Дед

12 февраля 2014 - Константин Журавков
Когда умирал мой дед, то его последним  словом было слово «мама». 
Бабушка говорила, что перед этим он, правда, смачно выругался и затих. Дед совсем не знал своей мамы, но помнил о ней всю жизнь. Плакал, когда вспоминал. Вспоминал, когда плакал от жизненной грусти и тоски. Звали её Зинаида. Она умерла, когда деду было два года. Рожала девятого ребенка – Ванечку - почти в поле, c «литовкой» в руках. В глухой деревне многие позавидовали Зинке: вот, мол, кошка рожает котят, и деньги за это гребет. Единственная в деревне повитуха будто нарочно сделал все не так: Зинаида истекла кровью и умерла. Умер и ребеночек. Рассказывали, что когда она лежала «на досках»,  двухлетний Митька, мой дед, ничего не понимая и ни о чем не догадываясь подходил к холодной и бледной маме, обнимал шею и сопливо звал: «Мамка, мамочка». Не плакал, а настойчиво будил и будил…
 В 1944-ом, в Румынии, в районе села Захарны, убили дедова отца. Дед вместе с младшей сестрой Катей были отданы в один из детских домов района. Жизнь там, со слов самого деда была далеко непряничной. Директором был какой-то старый революционер-еврей, не гнушавшийся откровенного садизма над бедными сиротами. В подробности дед не вдавался. Да я и не допытывался. Одно сказал: зубы выбивал «малолеткам» нещадно. Надо сказать, и дети тогда не паиньками сопливыми росли: суровые и холодные будни  послевоенной голодухи совсем превратили детей в зверят. Хулиганили и «взрослели». Взросление их проходило по-иному пути: махру Митька закурил в 9 лет, самогон  попробовал  в 12. В том же возрасте «наколол» на запястье восходящее солнце с лучами – символ мечтаний о грядущей свободе. Послевоенный детдом недалеко ушел от концентрационного лагеря. Порядки там царили недетские. И без того раненное сердце огрубело и очерствело. 
Всю жизнь дед работал в шахте: заработал коленный бурсит и хронический алкоголизм. Не буду рассказывать, как пьют шахтеры? Но во времена деда, шахтеры пили пуще и страшнее.  Безопасности как таковой не было. Люди шли в шахту как в боевую атаку. Пьяным дед был неузнаваем. С хриплым рыком а-ля Высоцкий, с пеной у рта, в белой майке – алкоголичке, дед часто хватался за нож или топор. Бедная бабушка бегала по соседям и кустам, прячась от бешеного Митьки. «Бабка! – рычал Митька, - Су-ка! Убью». Вся Камышанская улица длиною в 200 домов эхом дедовского рыка отзывалась  соседним улицам и переулкам.
А трезвым дед был покладист, трудолюбив, неуёмен в чтении книг. Таким я его и запомнил. 
Мороз. Печь на кухне шумит. Паровой бак с водой наверху ежеминутно булькает и урчит. Тепло и уютно. Я разбиваю горячие камни и кидаю в красное, жаркое отверстие уголь. Цвыркаю чай с «барбарисками» и смотрю как дед перелистывая страницу утробно кряхтит, кашляется и снова затягивает дымом свернутую в газетенку вонючую махру. Дед читает Фадеева «Молодая гвардия». Читал он её в пятый раз. Когда он умер, согнутый уголок на 350-ой странице книги стал маленьким следом памяти, который оставил о себе дед. Смерть пришла к нему на сорок восьмой главе, где Олег Кошевой прощался со своей родней перед самым арестом. 
Я открываю чемодан со старыми фотографиями и рассматриваю желтоватые бумажные прямоугольники и квадратики
-Де…А это ты? – я показываю на лихого парня в тельняшке и шахтерской каске, похожей на кепку. Дед утвердительно кивнул и стал объяснять, что такая каска выполняла больше функцию держателя фонаря, чем защитную и что спецодежды как таковой не выдавали, а спускались многие в том, в чем приходили.
- И не мылись даже? – спросил я.
- Не мылись. Как черти с белыми глазами и зубами шли домой, пугая собак. – дед засмеялся и добавил: - По улице Горняцкая. Её так из-за этого и назвали, что по ней шахтеры с работы возвращались.
Дед улыбался.
- А тяжело было? – спросил я и уточнил: - В шахте-то, под землей.
- Конечно, Коть…
-Расскажи – попросил я и подсел к деду ближе. От резкого запаха табака-самосада сперло дыхание и выдернуло из глаз слезу. – Ну расскажи, де.. – снова просил я.
Дед задумался, опустил книгу на колени, предварительно загнув уголок страницы. И молчал. 
Я смотрел на него и ждал, что он сейчас начнет говорить о своих шахтерских буднях, но дед только глубоко вздохнул  и сказал: «Всяко было, Коть». Выдержав паузу добавил: «Всяко…тяжело было, потому что техники нормальной не было. Мы пацанами до сих пор довоенными «отбойниками» уголь рубили», хотя к тому времени все шахты планово снабжались мощными проходческими комбайнами. Планку угледобычи начальники поднимали, а как достигать результатов – это уж, хлопцы, будьте добры. План вынь и положи. У нас от этого авария за аварией. Да ладно бы метан…В 1950-ом, на «семерке»,  урод какой-то закурил и бросил окурок, вспыхнуло разом…45 горняков живьем…» Дед облизнул газетный квадратик и стал закручивать цигарку. Я слушал его легочный свист, и было чувство, что внутри деда поселился какой-то музыкант, играющий на свирели.
- Сгорели? – спросил я.
Дед утвердительно кивнул: «Ага. Почти все 20-летние. Совсем мальчишки…Я тогда еще, Коть, не работал. При мне похожий случай на «Кировке» был» - дед чиркнул спичкой и его маленькое пламя было в тему. Стало не по себе. Я «вживую» представил этот страшный пожар и передернулся. Дед продолжал: «Что-то заискрилось…а потом пожар. Наша смена уже на поверхность вышла. Оставалась бригада Иванченко. 19 человек живьем…Их на «десятом» в один ряд всех положили». В клубах табачного дыма я не видел лица деда, но мне почему-то показалось, что он немного всплакнул. Потом дед, войдя в раж, рассказал историю своего второго рождения. Дело было уже в застойные семидесятые, техника была на уровне, чтобы давать на-гора тысячи тысяч тонн угля. И вот в одну из будничных смен на его голову обрушилась пульпа. Дед говорил, что пульпа – это угольный пласт толщиной в несколько десятков метров, который должен оставаться нетронутым  над головой проходчиков. Этот пласт недостаточно крепкий, почти как глина «висит»  дамокловым мечом над головами горняков. И кто-то из «мастеров» дал указание «подработать» часть пульпы для недостающей тонны угля, чтобы выйти на ежеквартальную премию за выполнение плана. Пульпу подрезали настолько, что она обрушилась, погребя под собой нескольких шахтеров. В их числе был и мой дед. Что он чувствовал и о чем думал – дед не говорил. Матерился только, виня безмозглое руководство в погоне за репутацией образцового участка. Откопали, слава Богу. Спирт в глотку залили – тем и успокоили. Кадык деда от волнения помянутого ходил ходуном. Я слышал как скрипела его вставная челюсть пластиковыми, ненастоящими зубами. Было неудобно за поднятую тему, и я поспешил сменить фотографию и отвлечь деда чем-нибудь веселым и жизнерадостным. 
Мелькали новые фотографии, веселые лица. Дед сидел хмурый и думал о чем-то своем. Курил. Я закрыл чемодан и стал подкидывать уголь в печку, понимая какой иногда ценой он приходит в наши дома.
А однажды – не знаю почему – дед рассказал мне страшную историю своей юношеской любви. Мы сидели в летней кухни, дед варил в огромной кастрюле «говяжьи» кости. Помешивая варево, он периодически закуривал вонючую цигарку. И тут он заговорил.
Он рассказал историю почти полувековой давности. Был он молод, холост, только устраивался в городе после ремесленного училища, как водится, жил в общежитии. И влюбилась в него одна девушка. Был дед кудрявый и жилистый, глаза голубые. В шахту устраивался. Влюбилась девица без памяти и бегала за ним по пятам. Дед сторонился её, а потом ответил взаимностью и еще больше приклеил к себе. Год жили вместе, а потом дед ушел в «свободное плавание». Она не вынеся этого, повесилась на шнуре от утюга. Дед про это рассказывал спокойно, но только не помню, зачем и по какому поводу. Поразило его спокойствие, и едва уловимая улыбка. До сих пор не пойму…
Кошки и собаки любили деда по-особенному. Кошки жались к его ногам и задирали хвосты, злой кабель Жулик, при виде хозяина, страдальчески скулил и приспускался на четырех лапах, будто в поклоне. Дед любил животных, но вот только одно, оставшееся в памяти, говорило об обратном. Все-таки дед был жесток. И это все результат его жестокого детства, не знавшего сытости и тепла.  Почти  каждый год, аккурат к весне, кошка-долгожительница Муська котилась котятами, - и дед хладнокровно, завернув в тряпку, выкидывал пищащий, живой  сверток в быстротечный Камышанский лог. Болел ли он за них душой – неизвестно?
Но когда по телевизору показывали «детдомовских» - дед плакал. Плакал, потому что вспоминал свое детство. И тогда его жестокость улетучивалась. Передо мною в такие секунды сидел шестидесятилетний ребенок.
Дед  на следующий день надумал лепить пельмени. Приближался Новый год. Он был в синей, клетчатой рубахе с длинным рукавом, необыкновенно весел и бодр. Шутил. Смотрел по телевизору мультики и смеялся. Вечером я собирался уезжать домой. Обернулся, чтобы пожать ему руку и увидел другого деда – грустного и жалостливого. По всему было видно, что он не хотел, чтобы я уезжал. В руках он держал «кирпичик» Фадеева.
«Ну, - сказал я, - теперь уже до следующего года…». Дед улыбнулся.
В ту ночь я ворочался и спал урывками. Снился пожар, шахтеры…огород, я вырываю морковку из грядок и. перевернув, втыкаю обратно. 
А в четыре часа утра позвонила бабушкина соседка - тетя Ира и сказала, что деда Митя умер. 

© Copyright: Константин Журавков, 2014

Регистрационный номер №0189915

от 12 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0189915 выдан для произведения:
Когда умирал мой дед, то его последним  словом было слово «мама». 
Бабушка говорила, что перед этим он, правда, смачно выругался и затих. Дед совсем не знал своей мамы, но помнил о ней всю жизнь. Плакал, когда вспоминал. Вспоминал, когда плакал от жизненной грусти и тоски. Звали её Зинаида. Она умерла, когда деду было два года. Рожала девятого ребенка – Ванечку - почти в поле, c «литовкой» в руках. В глухой деревне многие позавидовали Зинке: вот, мол, кошка рожает котят, и деньги за это гребет. Единственная в деревне повитуха будто нарочно сделал все не так: Зинаида истекла кровью и умерла. Умер и ребеночек. Рассказывали, что когда она лежала «на досках»,  двухлетний Митька, мой дед, ничего не понимая и ни о чем не догадываясь подходил к холодной и бледной маме, обнимал шею и сопливо звал: «Мамка, мамочка». Не плакал, а настойчиво будил и будил…
 В 1944-ом, в Румынии, в районе села Захарны, убили дедова отца. Дед вместе с младшей сестрой Катей были отданы в один из детских домов района. Жизнь там, со слов самого деда была далеко непряничной. Директором был какой-то старый революционер-еврей, не гнушавшийся откровенного садизма над бедными сиротами. В подробности дед не вдавался. Да я и не допытывался. Одно сказал: зубы выбивал «малолеткам» нещадно. Надо сказать, и дети тогда не паиньками сопливыми росли: суровые и холодные будни  послевоенной голодухи совсем превратили детей в зверят. Хулиганили и «взрослели». Взросление их проходило по-иному пути: махру Митька закурил в 9 лет, самогон  попробовал  в 12. В том же возрасте «наколол» на запястье восходящее солнце с лучами – символ мечтаний о грядущей свободе. Послевоенный детдом недалеко ушел от концентрационного лагеря. Порядки там царили недетские. И без того раненное сердце огрубело и очерствело. 
Всю жизнь дед работал в шахте: заработал коленный бурсит и хронический алкоголизм. Не буду рассказывать, как пьют шахтеры? Но во времена деда, шахтеры пили пуще и страшнее.  Безопасности как таковой не было. Люди шли в шахту как в боевую атаку. Пьяным дед был неузнаваем. С хриплым рыком а-ля Высоцкий, с пеной у рта, в белой майке – алкоголичке, дед часто хватался за нож или топор. Бедная бабушка бегала по соседям и кустам, прячась от бешеного Митьки. «Бабка! – рычал Митька, - Су-ка! Убью». Вся Камышанская улица длиною в 200 домов эхом дедовского рыка отзывалась  соседним улицам и переулкам.
А трезвым дед был покладист, трудолюбив, неуёмен в чтении книг. Таким я его и запомнил. 
Мороз. Печь на кухне шумит. Паровой бак с водой наверху ежеминутно булькает и урчит. Тепло и уютно. Я разбиваю горячие камни и кидаю в красное, жаркое отверстие уголь. Цвыркаю чай с «барбарисками» и смотрю как дед перелистывая страницу утробно кряхтит, кашляется и снова затягивает дымом свернутую в газетенку вонючую махру. Дед читает Фадеева «Молодая гвардия». Читал он её в пятый раз. Когда он умер, согнутый уголок на 350-ой странице книги стал маленьким следом памяти, который оставил о себе дед. Смерть пришла к нему на сорок восьмой главе, где Олег Кошевой прощался со своей родней перед самым арестом. 
Я открываю чемодан со старыми фотографиями и рассматриваю желтоватые бумажные прямоугольники и квадратики
-Де…А это ты? – я показываю на лихого парня в тельняшке и шахтерской каске, похожей на кепку. Дед утвердительно кивнул и стал объяснять, что такая каска выполняла больше функцию держателя фонаря, чем защитную и что спецодежды как таковой не выдавали, а спускались многие в том, в чем приходили.
- И не мылись даже? – спросил я.
- Не мылись. Как черти с белыми глазами и зубами шли домой, пугая собак. – дед засмеялся и добавил: - По улице Горняцкая. Её так из-за этого и назвали, что по ней шахтеры с работы возвращались.
Дед улыбался.
- А тяжело было? – спросил я и уточнил: - В шахте-то, под землей.
- Конечно, Коть…
-Расскажи – попросил я и подсел к деду ближе. От резкого запаха табака-самосада сперло дыхание и выдернуло из глаз слезу. – Ну расскажи, де.. – снова просил я.
Дед задумался, опустил книгу на колени, предварительно загнув уголок страницы. И молчал. 
Я смотрел на него и ждал, что он сейчас начнет говорить о своих шахтерских буднях, но дед только глубоко вздохнул  и сказал: «Всяко было, Коть». Выдержав паузу добавил: «Всяко…тяжело было, потому что техники нормальной не было. Мы пацанами до сих пор довоенными «отбойниками» уголь рубили», хотя к тому времени все шахты планово снабжались мощными проходческими комбайнами. Планку угледобычи начальники поднимали, а как достигать результатов – это уж, хлопцы, будьте добры. План вынь и положи. У нас от этого авария за аварией. Да ладно бы метан…В 1950-ом, на «семерке»,  урод какой-то закурил и бросил окурок, вспыхнуло разом…45 горняков живьем…» Дед облизнул газетный квадратик и стал закручивать цигарку. Я слушал его легочный свист, и было чувство, что внутри деда поселился какой-то музыкант, играющий на свирели.
- Сгорели? – спросил я.
Дед утвердительно кивнул: «Ага. Почти все 20-летние. Совсем мальчишки…Я тогда еще, Коть, не работал. При мне похожий случай на «Кировке» был» - дед чиркнул спичкой и его маленькое пламя было в тему. Стало не по себе. Я «вживую» представил этот страшный пожар и передернулся. Дед продолжал: «Что-то заискрилось…а потом пожар. Наша смена уже на поверхность вышла. Оставалась бригада Иванченко. 19 человек живьем…Их на «десятом» в один ряд всех положили». В клубах табачного дыма я не видел лица деда, но мне почему-то показалось, что он немного всплакнул. Потом дед, войдя в раж, рассказал историю своего второго рождения. Дело было уже в застойные семидесятые, техника была на уровне, чтобы давать на-гора тысячи тысяч тонн угля. И вот в одну из будничных смен на его голову обрушилась пульпа. Дед говорил, что пульпа – это угольный пласт толщиной в несколько десятков метров, который должен оставаться нетронутым  над головой проходчиков. Этот пласт недостаточно крепкий, почти как глина «висит»  дамокловым мечом над головами горняков. И кто-то из «мастеров» дал указание «подработать» часть пульпы для недостающей тонны угля, чтобы выйти на ежеквартальную премию за выполнение плана. Пульпу подрезали настолько, что она обрушилась, погребя под собой нескольких шахтеров. В их числе был и мой дед. Что он чувствовал и о чем думал – дед не говорил. Матерился только, виня безмозглое руководство в погоне за репутацией образцового участка. Откопали, слава Богу. Спирт в глотку залили – тем и успокоили. Кадык деда от волнения помянутого ходил ходуном. Я слышал как скрипела его вставная челюсть пластиковыми, ненастоящими зубами. Было неудобно за поднятую тему, и я поспешил сменить фотографию и отвлечь деда чем-нибудь веселым и жизнерадостным. 
Мелькали новые фотографии, веселые лица. Дед сидел хмурый и думал о чем-то своем. Курил. Я закрыл чемодан и стал подкидывать уголь в печку, понимая какой иногда ценой он приходит в наши дома.
А однажды – не знаю почему – дед рассказал мне страшную историю своей юношеской любви. Мы сидели в летней кухни, дед варил в огромной кастрюле «говяжьи» кости. Помешивая варево, он периодически закуривал вонючую цигарку. И тут он заговорил.
Он рассказал историю почти полувековой давности. Был он молод, холост, только устраивался в городе после ремесленного училища, как водится, жил в общежитии. И влюбилась в него одна девушка. Был дед кудрявый и жилистый, глаза голубые. В шахту устраивался. Влюбилась девица без памяти и бегала за ним по пятам. Дед сторонился её, а потом ответил взаимностью и еще больше приклеил к себе. Год жили вместе, а потом дед ушел в «свободное плавание». Она не вынеся этого, повесилась на шнуре от утюга. Дед про это рассказывал спокойно, но только не помню, зачем и по какому поводу. Поразило его спокойствие, и едва уловимая улыбка. До сих пор не пойму…
Кошки и собаки любили деда по-особенному. Кошки жались к его ногам и задирали хвосты, злой кабель Жулик, при виде хозяина, страдальчески скулил и приспускался на четырех лапах, будто в поклоне. Дед любил животных, но вот только одно, оставшееся в памяти, говорило об обратном. Все-таки дед был жесток. И это все результат его жестокого детства, не знавшего сытости и тепла.  Почти  каждый год, аккурат к весне, кошка-долгожительница Муська котилась котятами, - и дед хладнокровно, завернув в тряпку, выкидывал пищащий, живой  сверток в быстротечный Камышанский лог. Болел ли он за них душой – неизвестно?
Но когда по телевизору показывали «детдомовских» - дед плакал. Плакал, потому что вспоминал свое детство. И тогда его жестокость улетучивалась. Передо мною в такие секунды сидел шестидесятилетний ребенок.
Дед  на следующий день надумал лепить пельмени. Приближался Новый год. Он был в синей, клетчатой рубахе с длинным рукавом, необыкновенно весел и бодр. Шутил. Смотрел по телевизору мультики и смеялся. Вечером я собирался уезжать домой. Обернулся, чтобы пожать ему руку и увидел другого деда – грустного и жалостливого. По всему было видно, что он не хотел, чтобы я уезжал. В руках он держал «кирпичик» Фадеева.
«Ну, - сказал я, - теперь уже до следующего года…». Дед улыбнулся.
В ту ночь я ворочался и спал урывками. Снился пожар, шахтеры…огород, я вырываю морковку из грядок и. перевернув, втыкаю обратно. 
А в четыре часа утра позвонила бабушкина соседка - тетя Ира и сказала, что деда Митя умер. 

Рейтинг: +1 182 просмотра
Комментарии (3)
Виктория Бортникова # 12 февраля 2014 в 13:08 0
Очень грустно, заставляет задуматься о жизни и родственным отношениям. Простите за назойливость, и позвольте Вам сообщить о двух малозначительных опечатках.
"А однажды – не знаю почему – дед рассказал мне страшную историю своей юношеской любви. Мы сидели в летней кухни", тут окончание в слове "кухни" Вы наверное недоглядели и написали немного неправильно.
"В ту ночь я ворочался и спал урывками. Снился пожар, шахтеры…огород, я вырываю морковку из грядок и. перевернув, втыкаю обратно", заметьте, после "и" стоит точка.
Спасибо Вам большое за столь замечательный, в какой-то степени поучительный (по крайней мере для меня) текст. Всего Вам хорошего, с наилучшими пожеланиями.
Константин Журавков # 12 февраля 2014 в 13:38 0
Большое спасибо, Вика (уж позвольте так обратиться!). Ценю Ваши замечания, заглядывайте в гости!
Виктория Бортникова # 12 февраля 2014 в 15:32 0
Обязательно загляну.
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
98
96
93
91
90
86
86
82
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
63
63
61
58
58
56
54