночном. Престранная была история.

- Она нашлась?

- Да, спустя полтора года. Еле вернули. Ведь она была без клейма, пожалели, не стали ставить. Да и понадеялись, что масть редкая, узнаем если что.

- Почему редкая?

- Ты разве не видишь, какая она?

- Я думала белая, а на картине краска потемнела…

- Нет, она такая и была. Её назвали Изабелла, именно за масть.

 

- Последние ночки догуливаешь, Белла, скоро уже заморозки, да и трава пожухнет. – Дед похлопал Белку по крупу и отпустил.

Белка отошла недалеко, и всё время поглядывала на нас. А мы развели костерок, вскипятили воду, в старом дедовом котелке, и заварили листьев смородины. Аромат пошёл сказочный. А уж когда стали пить этот чудный чаёк вприкуску с карамельками, лично на меня снизошло блаженство.

Дед раскладывал нехитрое угощенье, припасённое бабушкой – буханку ржаного хлеба, сало, несколько огурцов, да зелёный лук, когда пришли соседи – дядя Степан с внуком Сенькой. Их гнедой Ромка, ещё издали заржал, почуяв Белку.  Ромка вообще-то был не Ромка, а Рамсес. Его тоже выкупили на конезаводе, когда перестал призы брать на скачках. Как говорил дед – дыхалка подвела. И теперь два пенсионера-коневода, пасли своих лошадок – отводили душу разговорами в ночном.

- Ты, Степан, молодец! – Всегда говорил дед. – У них он план всегда план.  А Ромка конь хороший, шагом и до Ростова дойдёт. Не давай Сеньке его гонять, и лет пяток ещё протянет.

Дядя Степан хмыкал в усы, осушал стопарик самогонки, припрятанной дедом от бабушки, вскрякивал, передёргивал плечами, и понюхав горбушку хлеба, отвечал:

- Что пяток, Ромка и десяток проживёт, при таком-то уходе.

Мы с Сенькой всегда быстро засыпали, под дедовы неторопливые разговоры. И не слышали, как нас уносили в шалаш, завернув в тулупы.

Будил всех на рассвете Черкаш, отпущенный бабушкой с цепи. Он садился возле шалаша и тихонько поскуливал, пока не просыпался дед, и поднимаясь обзывал его шельмой. Рядом с Черкашем всегда стояла Белка и заглядывала в шалаш.

В то утро, Черкаш разлаялся на всю округу. Дед подскочил, как ужаленный и, ударившись головой о крепкие ветки шалаша, выругался.

- Да что ж ты брешешь в такую рань!  

 Он на четвереньках выбрался наружу и вдруг заголосил:

- Стёпа, Михалыч, вылазь скорей! Твоего Ромку кто-то к раките привязал и морду, морду мешком запутал. Как задохнётся! А где ж наша-то? Степан наша-то, Изабелла пропала!

Я впервые услышала, чтобы дед назвал Белку полным именем. И высунулась из шалаша посмотреть, что же случилось. Белки и, правда, нигде не было видно. Черкаш прыгал вокруг деда и лаял не переставая. Возле Ромки уже суетился Степан Михалыч, развязывая мешок.

- Вот нехристи, они чего-то ему подсыпали, и он спит, как убитый. Даром не завалился! Иваныч, а Белла, Белла то где? – причитал Сёмкин дед. А мы с Сёмкой, спросонья ничего не понимали.

Вечером вернулся из района дед. Он сидел на табуретке возле двери, в пиджаке с орденами и папиной летней шляпе, почему-то с кнутом в руке, и молчал. Бабушка стояла над ним и тоже молчала.

- Вот, Егоровна, Ромсеса на телеге домой доставили. К обеду очухался. Ветеринар с конезавода укол ему поставил. Сказал на воздух надо. Они опять в ночное пойдут. А мы не пойдём. – Дед опустил голову и заплакал.

- Да, говори толком, Макар Иваныч! Что в милиции сказали?

- Ездили на место. Следов нет. Одна улика – мешок Рамсесов. В нём порошок какой-то нашли. Говорят, в цирке энтак тигров всяких усыпляют, если что сделать… - И дед заревел уже в голос. – Я то думал на Беллу цыгане позарились. Сперва в табор смотался. С вожаком битый час балякали. Богом клянётся – не брали. Знаю я, говорит, твою буланую, ноги слабые – не продашь.

- И что ж делать-то?

- А что делать – ждать. Капитан сказал, разошлёт ориентировку. Дед уткнулся в бабушкин передник и ещё долго всхлипывал, причитая:

- Вот, изверги, увели…

 

Скучнейшая зима в городе наконец-то закончилась. Я дождаться не могла, когда снова окажусь у бабушки с дедушкой. И почему-то была уверена, что стоит мне приехать, Белка сразу найдётся. Но каникулы пролетели, а Белки всё не было. Дед стал очень тихим. Он по привычке ходил со Степаном Михайловичем в ночное. Нас с Сёмкой не брали. А бабушка говорила:

- Не просись! Пусть наплачется вволю со Степаном то.

Мама приехала за мной в конце августа. Среди её вещей был необычный свёрток. Как завёрнутая в газету небольшая доска для пельменей.

- Вот мам, привезла отцу. Может легче ему станет.

- Зачем ты, Ариаднушка! Он же у Володи в кабинете…

- Я ему репродукцию Саврасовских «Грачей» купила – повисит пока.

Бабушка взяла мамин с Белкой потрет, и повесила в комнате, возле иконы.

- Пуще бы не загрустил!

Но дед даже обрадовался.

- Я хотел специально, к вам в Ростов ехать, на неё полюбоваться, а ты доня, сама догадалась привезти. Но я верну. Как Бэлла найдётся, сразу верну! Зачем картина, когда сама кобылка дома будет.

Мама и бабушка только покачали головами.

 

На зимние каникулы, мама повела меня на цирковое представление. В этот раз не было одной большой труппы. Выступали разные шапито со своими лучшими номерами, пригревшиеся на зиму в нашем цирке. Весёлые клоуны и медведь, игравший на гармошке, воздушные гимнасты и факир в большом красном тюрбане. Всё как всегда. Но вот на арене – лошади. Я насчитала восемь гнедых и четыре рыже-чалых жеребца. Артисты – мастера джигитовки, выделывали такие кульбиты, что и не снились воздушным гимнастам. Я смотрела на это действо открыв рот. Номер окончен. Лошади строятся и делают поклон. И вдруг, на арену выехала девушка в длинном блестящем платье, на светлой лошади. Заиграли вальс и лошадь начала танцевать. Жеребцы разделились на пары и, построившись по кругу, тоже закружились в вальсе.

- Господи, это же наша Изька! – Мама схватила меня за руку и куда-то потащила.

В кабинете директора цирка было сильно накурено. Мама строго что-то ему говорила, а он тоже строго ей отвечал. Потом приехали два милиционера, и мы пошли за кулисы.

Представление давно закончилось, и в полутёмном проходе я угадывала то сложенный реквизит, что клетки с мелкими животными.  На конюшне было тихо. Конюхи, молча ухаживали за лошадьми, а те хрумтели овсом и сеном.

- Вот, это Миронов, главный в шапито «Садко». Это они привезли джигитов!

Высокий худой человек наливал воду в поилку гнедого. Он посмотрел на нас, исподлобья, его кепка была надета козырьком назад.

- Чего изволите, товарищ директор, на ночь глядя?

- Да вот опять к вашему «Садко» претензии. Женщина опознала в буланой свою лошадь. То у вас пудель ворованный, то вот буланка…

- Нет, нет и нет! С буланой всё по честному! Мы её на конезаводе в Отрадном купили, через агента. Все документы в порядке.

- В Отрадном? – переспросила мама.

- Да. Мы такую масть лет пять искали. Ножки слабоваты, но смышлёная оказалась, танцует просто загляденье!

- Где она? – Почти выкрикнула я.

- Вон, в пятом стойле. Маша сама её кормит и чистит. Она… - Но я уже бежала в указанном направлении и, оттолкнув девушку в синем комбинезоне, повисла на шее у Белки.

- Белочка, маленькая моя, ты нашлась… - Всхлипывала я,  в знакомую гриву.

Когда подбежала мама, Белка негромко заржала и уткнулась мордой в мамины руки.

 

Белка вернулась домой только через месяц. Пока разбирались с милицией и документами, шапито «Садко» поехал дальше. Белка осталась в ростовском цирке на постой. Приехал дед и самолично за ней ухаживал. Ночевал там же, домой прибегал, только если мама его подменяла.

- Тоже мне, имя придумали – Буля. Какая она Буля, она Изабелла. Разве не видно! – Дед ворчал, а Белка по старой привычке обнюхивала его карманы – где её любимая горбушка?

Когда Изабелла, накрытая красивой попоной – подарок наездницы Маши – вышла из фургона, сбежалось всё село.

- И, правда, Белла! – Это Степан Михайлович, растолкал народ и обнял лошадь. – То-то Ромка обрадуется! Ему без тебя в ночном, скучновастенько было.

- Погоди, Михалыч, обниматься. Проводи-ка нас… - Дед заговорщицки ему подмигнул, потянув Белку в конюшню.

 

- Когда Белка умерла, пережив и деда и бабушку, мы похоронили её у Свечного кургана. Недалеко от погоста, где лежал её любимый хозяин. Он просил, чтоб рядом с ним похоронили, да власти не разрешили.  Мама до последнего ходила к ней на могилу.

- Но почему Изабелла, что это значит?

- Эх ты! Забыла? – Мама легонько дёрнула меня за косу. – Я же тебе рассказывала, что эта редкая масть, что была у Белки, называется изабелла.

- Но почему изабелла?

Мама вздохнула, встала и вышла из спальни.

- Иди сюда, девичья память! – Крикнула она из кабинета. – Вот нашла.

Я взяла книжку и прочитала: «Интересный факт об одной из масти лошади: Королева Изабелла, которая правила Испанией в 1491 году, сказала, что не будет снимать свою одежду до тех пор, пока испанские войска не завоюют Гренаду.

  Завоевание продолжалось более двух месяцев, и за это время, одежда королевы была изрядно потрепана и стала грязно белой с черными пятнами, которая напоминает сегодняшнюю буланую масть, и именно от Изабеллы пошло название новой масти лошади, так как буланая переводится как Изабель».

 

 

 

 

 

 

Рейтинг: +1 1631 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
103
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
99
98
91
89
88
86
86
85
80
78
77
76
74
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
65
64
63