ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → 2003 г. Чужой среди чужих, чужой среди своих…

 

2003 г. Чужой среди чужих, чужой среди своих…

10 февраля 2014 - Владимир Юрков
    2003 г. Чужой среди чужих, чужой среди своих…
В институте довелось мне учиться в одной группе с неким Мишей Лурье. Неплохой был парень, хотя, звезд с неба не хватал, но отличался завидным упорством и настырностью и мог бы учиться значительно лучше, если бы та ерунда, которой нас обучали, действительно была бы интересна. Я помню, что он даже целый год занимался на кафедре дорожных машин научной работой, но, не выдержав двойной нагрузки, бросил ее, потому… потому что была у него особая страсть – мотоцикл.
Не знаю, именно ли мотоцикл увлекал его или же ему просто нравилась скорость и любая езда, из которой в те унылые советские годы молодой человек мог выбрать только мотоцикл, поскольку и стоил он значительно дешевле, да и очереди на мотоциклы были намного короче, чем на автомобили[1]. Но, вообще-то, он вел себя как заправский байкер, всем своим видом подчеркивая общеизвестный факт, что мотоцикл – не транспорт, а образ жизни. Каким-то образом, я представляю с какой переплатой, он находил себе мотоциклетные костюмы, модные шлемы и даже сапоги. К своему мотоциклу и своей униформе он относился с превеликим трепетом, не бросив его, даже когда, пробив ограждение на Варшавском шоссе, рухнул в котлован с шестиметровой высоты. Что кончилось для него весьма сносно, поскольку шлепнулся на рыхлый песок и, отлежав две недели с сотрясением мозга, вновь возвратился к учебе и, соответственно, езде на мотоцикле[2]. Хотя многие завистники утверждали, что у мотоциклистов сотрясения мозга быть не может, поскольку мозги у подобных индивидуумов начисто отсутствуют.
Отмечу, что мотоцикл был его единственной любовью – ни в институте, ни после его распределения, Миша так и не женился. Я даже не помню были ли у него какие-нибудь романы в институте. Вернее всего, что не было.
В конце 1980-х годов, поняв, что в этой стране больше нечего ловить, он, вместе с сестрой и ее мужем, эмигрировал в Израиль. Несмотря на свои почти уж тридцать лет, Миша по-прежнему оставался холостым, что на первых порах ему было только в пользу, поскольку одна голова не бедна, а бедна – так одна.
Так, купив по приезду в Тель-авив, квартиру без окон, он, собственными руками, по примеру небезызвестного графа Монте-Кристо, за несколько месяцев, стамеской и молотком пробил в стене дыру (а надо заметить, что стена была из монолитного бетона), установил оконные переплеты, вставил стекла… И, в результате, получил квартиру с окном, которую продал уже по более высокой цене.
В общем, своей оборотистостью, он заработал в течение пары лет небольшой капитал, после чего решил обзавестись семьей.
У эмигрантов всегда проблемы – жилищные, материальные, языковые и многие другие, в том числе незнание традиций и непонимание уклада жизни, поэтому женился он, на нашей же горской красавице-еврейке, только что эмигрировавшей из Пятигорска. Но свое потомство они решили превратить в истинных евреев. Поэтому приняли за правило – в присутствии детей о своей бывшей родине не вспоминать, о эмиграции не говорить, и, что самое важное и трудное, поначалу, для обоих – на русском языке не произносить ни единого слова и не вспоминать о нем так, будто бы его никогда не существовало в их жизни.
Это было для Михаила самым трудным! Он осознал насколько тягостно было светским Штирлицам в немецком тылу, когда родной, родной с детства, язык, надо было засунуть в такую глубь своей памяти, чтобы даже экстраординарное событие (типа, молотком по пальцу) не вытащило его оттуда. Зато на работе, а работал Моше тогда инженером-электроником, со своими коллегами, такими же эмигрантами (правда разных волн) из СССР, он давал себе волю всласть наговорится.
Годы шли, дети росли, и русский язык, постепенно уходил на задний план настолько, что сам Моше стал понемногу забывать как его, так и тот факт, что он «вырожденный из СССР». Приходилось менять работы, все чаще сталкиваться с «настоящими» евреями, общаться с арабами, а это происходило чаще всего на идиш. И скоро Моше сам настолько привык к этому языку, что хоть и говорил на нем с дьявольским русским акцентом, но он стал для него языком первого плана. Можно было уже не вздрагивать и не цепенеть от страха произнести случайно какое-нибудь русское слово.
Его дети, погодки, мальчик и девочка росли в счастливом неведении откуда в эту страну приехали их родители и считали себя евреями, поскольку говорили по-еврейски. Родительское косноязычие их, видимо, тоже не смущало, поскольку эмигрантов вокруг них было много, национальностей тоже и каждый разговаривал так или иначе с определенным акцентом.
Может быть они так бы и до глубокой старости не узнали правды, если бы в одном классе с сыном Моше не учился здоровый мордастый араб – силач-задира. Сам Мишка, желая подчеркнуть его физическое превосходство над одноклассниками, называл его второгодником, хотя в израильских школах на второй год не оставляют. Бывали случаи когда от него мишкиному сыну доставалось на орехи. Справится с арабом он не мог и старался уступать ему во всем.
Так и осталось неизвестным, что же заинтересовало этого здоровяка в русской газете, которыми пестрят улицы Тель-Авива и почему он обратился именно к мишкиному сыны. Хотя второе легче понять – тот просто оказался рядом.
А дальше произошло следующее: (литобработка)
 
- Ну-ка, умник, прочитай-ка мне тут – громогласно сказал араб, небрежно швырнув газету на стол и тыча пальцем в какую-то строчку на листе.
Мишкин сын виновато посмотрел на вопрошающего и ответил:
- Я не знаю этого языка. Мы не учили его.
- Ну, да – с нагловатой улыбкой ответил тот – не знаю! – и во весь голос засмеялся.
Такой разговор и, тем более, дикий хохот, не сулил ничего хорошего. Мальчик, почувствовав возможность получить по шее, уже подумывал о том как бы смыться, но заметив еще трех друзей здоровяка-араба, которые, видимо, тоже хотели узнать, что написано в газете, понял, что убежать не удастся и начал оправдываться:
- Я… правда… не знаю этого языка – еще раз повторил мишкин сын – правда… правда (как сказал сам Миша, сюда очень просилось «честное пионерское»)…
Громкий хохот стал ему ответом!
- Ну почему вы все мне не верите – вертя головой вправо и влево, заканючил мальчишка, пытаясь заплакать, чтобы разжалобить притеснявших его ребят.
- Да потому… что это… РУССКИЙ язык – размеренно с сильным акцентом на слове «русский» проговорил араб.
- Но мы не учили русский!
После этих слов все арабы громко заржали, причем один даже протер глаза от выступивших слез.
- Посмотрите! Он его не учил! – завопил один из друзей здоровяка – Он его совсем не знает! Врать не надо! Гад!
Поднесенный к носу мальчишки кулак был очень весомым аргументом, но тот продолжал:
- Я не знаю никакого русского языка, откуда мне его знать? – уже хныча, не сказал, а просто выкрикнул, от обиды и досады, мишкин сын.
- Откуда?.. Ну ты гад! Ты же – русский! И это – твой язык!
Видимо на лице мальчика было написано такое недоумение и такое непонимание, что все арабы замолчали и как-то стушевались.
Молчание длилось не так долго, после чего здоровяк продолжил:
- Ты, что не знаешь, что твои родители – русские и приехали из СССР?
- Нет, не знаю!
- И ты не врешь?
- Не вру! (тут к месту снова просилось «честное пионерское»)
- Ну и дела – сказал араб, поковырял в носу и, со словами «пойдем других русских искать», взял газету со стола.
 
Вечером в мишкином доме произошло нечто подобное описанному Львом Кассилем в его знаменитой «Швамбрании», только наоборот.
Начал сын:
- Папа, а кто такие русские?
От этого вопроса у отца похолодело внутри, но он, делано сохраняя самообладание, спокойно произнес:
- Народ такой, на севере живет. А что?
В ответ дети хором спросили:
- Папа-Мама, а вы – русские?
Да, подумал Миша – пришло время платить по счетам. Игра в разведчиков окончена. Штирлиц сбросил свою маску и стал русским шпионом Исаевым. Настало время рассказать правду.
Тем более, что последовал еще более коварный вопрос:
- Папа-Мама, а мы, что – тоже русские?
Миша и его жена долго рассказывали детям свою непростую историю. И, что удивительно, те, совершенно спокойно воспринимали ее. Их не убил наповал тот факт, что папа и мама приехали сюда из какой-то далекой страшной страны, где больше полугода лежит снег, где всего три программы телевизора, а мыло продают по карточкам и простая жвачка ценится на вес золота.
Хорошо, что у них не было ни кошки, ни собачки, а то бы кто-нибудь из детей обязательно бы спросил
- А наша (кошка, собака) тоже русская?
Дальше прозвучали те слова, которые родители меньше всего ожидали, но очень боялись услышать:
- Папа-Мама, мы хотим знать РОДНОЙ язык!
На этом месте, Мишка, сделал глубокий вдох и вымолвил на чисто русском языке: «Ох!...Бля!»

[1] Напомню тем, кто не читал мои предыдущие произведения, что, поступив работать на кафедру ДМ в 1982 году я встал в очередь на покупку автомобиля. В 1993 году совок прекратил свое жалкое существование, а очередь моя так и не подошла.

[2] Хороша была чешская «Ява» - после такого прыжка ремонтировать ее не пришлось.


 



© Copyright: Владимир Юрков, 2014

Регистрационный номер №0189083

от 10 февраля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0189083 выдан для произведения:     2003 г. Чужой среди чужих, чужой среди своих…
В институте довелось мне учиться в одной группе с неким Мишей Лурье. Неплохой был парень, хотя, звезд с неба не хватал, но отличался завидным упорством и настырностью и мог бы учиться значительно лучше, если бы та ерунда, которой нас обучали, действительно была бы интересна. Я помню, что он даже целый год занимался на кафедре дорожных машин научной работой, но, не выдержав двойной нагрузки, бросил ее, потому… потому что была у него особая страсть – мотоцикл.
Не знаю, именно ли мотоцикл увлекал его или же ему просто нравилась скорость и любая езда, из которой в те унылые советские годы молодой человек мог выбрать только мотоцикл, поскольку и стоил он значительно дешевле, да и очереди на мотоциклы были намного короче, чем на автомобили[1]. Но, вообще-то, он вел себя как заправский байкер, всем своим видом подчеркивая общеизвестный факт, что мотоцикл – не транспорт, а образ жизни. Каким-то образом, я представляю с какой переплатой, он находил себе мотоциклетные костюмы, модные шлемы и даже сапоги. К своему мотоциклу и своей униформе он относился с превеликим трепетом, не бросив его, даже когда, пробив ограждение на Варшавском шоссе, рухнул в котлован с шестиметровой высоты. Что кончилось для него весьма сносно, поскольку шлепнулся на рыхлый песок и, отлежав две недели с сотрясением мозга, вновь возвратился к учебе и, соответственно, езде на мотоцикле[2]. Хотя многие завистники утверждали, что у мотоциклистов сотрясения мозга быть не может, поскольку мозги у подобных индивидуумов начисто отсутствуют.
Отмечу, что мотоцикл был его единственной любовью – ни в институте, ни после его распределения, Миша так и не женился. Я даже не помню были ли у него какие-нибудь романы в институте. Вернее всего, что не было.
В конце 1980-х годов, поняв, что в этой стране больше нечего ловить, он, вместе с сестрой и ее мужем, эмигрировал в Израиль. Несмотря на свои почти уж тридцать лет, Миша по-прежнему оставался холостым, что на первых порах ему было только в пользу, поскольку одна голова не бедна, а бедна – так одна.
Так, купив по приезду в Тель-авив, квартиру без окон, он, собственными руками, по примеру небезызвестного графа Монте-Кристо, за несколько месяцев, стамеской и молотком пробил в стене дыру (а надо заметить, что стена была из монолитного бетона), установил оконные переплеты, вставил стекла… И, в результате, получил квартиру с окном, которую продал уже по более высокой цене.
В общем, своей оборотистостью, он заработал в течение пары лет небольшой капитал, после чего решил обзавестись семьей.
У эмигрантов всегда проблемы – жилищные, материальные, языковые и многие другие, в том числе незнание традиций и непонимание уклада жизни, поэтому женился он, на нашей же горской красавице-еврейке, только что эмигрировавшей из Пятигорска. Но свое потомство они решили превратить в истинных евреев. Поэтому приняли за правило – в присутствии детей о своей бывшей родине не вспоминать, о эмиграции не говорить, и, что самое важное и трудное, поначалу, для обоих – на русском языке не произносить ни единого слова и не вспоминать о нем так, будто бы его никогда не существовало в их жизни.
Это было для Михаила самым трудным! Он осознал насколько тягостно было светским Штирлицам в немецком тылу, когда родной, родной с детства, язык, надо было засунуть в такую глубь своей памяти, чтобы даже экстраординарное событие (типа, молотком по пальцу) не вытащило его оттуда. Зато на работе, а работал Моше тогда инженером-электроником, со своими коллегами, такими же эмигрантами (правда разных волн) из СССР, он давал себе волю всласть наговорится.
Годы шли, дети росли, и русский язык, постепенно уходил на задний план настолько, что сам Моше стал понемногу забывать как его, так и тот факт, что он «вырожденный из СССР». Приходилось менять работы, все чаще сталкиваться с «настоящими» евреями, общаться с арабами, а это происходило чаще всего на идиш. И скоро Моше сам настолько привык к этому языку, что хоть и говорил на нем с дьявольским русским акцентом, но он стал для него языком первого плана. Можно было уже не вздрагивать и не цепенеть от страха произнести случайно какое-нибудь русское слово.
Его дети, погодки, мальчик и девочка росли в счастливом неведении откуда в эту страну приехали их родители и считали себя евреями, поскольку говорили по-еврейски. Родительское косноязычие их, видимо, тоже не смущало, поскольку эмигрантов вокруг них было много, национальностей тоже и каждый разговаривал так или иначе с определенным акцентом.
Может быть они так бы и до глубокой старости не узнали правды, если бы в одном классе с сыном Моше не учился здоровый мордастый араб – силач-задира. Сам Мишка, желая подчеркнуть его физическое превосходство над одноклассниками, называл его второгодником, хотя в израильских школах на второй год не оставляют. Бывали случаи когда от него мишкиному сыну доставалось на орехи. Справится с арабом он не мог и старался уступать ему во всем.
Так и осталось неизвестным, что же заинтересовало этого здоровяка в русской газете, которыми пестрят улицы Тель-Авива и почему он обратился именно к мишкиному сыны. Хотя второе легче понять – тот просто оказался рядом.
А дальше произошло следующее: (литобработка)
 
- Ну-ка, умник, прочитай-ка мне тут – громогласно сказал араб, небрежно швырнув газету на стол и тыча пальцем в какую-то строчку на листе.
Мишкин сын виновато посмотрел на вопрошающего и ответил:
- Я не знаю этого языка. Мы не учили его.
- Ну, да – с нагловатой улыбкой ответил тот – не знаю! – и во весь голос засмеялся.
Такой разговор и, тем более, дикий хохот, не сулил ничего хорошего. Мальчик, почувствовав возможность получить по шее, уже подумывал о том как бы смыться, но заметив еще трех друзей здоровяка-араба, которые, видимо, тоже хотели узнать, что написано в газете, понял, что убежать не удастся и начал оправдываться:
- Я… правда… не знаю этого языка – еще раз повторил мишкин сын – правда… правда (как сказал сам Миша, сюда очень просилось «честное пионерское»)…
Громкий хохот стал ему ответом!
- Ну почему вы все мне не верите – вертя головой вправо и влево, заканючил мальчишка, пытаясь заплакать, чтобы разжалобить притеснявших его ребят.
- Да потому… что это… РУССКИЙ язык – размеренно с сильным акцентом на слове «русский» проговорил араб.
- Но мы не учили русский!
После этих слов все арабы громко заржали, причем один даже протер глаза от выступивших слез.
- Посмотрите! Он его не учил! – завопил один из друзей здоровяка – Он его совсем не знает! Врать не надо! Гад!
Поднесенный к носу мальчишки кулак был очень весомым аргументом, но тот продолжал:
- Я не знаю никакого русского языка, откуда мне его знать? – уже хныча, не сказал, а просто выкрикнул, от обиды и досады, мишкин сын.
- Откуда?.. Ну ты гад! Ты же – русский! И это – твой язык!
Видимо на лице мальчика было написано такое недоумение и такое непонимание, что все арабы замолчали и как-то стушевались.
Молчание длилось не так долго, после чего здоровяк продолжил:
- Ты, что не знаешь, что твои родители – русские и приехали из СССР?
- Нет, не знаю!
- И ты не врешь?
- Не вру! (тут к месту снова просилось «честное пионерское»)
- Ну и дела – сказал араб, поковырял в носу и, со словами «пойдем других русских искать», взял газету со стола.
 
Вечером в мишкином доме произошло нечто подобное описанному Львом Кассилем в его знаменитой «Швамбрании», только наоборот.
Начал сын:
- Папа, а кто такие русские?
От этого вопроса у отца похолодело внутри, но он, делано сохраняя самообладание, спокойно произнес:
- Народ такой, на севере живет. А что?
В ответ дети хором спросили:
- Папа-Мама, а вы – русские?
Да, подумал Миша – пришло время платить по счетам. Игра в разведчиков окончена. Штирлиц сбросил свою маску и стал русским шпионом Исаевым. Настало время рассказать правду.
Тем более, что последовал еще более коварный вопрос:
- Папа-Мама, а мы, что – тоже русские?
Миша и его жена долго рассказывали детям свою непростую историю. И, что удивительно, те, совершенно спокойно воспринимали ее. Их не убил наповал тот факт, что папа и мама приехали сюда из какой-то далекой страшной страны, где больше полугода лежит снег, где всего три программы телевизора, а мыло продают по карточкам и простая жвачка ценится на вес золота.
Хорошо, что у них не было ни кошки, ни собачки, а то бы кто-нибудь из детей обязательно бы спросил
- А наша (кошка, собака) тоже русская?
Дальше прозвучали те слова, которые родители меньше всего ожидали, но очень боялись услышать:
- Папа-Мама, мы хотим знать РОДНОЙ язык!
На этом месте, Мишка, сделал глубокий вдох и вымолвил на чисто русском языке: «Ох!...Бля!»

[1] Напомню тем, кто не читал мои предыдущие произведения, что, поступив работать на кафедру ДМ в 1982 году я встал в очередь на покупку автомобиля. В 1993 году совок прекратил свое жалкое существование, а очередь моя так и не подошла.

[2] Хороша была чешская «Ява» - после такого прыжка ремонтировать ее не пришлось.


 



Рейтинг: 0 168 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!