Дядя

12 февраля 2014 - Константин Журавков
Среда. Вьюжный февраль. Вечер. Брат лег спать с мамой. Папа на шахте, в ночную смену. 
      Слонявшись до этого по пустой комнате, взял стопку своих любимых журналов «Мурзилка» и начал читать любимый свой рассказ про приключения Васи Куролесова. Сидел на первом этаже двухэтажной кровати, читал в тишине и слушал завывания февральского ветра. Помню, что было нестерпимо грустно и одиноко. Все спят. И я один. И мне, десятилетнему, было непонятно – отчего так грустно? Может оттого, что завтра с утра снова идти в ненавистную «музыкалку» на урок сольфеджио, а послезавтра к строгому и страшному НФГ (так звали мы нашего уважаемого учителя музыки Николая Федоровича Григорьева) на «баян». И, скорее всего, схлопочу снова «единицу» или, что еще хуже, привычный вердикт в дневник «не готов к уроку». Один раз я уже выдергивал страницы, переправлял «единицу» на «четверку», даже сжигал дневник, другой раз прятал его в почтовый ящик. Все узнавалось – и за все доставалось. 
      Каждый вторник и каждую пятницу – урок баяна у НФГ. Эти уроки сродни испытанию на прочность. Для меня, десятилетнего, подобное испытание вызывало отвращение не только к безвинному баяну, но и ко всему музыкальному и прекрасному. Но зато - какое облегчение после уроков, когда распаренный от жара музыки баяна и волнения, возвращаешься домой с чувством исполненного долга. Напрочь забываешь о баяне. До следующего вторника еще пропасть времени! Можно читать свободно детектив «Каскадер из Сингапура», поиграть в приставку, сходить с Женькой Клеменко на хоккей – вообщем расслабиться, максимум до воскресенья. А воскресным утром снова окрик мамы: «Так, делать музыку!». Ждешь, пока брат Вадька подготовится к завтрашнему уроку, а уже после него берешь баян и начинаешь с гамм. И так каждую неделю. 
Грустно может оттого, что сгорела приставка «Денди» - и скучно, скучно в тот февральский вечер. Заняться нечем. 
      «Вот так жизнь и уходит», - думал, наверное, я, сидя за журналом «Мурзилка». Думал и клевал носом. Пора спать! Забираюсь между братом и мамой в неудобную ложбину и с трудом засыпаю…
     Сквозь сон слышу звонок в дверь. Наверное пришел папа… Снова засыпаю. Просыпаюсь. Слышу аханье мамы и чей-то незнакомый голос. Вдавливаюсь сильнее в подушку от страха. Что-то случилось? В заспанном мозгу разные мысли и предположения. Слышу имя «Дениска». Может, что-то с моим шестилетним двоюродным  братом? Боюсь… Но все равно сон побеждает. И я проваливаюсь.
    Утром в четверг, 24 февраля 1994 года, разбудил Вадька и сказал, что умер дядя Сережа. Мой любимый и по-настоящему родной дядя. Жизнерадостный и сильный, красивый и молодой. Вечно ездивший на мотоцикле «Днепр» и огромной машине «Урал», ушедший в ОМОН и носивший берет и крутые армейские боты на шнуровках. Умер… Умер… Неужели я теперь никогда не увижу его широкой улыбки и бородавчатых рук, пахнущих мотоциклами и улицой? Не дождусь его подарков в день рождения?
    С этими мыслями я медленно шагал в «музыкалку». Мне было вовсе не смешно, как прежде, от шуток молодого учителя сольфеджио. Я тупо смотрел в одну точку и не мог понять до конца, что произошло с моим дядей? Ведь такой молодой, ведь такой хороший. Думал – что будет дальше? Что будет с тетей Верой, его женой? С его сыном Дениской? Что будет с его родителями – моими бабушкой и дедушкой? Что будет теперь с моим папой? С нами со всеми? С целым миром? Я еще не догадывался о том, что и после ухода любимых, дорогих людей, мир остается. И все остальное вместе с этим миром остается и продолжает жить. Только об этом я узнал позже. 
   Февральская вьюга щипала лицо и выдавливала слезы.
   В школе я сказал, что у меня умер дядя. Мне казалось, что меня все жалеют и смотрят, будто на сиротинушку. Я говорил  это с такой интонацией и таким выражением лица, будто у меня умер вовсе не дядя. А умерло нечто и некто большое и важное! Где-то в глубине, на самом дне моего чистого детского сознания, я осознавал и чувствовал какую-то колоссальную утрату, слышал громкий шелест от перевернутой страницы жизни, после прочтения которой я точно знал, что такое смерть.
   Впервые смерть я ощутил тремя годами ранее, когда умерла моя прабабка Евдокия (в миру баба Дуся). Был июнь, едко пахло сиренью. Мы, семилетние несмышлёныши, еле сдерживали смех от громких причитаний бабулек возле гроба. Я понимал, что это некрасиво и грешно, но все равно хотелось укатываться от смеха. Когда хоронили – было не до смеху: бабу Дусю июньская жара изменила до неузнаваемости, перед нами лежало тело, которое с каждой секундой становилось все некрасивей и ужасней. Взрослые мужики погоняли: «Давайте  катафалк!», «Чего медлите - пора выносить!». Все это было так пугающе, что после того, я стал бояться покойников. Все время думал, что покойник в гробу обезображен как какое-то чудовище и в любое время может встать из гроба как Панночка из «Вия». Все это, вкупе с просмотренными фильмами ужасов о мертвецах («Вий», «Зловещие мертвецы», «Реаниматор» и другие) породило в моем мальчишеском мозгу не проходящую до сих пор фобию всего трупного и похоронного. Я думал, что если покойник лежит в гробу с закрытыми глазами, то он обязательно их откроет и протянет руки, а хуже того - вцепится в горло и выдавит глаза. Невообразимую жуть и дрожь испытывал я при виде похоронных процессий и красных крышек от гробов возле домов и подъездов. Если слышал знакомые аккорды похоронного марша Шопена, то мне непременно хотелось куда-нибудь спрятаться, заткнуть уши. Смерть моему детскому воображению представлялась в образе моей бабы Дуси, которая тянет руки ко всем, кого хочет забрать к себе.
    И вот теперь я думал: «Неужели такой сильный и смелый дядя Сережа смог сдаться на милость этой старухе Смерти?». Я весь день думал об этом и страшился наступления дня похорон. 
Весь день мы были дома с братом одни. Мама приехала лишь поздно вечером с тетей, прибывшей на похороны из Кемерово. Ночь накануне я провел неспокойно; вертелся и вспоминал моего дядю.
…по какому-то случаю, а может вовсе и без случая, дядя Сережа подарил мне с братом маленькие синие «складники»…
…он усаживает меня на бензобак синего «Днепра» - мы катаемся по поляне Камышанского лога, на заднем сиденье мой брат…
…он везет меня на «Иже» в люльке с оборудованной крышей. Я там сижу и представляю себя водителем автомобиля: кручу вымышленный руль и давлю на газ…
…захожу в гараж возле бабушкиного дома – дядя с испачканными мазутом, «солярой» или чем-нибудь еще другим, мотоциклетно-автомобильным, улыбается мне своей улыбкой, от которой видно верхние десны…Резко пахнет бензином.
- дядь Сереж, а почему во время войны не использовали бензин как оружие?
 Дядя улыбается ещё шире и говорит:
- Потому что другово хватало, и без бензина.  
    Заснул. Снится сон. Я захожу в дом, где мы жили с самого моего рождения, а потом жил и  мой дядя со своей семьей. Захожу в комнату – вижу гроб. Просыпаюсь со страхом, понимаю что утро, и знаю, что надо собираться и ехать на похороны. 
     Суббота. Яркая безветренная погода. Мы от центра пешком спускаемся с горки к бабушкиному дому. Я считаю шаги – и боюсь. Кого боюсь? Всех. Заплаканную бабушку, гроб, тетю Веру, Дениску, и больше всего гроб с дядей. Боюсь людей и покойников. Иду – и считаю шаги. Вот уже спускаемся на улицу Красный Лог, и с горы я вижу бабулин дом. Средь белизны снега и валящего дыма из трубы– красное пятнышко. Присматриваюсь – крышка гроба.
Нас встречает  на улице неузнаваемая, опухшая от слез, завернутая в шаль, бабушка. Обнимает, обдает меня запахом валерьянки и целует. Я чувствую соленость её губ на своих щеках.
- Деточки мои родненькие, одни вы у меня остались.
Вижу папу. Он в пуховике цвета растворенной «марганцовки» подходит и тихо говорит:
- Зайди в дом, посмотри.
Вот этого я и боялся. Захожу не в дом, где много народу, а в летнюю кухню. Там мужики греются, тайком попивают водочку и курят. Единственное место, где затопили печь. Рядом, тут же, на горящей плите в огромной кастрюле варится суп. На поминки. Мужики молчат. Кто-то выходит, покрякивая, кто-то, ухая с мороза, заходит. 
В доме по соседству, где жил мой покойный дядя с семьей, и где жил я первые свои пять лет жизни, женщины готовят поминальный обед. Там, рядом с ними, в грязной фуфайке и небрежном платке, будто сошедшая с ума, больше похожая на захожую алкашку, сидела безучастно тетя Вера – жена дяди. Что-то бормотала и пыталась помочь. Женщины отвлекали её посторонними разговорами и не давали в приготовлениях принимать важного участия. Привели шестилетнего брата Дениску. Похоже, он мало чего осознавал, игрался и звал меня бить огромные сосули, свисающие с крыш. 
Суета взрослых меня занимала мало. О трагических событиях я забыл вовсе, после того как дядя Миша отвез нас, детей, в дом к тете Вере, где жил свои последние дни мой дядя. Там мы играли в Dendy (хорошо помню, что это был причудливый бильярд «Lunar pool»), от души смеялись. Я отчетливо помню обстановку той комнаты: все разбросано, кругом вещи покойного дяди, незаправленная кровать с белыми простынями, еще хранящие запах хозяина. Я оглядываю комнату, и мне становится почему-то не по себе. Наверное, от каких-то энергетических волн незримого присутствия рядом с нами покойного дяди, раскиданные вещи которого невольно приближали к нему и напоминали о событии, собравших всех нас вместе.
Стрелки часов неумолимо приблизились к 13.00. У меня начинает болеть живот от давящего волнения. Нужно было ехать на похороны. 
Возле бабушки в ряд стояли три самосвала «КрАз 6510». Это дядины друзья, с его бывшей работы, приехали почтить память. И как почтили! КрАзы гудели сигналами в момент выноса гроба, в момент проезда траурного кортежа мимо автобазы, где долгое время работал после армии дядя,  - гудели и в момент опускания гроба в могилу. Гудели, будто истошным воем выли и плакали верные собаки, прощаясь  с внезапно ушедшим хозяином. 
Мурашки по коже и тогда и сейчас!
- Зайди, зайди, - говорит кто- то из взрослых.
-А какой он там? Страшный?
-Нет, нисколько, будто спит.- Это мой брат Дима, выйдя из страшного, холодного бабушкиного дома, пытается меня успокоить.
Через десять лет брат Дима тоже будет будто спать, «сгорев» от туберкулеза в мариинской зоне.
Народу тьма. Входят-выходят. Мужики кучкуются возле дома, курят и что-то говорят вполголоса.
Вынесли дядю Сережу. Я осмелился и подошел к его изголовью. «Действительно, будто спит», - думаю я. Его рот чуть приоткрыт – виден верхний ряд вставных железных коронок, прядь волос от ветра танцует и живет будто своей жизнью, - те же, но уже чуть пожелтевшие бородавчатые руки держат пластмассовое белое распятие. Тетя Вера, рыдая, кидается на гроб. Женщины всхлипывают, мужики покашливают и деловито обсуждают - кто будет брать, куда и как нести гроб.
Похоронили дядю Сережу за огромным курганом. Этот курган возник не случайно: закапывали глубокий шахтовый шурф и нагребли высоченный холм. Рядом с его свежой могилой – чистое поле. Там живет ветер – и белая пустота. Как – то особенно свистел ветер в том феврале. И теперь свистит. Тогда ветер свистел от пустоты. Теперь свистит от обилия венков. 
Ныне на том месте настоящий кладбищенский город для тех, кто умер, погиб в безумные девяностые.
Поминки прошли с размахом: два ящика водки, три огромных стола буквой «П», несколько потоков жаждущих помянуть друзей, знакомых, родственников. Входят-выходят. И снова заходят.
Мы, дети, в огороде играем в снежки. Солнце… И ощущение такое, что оно, это солнце, не такое. И все вокруг будто не такое. Теперь я знаю: все это не вечно. Не вечен снег, солнце, суббота, бабушкин дом, и даже курган, возле которого лежит один-одинешенек мой дядя. Не вечен  и я. Я смотрю в небо и застываю взглядом на безбрежной белой пустоте. «Ведь и я когда-нибудь стану чьим-то дядей, отцом. И может быть, умру молодым. А может быть, доживу до седин и буду кашлять как мой дед. А потом все равно умру. И меня так же вынесут и похоронят. И те, кто меня похоронит, сядут за стол и на мгновение забудут о моем существовании. Забудут, потому что будут голодные и уставшие. А когда наедятся – снова вспомнят. И так до тех пор, пока не опьянеют – и тогда вовсе забудут, для чего собрались, и для кого угасающая восковая свеча и потемневшая кутья».
После всего того смерть стала для меня огромным, ощутимым и неизведанным. Я понимал, что смерть неизбежна, но все же продолжал верить – и верю до сих пор – в обратимость смерти в жизнь, перерождение и жизнь после жизни. В те дни я чувствовал смерть носом. Смерть пахла валерьянкой, перегаром, крепким дедовским табаком и…булочками. Позже, когда прошли годы, и в редкие моменты бабуля пекла домашние булочки – от нахлынувшего в нос «фирменного» запаха я вспоминал тот день далекого февраля.
После похорон я стал часто видеть дядю. Во снах. Там он был здоров и красив, улыбался и чему – то поучал. А я, веря в реальность, радовался ещё пуще, - и охотно вступал с ним в диалог. А потом неожиданно просыпался. И всё…И сейчас, по прошествии почти двадцати лет, когда я перестал видеть дядю Сережу, - вспоминаю: в тех снах я чувствовал всем своим существом, что мой дядя ненастоящий. Я смотрел на него, улыбался, разговаривал. Но где-то там, в глубинах сознания, понимал: он фантом, он не такой, он исчезающий. Были сны - отчетливо помню - где я набирался храбрости спросить: «Ну как там, дядь Сереж? Как на том свете-то живется?». Дядя, оголяя верхнюю десну, улыбался еще шире, делал паузу и растягивал: «Хо-ро-шо». 

Я рос - и все реже видел сны с участием моего дяди. Иногда я его забывал и переставал вовсе общаться с его сыном, моим двоюродным братом Денисом, - но из сохранившихся фотографий я почти всегда, с успехом, вылавливал тоску по дяди Сережи, по его непрожитой жизни. И тогда грусть накатывалась на меня большим колесом и давила грудь. 
«Почему так рано уходят лучшие?» - не единожды и снова задавал я себе этот риторический вопрос. Сколько раз я представлял альтернативу той жизни, где дядя Сережа был бы жив. 
«Истинный Бог, был бы «шишкой». Вертелся, торговал бы, в люди большие бы выбился», - говорила, вздыхая бабушка.
             А я не хотел бы чтобы он был «шишкой». Я просто желал и хотел одного – его жизни в этом мире.          
             Задумчиво взял чистый лист… и машинально вывел:  
«Почему так фатально и дико,  Из всех лучших людей на Земле,так уходят кощунственно тихо                                                                                                         те, кто жил на Земле не как все»

© Copyright: Константин Журавков, 2014

Регистрационный номер №0189914

от 12 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0189914 выдан для произведения: Среда. Вьюжный февраль. Вечер. Брат лег спать с мамой. Папа на шахте, в ночную смену. 
      Слонявшись до этого по пустой комнате, взял стопку своих любимых журналов «Мурзилка» и начал читать любимый свой рассказ про приключения Васи Куролесова. Сидел на первом этаже двухэтажной кровати, читал в тишине и слушал завывания февральского ветра. Помню, что было нестерпимо грустно и одиноко. Все спят. И я один. И мне, десятилетнему, было непонятно – отчего так грустно? Может оттого, что завтра с утра снова идти в ненавистную «музыкалку» на урок сольфеджио, а послезавтра к строгому и страшному НФГ (так звали мы нашего уважаемого учителя музыки Николая Федоровича Григорьева) на «баян». И, скорее всего, схлопочу снова «единицу» или, что еще хуже, привычный вердикт в дневник «не готов к уроку». Один раз я уже выдергивал страницы, переправлял «единицу» на «четверку», даже сжигал дневник, другой раз прятал его в почтовый ящик. Все узнавалось – и за все доставалось. 
      Каждый вторник и каждую пятницу – урок баяна у НФГ. Эти уроки сродни испытанию на прочность. Для меня, десятилетнего, подобное испытание вызывало отвращение не только к безвинному баяну, но и ко всему музыкальному и прекрасному. Но зато - какое облегчение после уроков, когда распаренный от жара музыки баяна и волнения, возвращаешься домой с чувством исполненного долга. Напрочь забываешь о баяне. До следующего вторника еще пропасть времени! Можно читать свободно детектив «Каскадер из Сингапура», поиграть в приставку, сходить с Женькой Клеменко на хоккей – вообщем расслабиться, максимум до воскресенья. А воскресным утром снова окрик мамы: «Так, делать музыку!». Ждешь, пока брат Вадька подготовится к завтрашнему уроку, а уже после него берешь баян и начинаешь с гамм. И так каждую неделю. 
Грустно может оттого, что сгорела приставка «Денди» - и скучно, скучно в тот февральский вечер. Заняться нечем. 
      «Вот так жизнь и уходит», - думал, наверное, я, сидя за журналом «Мурзилка». Думал и клевал носом. Пора спать! Забираюсь между братом и мамой в неудобную ложбину и с трудом засыпаю…
     Сквозь сон слышу звонок в дверь. Наверное пришел папа… Снова засыпаю. Просыпаюсь. Слышу аханье мамы и чей-то незнакомый голос. Вдавливаюсь сильнее в подушку от страха. Что-то случилось? В заспанном мозгу разные мысли и предположения. Слышу имя «Дениска». Может, что-то с моим шестилетним двоюродным  братом? Боюсь… Но все равно сон побеждает. И я проваливаюсь.
    Утром в четверг, 24 февраля 1994 года, разбудил Вадька и сказал, что умер дядя Сережа. Мой любимый и по-настоящему родной дядя. Жизнерадостный и сильный, красивый и молодой. Вечно ездивший на мотоцикле «Днепр» и огромной машине «Урал», ушедший в ОМОН и носивший берет и крутые армейские боты на шнуровках. Умер… Умер… Неужели я теперь никогда не увижу его широкой улыбки и бородавчатых рук, пахнущих мотоциклами и улицой? Не дождусь его подарков в день рождения?
    С этими мыслями я медленно шагал в «музыкалку». Мне было вовсе не смешно, как прежде, от шуток молодого учителя сольфеджио. Я тупо смотрел в одну точку и не мог понять до конца, что произошло с моим дядей? Ведь такой молодой, ведь такой хороший. Думал – что будет дальше? Что будет с тетей Верой, его женой? С его сыном Дениской? Что будет с его родителями – моими бабушкой и дедушкой? Что будет теперь с моим папой? С нами со всеми? С целым миром? Я еще не догадывался о том, что и после ухода любимых, дорогих людей, мир остается. И все остальное вместе с этим миром остается и продолжает жить. Только об этом я узнал позже. 
   Февральская вьюга щипала лицо и выдавливала слезы.
   В школе я сказал, что у меня умер дядя. Мне казалось, что меня все жалеют и смотрят, будто на сиротинушку. Я говорил  это с такой интонацией и таким выражением лица, будто у меня умер вовсе не дядя. А умерло нечто и некто большое и важное! Где-то в глубине, на самом дне моего чистого детского сознания, я осознавал и чувствовал какую-то колоссальную утрату, слышал громкий шелест от перевернутой страницы жизни, после прочтения которой я точно знал, что такое смерть.
   Впервые смерть я ощутил тремя годами ранее, когда умерла моя прабабка Евдокия (в миру баба Дуся). Был июнь, едко пахло сиренью. Мы, семилетние несмышлёныши, еле сдерживали смех от громких причитаний бабулек возле гроба. Я понимал, что это некрасиво и грешно, но все равно хотелось укатываться от смеха. Когда хоронили – было не до смеху: бабу Дусю июньская жара изменила до неузнаваемости, перед нами лежало тело, которое с каждой секундой становилось все некрасивей и ужасней. Взрослые мужики погоняли: «Давайте  катафалк!», «Чего медлите - пора выносить!». Все это было так пугающе, что после того, я стал бояться покойников. Все время думал, что покойник в гробу обезображен как какое-то чудовище и в любое время может встать из гроба как Панночка из «Вия». Все это, вкупе с просмотренными фильмами ужасов о мертвецах («Вий», «Зловещие мертвецы», «Реаниматор» и другие) породило в моем мальчишеском мозгу не проходящую до сих пор фобию всего трупного и похоронного. Я думал, что если покойник лежит в гробу с закрытыми глазами, то он обязательно их откроет и протянет руки, а хуже того - вцепится в горло и выдавит глаза. Невообразимую жуть и дрожь испытывал я при виде похоронных процессий и красных крышек от гробов возле домов и подъездов. Если слышал знакомые аккорды похоронного марша Шопена, то мне непременно хотелось куда-нибудь спрятаться, заткнуть уши. Смерть моему детскому воображению представлялась в образе моей бабы Дуси, которая тянет руки ко всем, кого хочет забрать к себе.
    И вот теперь я думал: «Неужели такой сильный и смелый дядя Сережа смог сдаться на милость этой старухе Смерти?». Я весь день думал об этом и страшился наступления дня похорон. 
Весь день мы были дома с братом одни. Мама приехала лишь поздно вечером с тетей, прибывшей на похороны из Кемерово. Ночь накануне я провел неспокойно; вертелся и вспоминал моего дядю.
…по какому-то случаю, а может вовсе и без случая, дядя Сережа подарил мне с братом маленькие синие «складники»…
…он усаживает меня на бензобак синего «Днепра» - мы катаемся по поляне Камышанского лога, на заднем сиденье мой брат…
…он везет меня на «Иже» в люльке с оборудованной крышей. Я там сижу и представляю себя водителем автомобиля: кручу вымышленный руль и давлю на газ…
…захожу в гараж возле бабушкиного дома – дядя с испачканными мазутом, «солярой» или чем-нибудь еще другим, мотоциклетно-автомобильным, улыбается мне своей улыбкой, от которой видно верхние десны…Резко пахнет бензином.
- дядь Сереж, а почему во время войны не использовали бензин как оружие?
 Дядя улыбается ещё шире и говорит:
- Потому что другово хватало, и без бензина.  
    Заснул. Снится сон. Я захожу в дом, где мы жили с самого моего рождения, а потом жил и  мой дядя со своей семьей. Захожу в комнату – вижу гроб. Просыпаюсь со страхом, понимаю что утро, и знаю, что надо собираться и ехать на похороны. 
     Суббота. Яркая безветренная погода. Мы от центра пешком спускаемся с горки к бабушкиному дому. Я считаю шаги – и боюсь. Кого боюсь? Всех. Заплаканную бабушку, гроб, тетю Веру, Дениску, и больше всего гроб с дядей. Боюсь людей и покойников. Иду – и считаю шаги. Вот уже спускаемся на улицу Красный Лог, и с горы я вижу бабулин дом. Средь белизны снега и валящего дыма из трубы– красное пятнышко. Присматриваюсь – крышка гроба.
Нас встречает  на улице неузнаваемая, опухшая от слез, завернутая в шаль, бабушка. Обнимает, обдает меня запахом валерьянки и целует. Я чувствую соленость её губ на своих щеках.
- Деточки мои родненькие, одни вы у меня остались.
Вижу папу. Он в пуховике цвета растворенной «марганцовки» подходит и тихо говорит:
- Зайди в дом, посмотри.
Вот этого я и боялся. Захожу не в дом, где много народу, а в летнюю кухню. Там мужики греются, тайком попивают водочку и курят. Единственное место, где затопили печь. Рядом, тут же, на горящей плите в огромной кастрюле варится суп. На поминки. Мужики молчат. Кто-то выходит, покрякивая, кто-то, ухая с мороза, заходит. 
В доме по соседству, где жил мой покойный дядя с семьей, и где жил я первые свои пять лет жизни, женщины готовят поминальный обед. Там, рядом с ними, в грязной фуфайке и небрежном платке, будто сошедшая с ума, больше похожая на захожую алкашку, сидела безучастно тетя Вера – жена дяди. Что-то бормотала и пыталась помочь. Женщины отвлекали её посторонними разговорами и не давали в приготовлениях принимать важного участия. Привели шестилетнего брата Дениску. Похоже, он мало чего осознавал, игрался и звал меня бить огромные сосули, свисающие с крыш. 
Суета взрослых меня занимала мало. О трагических событиях я забыл вовсе, после того как дядя Миша отвез нас, детей, в дом к тете Вере, где жил свои последние дни мой дядя. Там мы играли в Dendy (хорошо помню, что это был причудливый бильярд «Lunar pool»), от души смеялись. Я отчетливо помню обстановку той комнаты: все разбросано, кругом вещи покойного дяди, незаправленная кровать с белыми простынями, еще хранящие запах хозяина. Я оглядываю комнату, и мне становится почему-то не по себе. Наверное, от каких-то энергетических волн незримого присутствия рядом с нами покойного дяди, раскиданные вещи которого невольно приближали к нему и напоминали о событии, собравших всех нас вместе.
Стрелки часов неумолимо приблизились к 13.00. У меня начинает болеть живот от давящего волнения. Нужно было ехать на похороны. 
Возле бабушки в ряд стояли три самосвала «КрАз 6510». Это дядины друзья, с его бывшей работы, приехали почтить память. И как почтили! КрАзы гудели сигналами в момент выноса гроба, в момент проезда траурного кортежа мимо автобазы, где долгое время работал после армии дядя,  - гудели и в момент опускания гроба в могилу. Гудели, будто истошным воем выли и плакали верные собаки, прощаясь  с внезапно ушедшим хозяином. 
Мурашки по коже и тогда и сейчас!
- Зайди, зайди, - говорит кто- то из взрослых.
-А какой он там? Страшный?
-Нет, нисколько, будто спит.- Это мой брат Дима, выйдя из страшного, холодного бабушкиного дома, пытается меня успокоить.
Через десять лет брат Дима тоже будет будто спать, «сгорев» от туберкулеза в мариинской зоне.
Народу тьма. Входят-выходят. Мужики кучкуются возле дома, курят и что-то говорят вполголоса.
Вынесли дядю Сережу. Я осмелился и подошел к его изголовью. «Действительно, будто спит», - думаю я. Его рот чуть приоткрыт – виден верхний ряд вставных железных коронок, прядь волос от ветра танцует и живет будто своей жизнью, - те же, но уже чуть пожелтевшие бородавчатые руки держат пластмассовое белое распятие. Тетя Вера, рыдая, кидается на гроб. Женщины всхлипывают, мужики покашливают и деловито обсуждают - кто будет брать, куда и как нести гроб.
Похоронили дядю Сережу за огромным курганом. Этот курган возник не случайно: закапывали глубокий шахтовый шурф и нагребли высоченный холм. Рядом с его свежой могилой – чистое поле. Там живет ветер – и белая пустота. Как – то особенно свистел ветер в том феврале. И теперь свистит. Тогда ветер свистел от пустоты. Теперь свистит от обилия венков. 
Ныне на том месте настоящий кладбищенский город для тех, кто умер, погиб в безумные девяностые.
Поминки прошли с размахом: два ящика водки, три огромных стола буквой «П», несколько потоков жаждущих помянуть друзей, знакомых, родственников. Входят-выходят. И снова заходят.
Мы, дети, в огороде играем в снежки. Солнце… И ощущение такое, что оно, это солнце, не такое. И все вокруг будто не такое. Теперь я знаю: все это не вечно. Не вечен снег, солнце, суббота, бабушкин дом, и даже курган, возле которого лежит один-одинешенек мой дядя. Не вечен  и я. Я смотрю в небо и застываю взглядом на безбрежной белой пустоте. «Ведь и я когда-нибудь стану чьим-то дядей, отцом. И может быть, умру молодым. А может быть, доживу до седин и буду кашлять как мой дед. А потом все равно умру. И меня так же вынесут и похоронят. И те, кто меня похоронит, сядут за стол и на мгновение забудут о моем существовании. Забудут, потому что будут голодные и уставшие. А когда наедятся – снова вспомнят. И так до тех пор, пока не опьянеют – и тогда вовсе забудут, для чего собрались, и для кого угасающая восковая свеча и потемневшая кутья».
После всего того смерть стала для меня огромным, ощутимым и неизведанным. Я понимал, что смерть неизбежна, но все же продолжал верить – и верю до сих пор – в обратимость смерти в жизнь, перерождение и жизнь после жизни. В те дни я чувствовал смерть носом. Смерть пахла валерьянкой, перегаром, крепким дедовским табаком и…булочками. Позже, когда прошли годы, и в редкие моменты бабуля пекла домашние булочки – от нахлынувшего в нос «фирменного» запаха я вспоминал тот день далекого февраля.
После похорон я стал часто видеть дядю. Во снах. Там он был здоров и красив, улыбался и чему – то поучал. А я, веря в реальность, радовался ещё пуще, - и охотно вступал с ним в диалог. А потом неожиданно просыпался. И всё…И сейчас, по прошествии почти двадцати лет, когда я перестал видеть дядю Сережу, - вспоминаю: в тех снах я чувствовал всем своим существом, что мой дядя ненастоящий. Я смотрел на него, улыбался, разговаривал. Но где-то там, в глубинах сознания, понимал: он фантом, он не такой, он исчезающий. Были сны - отчетливо помню - где я набирался храбрости спросить: «Ну как там, дядь Сереж? Как на том свете-то живется?». Дядя, оголяя верхнюю десну, улыбался еще шире, делал паузу и растягивал: «Хо-ро-шо». 

Я рос - и все реже видел сны с участием моего дяди. Иногда я его забывал и переставал вовсе общаться с его сыном, моим двоюродным братом Денисом, - но из сохранившихся фотографий я почти всегда, с успехом, вылавливал тоску по дяди Сережи, по его непрожитой жизни. И тогда грусть накатывалась на меня большим колесом и давила грудь. 
«Почему так рано уходят лучшие?» - не единожды и снова задавал я себе этот риторический вопрос. Сколько раз я представлял альтернативу той жизни, где дядя Сережа был бы жив. 
«Истинный Бог, был бы «шишкой». Вертелся, торговал бы, в люди большие бы выбился», - говорила, вздыхая бабушка.
             А я не хотел бы чтобы он был «шишкой». Я просто желал и хотел одного – его жизни в этом мире.          
             Задумчиво взял чистый лист… и машинально вывел:  
«Почему так фатально и дико,  Из всех лучших людей на Земле,так уходят кощунственно тихо                                                                                                         те, кто жил на Земле не как все»
Рейтинг: +2 302 просмотра
Комментарии (1)
Денис Маркелов # 12 февраля 2014 в 14:43 0
Очень поэтично. Особенно "Мурзилка" и уроки игры на баяне. Чужое детство, как на ладони
Популярная проза за месяц
93
80
75
75
70
64
63
58
57
56
54
54
52
52
51
51
49
49
48
48
47
47
47
44
43
42
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
36
35
30