"Кис-кис"

10 марта 2012 - Наталья Бугаре
article33729.jpg

 

  Кухня у Людки получилась шикарная. Огроменная, мои шесть квадратных метров в стандартной хрущевке, казались карликовыми по сравнению с ее шестнадцатью. Мы сидели на этой помпезной кухне и попивали настоящий  бразильский кофе. На дворе густые сумерки играли тенями от фонарей, налепляя их причудливыми кляксами на сугробы.  Зима заглядывала в окна, рисуя дивные узоры по стеклу.  А у нас  в маленьких фарфоровых чашках благоухал  ароматами южных морей, солнца и экваториальной экзотики, дивный напиток. Бра на стенах, выложенных под потолок испанской плиткой, имитирующей розовый мрамор, разливали мягкий свет и отражались в глянце потолка. Я восхищенно обводила взглядом эту чудо-кухню.  Любовалось благородным блеском хрома на ручках немецкого холодильника, матовой белизной газовой плиты, крупными квадратами тоже розовой плитки на полу.  Каждый уголок тут дышал уютом. Людка пила кофе маленькими глотками и щебетала. Щебетала так, словно все у неё всегда было просто и гладко. И по жизни она не прорывалась сквозь тернии и буреломы, а скользила. Так, словно, судьба ей только улыбалась, а измены-предательства и прочие ужасы встречались только на страницах книг и в кино.



   Мы познакомились с ней года три назад. Совершенно случайно, когда я с дочкой попала в больницу. Потом оказалось, что живем в соседних домах. После нашей выписки она заглянула ко мне на кружечку чая. Потом я к ней зашла на кофе. Людка показала мне новую, еще в стадии ремонта пятикомнатную квартиру. Я оценила "размер бедствия": так,как в квартире на тот момент даже штукатурных работ еще не произвели и из стен торчали щупальца заизолированных проводов.  И была очарована единственным мужчиной  в этом бедламе - Максимкой. Людка, поняв, что я, сама того не ведая, покорила сердце её сына, очень сблизилась со мной. Так как разница в возрасте между нами была  довольно ощутимой - она сразу же взяла немного покровительственный тон. Шутя, сообщила, что она меня "уматерила". Я, будучи старшей в семье, немного опешила от такого расклада, но вскоре приняла правила игры и даже вошла во вкус. Я очень много рассказала ей о своей жизни, она же о своей предпочла не распространяться. А лезть в душу - не в моих правилах. Конечно, я ждала её рассказа о себе, да как-то не сложилось. Не любила она плакаться, себя жалеть не умела. Жила на износ, в темпе галопа. И я полюбила ее за оптимизм, юмор и потрясающее жизнелюбие. И втайне восхищалась. Затем Людка "умотала" на очередные заработки и вот мы встретились.  Сидит она сейчас напротив - такая молодая,  полная жизни, домашняя, в голубом халатике с начесом, в тапках смешных, мохнатых с помпонами. Улыбается ямочками на щеках, красивыми полными губами, карими с искорками глазами под пушистыми ресницами. Сколько ей? Сорок? Сорок пять? Так сразу и не определишь. Просто очень красивая молодая женщина.

 


  Людка  еще полна воспоминаний про солнечную Испанию, шутит, смеется.
- Представляешь, был у нас случай. Посреди ночи заходит на кухню ресторана наш хозяин Мигель. И спрашивает:" У нас хоть кто-то знает японский?" Я обалдела, оторвалась от кастрюль и выглянула в зал. Стоят там пять японцев, маленькие такие, забавные и тарабанят что-то. Тут слышу,  а один-то  по-немецки шпарит.  Я к нему и обратилась. Оказывается, они заблудились и уточняют дорогу до Мадрида. Объяснила им все толком, они заказали ужин у нас, поблагодарили хозяина, я все перевела. Спрашивает один японец  у Мигеля, мол, кто повар? Очень им понравилась  стряпня. Мигель гордо на меня и указывает.
Веришь, поклон такой отбили - в пояс. И руку поцеловали. Смеху-то было после их ухода!  Мигель прям сотрясался весь своим пузом, даже нос его большущий смеялся и глазки спрятались в складках.
" Мила, - это он так меня называет, - это ж чудо какое! Стоит украинка ночью в ресторане в центре Испании и объясняет японцам по-немецки, как доехать до Мадрида."



  Отсмеявшись, мы пробуем моё печенье - я не удержалась и опробовала Людкину новую плиту. Люблю  из ничего создавать всякие вкусности,  вот и хрупаем его еще горячими.
- Рецепт-то запиши. Я Мигелю испеку их потом. Скажу  -  от тебя.
Мы рассматриваем фото, привезенные из Испании, и мне кажется, что мы с Людкой  на разных планетах, или в параллельных мирах. В моем мире идет девяносто восьмой год,  дефолт,  безработица.   Тут - изнуряющая битва за жизнь и маленькая дочка, которой я не могу купить йогурта. В квартире моей квартиранты, а я переехала к маме и горбачусь на проклятых гектарах, дою коров, встаю в пять утра и ложусь в двенадцать. Руки пианистки полопали и загрубели, в голове целая бухгалтерия идет, за что дочке купить одежку,  обувку, которая горит на ее ногах, учебники, бантики-заколки, к которым девчушки так падки, да и надо это всё, чтобы вкус развивать.  Как выжить? Где найти работу? Про ремонт в своей хрущебе  даже не думаю. Откуда на него взять вдове с дитём малым?



Отгоняю грустные мысли, интересуюсь:


- А Оля твоя как?

- Да танцует - гастроли, разные страны, кажется, она себя нашла.

- А муж-то у ней хороший?

- Он любит её, Даш. Балует. У внука нянька, не беби-няня, по-современному, постоянно женщина живет. Я её видела, она трясется над Илюшкой. Да и зять из этих самых - новых русских. Дом - полная чаша. Сердцем-то я  все равно  к ней тянусь. Всё пуповину не могу обрезать. Оба мне родные - кровинки мои, что дочь, что сын. Нет у меня кроме них никого больше.

- Не плачь, Люд. Все ведь хорошо, - я потянулась пальцами смахнуть с Людкиных ресниц предательскую влагу.

Она быстро сморгнула, тряхнула волосами, отгоняя грусть-тоску и тут же заулыбалась:

- Даш, а давай я тебе на визу дам? Помогу с жильем, работой на первых порах, а? Ну не могу я смотреть, как ты тут пропадаешь.
- Эх, я бы с радостью, только мама моя не потянет и своих, и поля наши, и скотину, и еще мою мелкую. Отчим на заработках ведь. Все на нас. Сама понимаешь, что такое - большое хозяйство.  Маме ведь под шестьдесят уже. И здоровьем она не отличается.  Не могу...
- Ну смотри сама. Тут тебе никто не советчик. Я вот тоже, когда первый раз уезжала, сына трехлетнего на дочь шестнадцатилетнюю оставляла. Поехала в Германию, каждый вечер подходила к окну, по компасу вычислила, где моя сторона. Подходила и плакала. Там мои дети... И молилась, молилась за них. А потом вернулась и купила пятикомнатную квартиру. Вот эту. Повезло мне тогда, передать не могу, как повезло. Ехала в клинику обычную на три месяца всего. Устроилась медсестрой там, а я же шебутная, своих больных не только пичкала, согласно предписаниям,  уколами и таблетками - говорила с ними много. Так и язык усовершенствовала. Гулять на креслах-каталках их вывозила по Мюнхену. Один ко мне привязался пациент - дедуля старенький. Ему операция положена была в Штатах. У них по закону ветеранам войны - бесплатное лечение в клинике на выбор. Если назначили операцию в другой стране, то все оплачивает государство и даже сиделку. Так и полетели мы с дедулей в хваленную Америку. Шла я туда на зарплату в тысячу долларов, а получила почти три, командировочные как-бы. Вернулась через девять месяцев и купила свое жилье. Первое в моей жизни. Детдомовская я ведь, Даш. Сроду у меня своего угла не было.
- Правда? Я и не знала...Боюсь даже спрашивать...
- Да нет тут тайн никаких. Мать моя умерла, рожая моего братишку. Братишка тоже помер на следующий день. Отец военным был, жили в воинской части, черти где. Пока вертолет вызвали, пока отвезли их в ближайшую больницу. Мне всего-то  три года исполнилось тогда.  А через полгода папка погиб. Пограничник он у меня был.  Какая-то заваруха случилась. Папке орден посмертно, а меня в детдом.
- А дедушка -бабушка? Тетки-дядьки? Неужели никого у тебя нет?
- Да все были, Даш. И бабы-деды  и тетки-дяди. Только у них были свои дети-внуки, те, что рядом. Меня даже на лето не забирали.
Я молчу, огорошенная рассказом. Не могу уложить в свою голову, как можно отказаться от своей кровиночки? Как?

  В кухню забежал Максимка, схватил горсть еще теплых печенек, глянул умными глазами, олененка Бемби из мультика, на нас.  Словно спросил: " Мам, ты долго тут еще? Я соскучился." Людка, засияла вся, тут же обняла кроху и усадила себе на колени, ласково прижала к себе. Обхватила в кольцо теплых рук и замерла, уткнувшись в его вихрастую макушку.

- Чай будешь? Или сока налить?

- Не, мама, сиди уж с тётей. Я сам пока поиграю. - и унесся вихрем в свою комнату.



Мы заново сварили кофе. Все еще улыбаясь, так забавно выглядел десятилетний увалень - Максим на коленях у хрупкой Людки. Так интимно было это мгновение. Интимно и многозначно для них обоих. Мы отхлебнули кофе и продолжили прерванный разговор.
- Так вот с трех лет до пятнадцати я жила по интернатам. Там и познакомилась со своим мужем. Он тоже сирота ведь. В пятнадцать поступила в медицинское училище. Выучилась на операционную сестру. Проработала по специальности больше десяти лет.
- А квартиру тебе, получается,  не дали?
- О, с квартирой была еще та история. Замуж я вышла в восемнадцать лет. Мы ровесники с мужем и даже в один месяц день рождения.  Поженились, я как раз окончила училище, получила распределение сюда. Приехали, все чин по чину, сразу в гор-совет, положили свои документы, справки. Два молодых специалиста, семья, детдомовцы. По закону нам должны были выдать жилье. Повертел чиновник наши справки и предложил пока дом строится пожить  в общежитие. Мол, через год-два въедете в новую квартиру. Мы, на радостях, и подписали бумаги. Через два года дом тот достроили, мы явились за ордером. Тот же чиновник ткнул нам носом в закон где черным по белому написано: "Обязаны выделить жилье." И наши подписи под направлением в общагу. Вот это и было наше жилье. Так и ютились там, вначале вдвоем, потом втроем, а потом уже и вчетвером. Я, муж, дочь и сын. Комната восемь квадратных метров, общая кухня и туалет. Даже пеленки постирать-развесить негде. Так что эти хоромы я купила в качестве компенсации за все, что у меня украли. - Людка рассказывает, яростно сжимая в руках хрупкую чашку с остатками кофе.

Я гляжу на ее глаза, подернутые пеплом, на пальцы, побелевшие на расписном фарфоре.



Впервые замечаю, что на среднем пальце ее левой руки нет фаланги, а на безымянном двух.
- Люд, а что у тебя с руками-то?
- Память про интернат это. Что смотришь так? Не замечала раньше?

  А как ту заметить-то было? Людка  всегда такая яркая, веселая. Живая она. Полна идей, огня, силы. Вот именно, силы и окаянства.

- Нет, правда, не замечала никогда. Расскажи...
- Эх, не люблю я про это вспоминать, но расскажу, вечер-то долгий. Было мне тогда семь годочков всего. На лето меня не забрали. Мало нас оставалось в интернате, все-таки у большинства воспитанников хоть кто-то родной был. Разбирали на лето почти всех. Осталось нас пару десятков детишек. Все разного возраста. Кормили там хорошо, не могу пожаловаться. Каждую неделю отводили в баню. Вещи забирали в стирку. Чистенькими мы были, сытыми, ухоженными. Не все дети в семьях это имели, Даш. Только очень не хватало мне сладкого. За конфеты я готова была душу продать, ну ты ведь знаешь какая я сладкоежка. Лежала ночью и представляла эти вожделенные "Кис-кис", помнишь их? Такие пластилиновые квадратики, залепляющие зубы и выдирающие любые пломбы. Шоколадных я не помню совсем в детстве. Я мечтала о кульке "горошка", помнишь? Шарики прессованной сахарной пудры, подкрашенные глазурью, пять копеек за сто грамм. И "Кис-кис". Лежала ночью и представляла, как беру конфетку, меееедлееенно разворачиваю и кладу в рот. И не жую, нет! А просто держу ее на языке и сглатываю тающую сласть. А в тот день в сонный час спать почему-то никому не хотелось. Я всегда была шебутной, егозой и оторвой. И надумали мы подушками драться. Весело было! Перья так и летели. Прыгали на сетчатых кроватках и кидали импровизированными метательными снарядами по всем подряд. В общем, потеха у нас была. Шум, крик, гам. Вошла новая нянька. Увидела, как я подушкой запустила, а тут еще и наперник порвался, целое облако перьев по спальне. Летят они, кружатся в своем танце, как белые вихри, опадают хлопьями пушистого снега. "Зимааааа! Смотрите я вызвала зиму!"- ору я, хохочу, прыгаю. А нянечка налетела, ухватила меня за ухо, поволокла к двери. " Мерзавка! Ублюдок!" - кричит и хрясь мои пальцы дверью. " Теперь уймешься. И не вой! А то пришибу ненароком!" А я даже пикнуть не могу от жуткой боли. Аж дух перехватило. Пальцы опухли, посинели. А я так боялась ее, так боялась... Никому не рассказала, ни воспитательнице нашей, которая меня всегда жалела. Ни другим нянечкам. Пальцы совсем не слушались, и очень болели. Я по ночам баюкала руку и скулила, опасаясь шумом привлечь внимание. Так больно было, любое прикосновение к ней меня почти вырубало. И я научилась руку прятать и не тревожить совсем, завязывать шнурки зубами, управляться одной. Только боль все не проходила почему-то.... В сентябре я пошла в школу. Первый раз в первый класс. Девчонки помогли одеть новую форму, завязали банты. Я хорошенькая была в детстве, прям кукла.
- Да ты и сейчас красавица, Люд.
- Ладно тебе. Красавишну нашла. Была ягодка, да всю птицы склевали... В первый день в школе учительница и заметила, что я руку прячу.  А на парту кладу, поддерживая ее за локоть правой. На перемене отозвала меня и приказала  руку показать. Увидела посиневшие пальцы, вызвала сразу школьного врача. Прибежал директор. Начали расспрашивать как да что. Я разревелась и рассказала. Вызвали скорую. Сделали рентген, оказалось, что у меня кости переломаны в крошево и эти осколки кости уже загноились. Начиналась гангрена. Фаланги мне удалили, месяц боролись за руку. Вот, отстояли. Я тогда и решила стать операционной сестрой, если на врача не смогу выучиться.
- А няне-то что было за это? - прерывистым голосом уточняю, чувствуя, что покрылась мурашками и ком подкатил к горлу.
- А ничего, Даш. После операции через пару дней меня перевели ближе к детдому. И она пришла меня проведать.  Сама пришла. Я как раз проснулась, и лежала еще полусонная в кровати. Знаешь, такой с панцирной продавленной сеткой? Мне что-то очень хорошее снилось. Не помню что, но я улыбалась и потягивалась, как котенок. Тётя Оксана, молодая женщина с переломом лодыжки, еще спала. Она мне всегда волосы расчесывала и заплетала. Потом я узнала, что у неё дома дочка маленькая осталась. Тосковала она по ней, вот и перенесла на меня часть своей тоски-нежности. Дверь в палату раскрылась со скрипом. В сельской амбулатории все почему-то скрипело. На пороге стоит мой ужас, мой кошмар. Я вжалась в подушку, натянула одеяло до подбородка, чувствую сейчас заплачу и дрожать начала. Бабуля с соседней кровати чай как раз пила. Оглянулась на дверь, потом на меня, сразу поняла что что-то не ладно. И сверлит глазами эту гостью. А та стоит в дверях и не решается войти. Такая толстая, в несуразном клетчатом платье из кримплена.  А она от порога: " Прости меня, дочка..." И шажками-шажками, словно против течения, ко мне идет. А я от страха и закричать не могу, дрожу листом осиновым и только пальцы сжимаю на краю одеяла, аж побелели костяшки. Подходит нянька, глядит на меня, а глаза у неё оказывается синие-синие, я и не замечала раньше, такие глубокие. То ли слезы в них, то ли еще что плещется на донышке. Я по малолетству и не поняла, что  в них такого, только страх вдруг отпустил. Понимаешь, там глаза были, как у щенка бездомного, что к нам прибился в детдом. Он так же глядел на меня. Тютелька в тютельку. Тётя Оксана проснулась, бабулька мелко креститься начала. А я лежу, чувствую, как отпускает меня этот ужас, что терзал долгие месяцы. " Прости, дочка...Прости.."- шепчет нянька побелевшими губами и глаза эти синие пролились слезами. Не знаю искренними или нет. Но я рукой потянулась к ней и...погладила. И так мы обе замерли - глаза в глаза. И обе плачем. А в палате тишина такая стоит, знаешь, звонкая тишина. Когда кажется любой скрип выстрелом грянет.  А няня, я её только тогда и разглядела толком: волосы светлые в пучок собраны, лицо круглое, рыхлое такое, бледное. От волнения, наверно, или нелегко ей в жизни пришлось. Оттенок кожи не здоровый, сероватый. И волосенки эти бесцветные, мышиные какие-то. А руки красные, крупные, растрескавшиеся и синяк на шее. Почти не видно его за воротничком платья. А я тогда разглядела, такой большой, уже желто-зеленый, словно душили её. Не знаю, может я все придумала тогда. И про синяк этот и про глаза собачьи. Только гладила я её и плакала. А потом она  положила на тумбочку у кровати кулек, встала, поцеловала мне обрубки пальцев. Просипела еще раз: " Прости если сможешь..Грех на мне..."  - и ушла. А в пакете были "кис-кис" и бумажный  кулек "горошка" за пятнадцать копеек.  И таяли эти конфетины в моем рту и боль не казалась такой сильной. Я даже делилась ими со всеми в палате. И тётя Оксана и бабуля, имени которой уже и не помню, вместе со мной смаковали эти чудесные "кис-кис". А когда пришел следователь, я сказала, что сама себя нечаянно ударила дверью. Правда, няню ту я больше никогда не видела.

- Мама! Ты мне сказку на ночь почитаешь?

- Конечно, моё солнышко.

- Про Пинокио?

- Можно и про Пинокио. Ты уже хочешь спать?

- Нет еще. Мама, всего девять вечера. Я не маленький, чтоб так рано ложиться.

- Да-да, ты у меня уже совсем взрослый мужчина. Иди сюда, постреленок, хоть обниму тебя. Ужас, как соскучилась.

- Так я же только что тут был.

- Разве? А мне показалось, что прошла целая вечность.

Чмокнув мать, и на миг прильнув к ней, "взрослый мужчина" уносится по своим делам.  Мы с Людкой тихонько заглядывает в его комнату и видит, как Максим, увлеченно складывает картину из пазлов. На цыпочках крадемся обратно на кухню и почему-то обе глупо улыбаемся.

  За окном зима вдохновенно засыпала снежинками улицы маленького провинциального городка. Она одним мазком покрывала черное белым, превращала голые деревья в произведения искусства, хаотично наметала сугробы. И снежинки плясали в огнях фонарей фигуры менуэта. Две женщины  сидели в большой кухне и пили кофе.  И только ночь, подкравшись к окну, горевала и радовалась вместе с ними.

© Copyright: Наталья Бугаре, 2012

Регистрационный номер №0033729

от 10 марта 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0033729 выдан для произведения:

Кухня у Людки получилась шикарная. Огроменная, мои шесть квадратных метров в стандартной хрущевке, казались карликовыми по сравнению с ее шестнадцатью. Мы сидели на этой помпезной кухне и попивали настоящий свежезаваренный бразильский кофе. На дворе ночь играла пятнами от фонарей, налепляя их причудливыми кляксами на сугробы. Зима заглядывала в окна, рисуя дивные узоры. А у нас благоухал южный напиток в маленьких фарфоровых чашках. Бра на стенах, выложенных под потолок испанской плиткой, имитирующей розовый мрамор, отбрасывали тени и отражались в зеркальной вагонке на потолке. Я восхищенно обводила взглядом это чудо. Любовалось благородным блеском хрома на ручках немецкого холодильника, матовой белизной газовой плиты, крупными квадратами тоже розой плитки на полу. Каждый уголок тут дышал уютом. Людка пила кофе маленькими глотками и щебетала.

Я любила ее за оптимизм, юмор и потрясающую жизненную стойкость. И втайне восхищалась. Вот сидит она напротив, такая молодая, полная жизни, домашняя, в халатике. Улыбается ямочками на
щеках, красивыми полными губами, карими с искорками глазами под пушистыми ресницами. Сколько ей сейчас? Сорок? Сорок пять? Вот так сразу и не определишь. Просто очень красивая молодая женщина.
Людка приехала с заработков. Еще полна воспоминаний про солнечную Испанию, шутит, смеется.
- Представляешь, был у нас случай. Посреди ночи заходит на кухню ресторана наш хозяин Мигель. И спрашивает:" У нас хоть кто-то знает японский?" Я обалдела, оторвалась от кастрюль и выглянула в зал.
Стоят там пять японцев, маленькие такие, забавные и тарабанят что-то. Тут слышу, а один по-немецки шпарит. Я к нему и обратилась. Оказывается, они заблудились и уточняют дорогу до Мадрида.
Объяснила им все толком, они заказали ужин у нас, поблагодарили хозяина, я все перевела. Спрашивает один у Мигеля, мол, кто повар? Очень им понравилась моя стряпня. Мигель гордо на меня и указывает.
Веришь, поклон такой отбили- в пояс. И руку поцеловали. Смеху то было после их ухода. Мигель прям сотрясался весь своим пузом, даже нос его большущий смеялся и глазки спрятались в складках.
- Мила,- это он так меня называет,- это ж чудо какое! Стоит украинка ночью в ресторане в центре Испании и объясняет японцам по немецки, как доехать до Мадрида.

Отсмеявшись, мы пробуем мои печенюшки. Я не удержалась и опробовала Людкину новую плиту. Люблю я из ничего создавать всякие вкусности. Вот и хрупаем их еще горячими.
- Рецепт то запиши. Я Мигелю испеку их потом. Скажу от тебя.
Мы рассматриваем фото, привезенные из Испании, и мне кажется, что мы с Людкой живем на разных планетах, или в параллельных мирах. В моем мире идет 1998 год, дефолт, безработица. Изнуряющая битва за жизнь и маленькая дочка, которой я не могу купить йогурта. В квартире живут квартиранты, а я переехала к маме и горбачусь на проклятых гектарах, дою коров, встаю в пять утра и ложусь в двенадцать. Руки пианистки полопали и загрубели, в голове целая бухгалтерия идет, за что дочке купить одежку, обувку, которая горит на ее ногах. Как выжить? Где найти работу? Про ремонт в своей хрущебы даже не думаю. Откуда на него взять вдове с дитём малым?
- Даш, а давай я тебе на визу дам? Помогу с жильем, работой на первых порах, а? Ну не могу я смотреть, как ты тут пропадаешь.
- Эх, я бы с радостью, только мамка моя не потянет и своих, и поля наши, и хозяйство, и еще мою мелкую. Отчим на заработках ведь. Все на нас. Сама понимаешь, что такое две коровы, кони, птицы сотня, четыре гектара земли. Мамке ведь под шестьдесят уже. И здоровьем она не отличается у меня. Не могу...
- Ну смотри сама. Тут тебе никто не советчик. Я вот тоже, когда первый раз ехала сына трехлетнего на дочь шестнадцатилетнюю оставляла. Поехала в Германию, каждый вечер подходила к окну, по компасу вычислила, где моя сторона. Подходила и плакала. Там мои дети..И молилась, молилась за них. А потом приехала и купила пятикомнатную квартиру. Вот эту. Повезло мне тогда, передать не могу, как повезло. Ехала в клинику обычную на три месяца всего. Устроилась медсестрой там, а я же шебутная, своих больных не только пичкала согласно предписаниям уколами и таблетками, говорила с ними, много. Так и язык усовершенствовала. Гулять на креслах их вывозила по Мюнхену. Один ко мне привязался пациент, дедуля старенький. Ему операция положена была в Штатах. У них по закону ветеранам войны положено бесплатное лечение в клинике на выбор. Если назначили операцию в другой стране, то все оплачивает государство и даже сиделку. Так и полетели мы с дедулей в хваленную Америку. Шла я туда на зарплату в тысячу долларов, а получила почти три, командировочные как бы. Вернулась через девять месяцев и купила свое жилье. Первое в моей жизни. Детдомовская я ведь, Даш. Сроду у меня своего угла не было.
- Правда? Я и не знала...Боюсь даже спрашивать...
- Да нет тут тайн никаких. Мамка умерла, рожая моего братишку. Братишка тоже помер на следующий день. Папка то военным был, жили в воинской части, черти где. Пока вертолет вызвали, пока отвезли их в ближайшую больницу. Мне всего то три годика было. А через пол года папка погиб. Сам напросился в Афган, шел во главе колоны, его БТР подорвали первым. Папке орден посмертно, а меня в детдом.
- А дедушка-бабушка? Тетки-дядьки? Неужели никого не было?
- Да все были, Даш. И бабушки-дедушки и тетки-дяди. Только у них были свои дети-внуки, те, что рядом. Меня даже на лето не забирали.
Я молчу, огорошенная рассказом. Не могу уложить в свою голову, как можно отказаться от своей кровиночки? Как?
- Так вот с трех лет до пятнадцати я жила по интернатам. Там и познакомилась со своим мужем. Он тоже сирота ведь. В пятнадцать пошла учиться в мед училище. Выучилась на операционную сестру. Проработала по специальности больше десяти лет.
- А квартиру тебе, получается не дали?
- Ха, с квартирой была еще та история. Поженились мы с мужем ровнехонько в восемнадцать лет. Мы ровесники и даже в один месяц день рождения у нас. Поженились, я как раз окончила училище, получила распределение сюда. Приехали, все чин по чину, сразу в гор-совет, положили свои документы, справки. Два молодых специалиста, семья, детдомовцы. По закону нам должны были выдать жилье. Повертел чиновник наши справки и предложил пока дом строится пожить нам в общежитие. Мол, через год-два въедете в новую квартиру. Мы на радостях и подписали бумаги. Через два года дом тот достроили, мы явились за ордером. Тот же чиновник ткнул нам носом в закон где черным по белому написано: обязаны выделить жилье. И наши подписи под направлением в общагу. Вот это и было наше жилье. Так и ютились там, вначале вдвоем, потом втроем, а потом уже и в четвером. Я, муж, дочь и сын. Комната восемь квадратных метров, общая кухня и туалет. Даже пеленки постирать-развесить негде. Так, что эти хоромы я купила в качестве компенсации за все, что у меня украли.- Людка рассказывает, яростно сжимая в руках хрупкую чашку с остатками кофе. Я гляжу на ее глаза, подернутые пеплом, на пальцы, побелевшие на расписном фарфоре.
Впервые замечаю, что на среднем пальце ее левой руки нет фаланги, а на безымянном двух.
- Люд, а что у тебя с руками то?
- Память про интернат это. Что смотришь так? Не замечала раньше?

А как ту заметить то было? Людка то всегда такая яркая, веселая. Живая она. Полна идей, огня, силы. Вот именно, силы и окаянства. Все в ее жизни не благодаря, а вопреки. Мужа застала с любовницей, почти ровесницей дочки, а сама на шестом месяце была. А этот гад, ее побил еще. Выстояла, выдюжила. Сына родила, красавца и умницу. И поднимает их двоих одна. Дочь вот замуж выдала, квартиру купила. Стены одни были, всю отделку сделала за свои кровные, мебель, белье, шторы-гардины, люстры-карнизы. Посуда и другая дребедень, денег стоящая. А все эти салфеточки кружевные, подушки вышитые узорами яркими, мягкие игрушки. Не только деньги, любовь в свое гнездышко вложила. А мужа так простить и не смогла. Помыкалась с ним еще пару лет на тех жалких квадратных метрах, и выгнать то некуда было. Живет он сейчас с той малолеткой, по квартирам съемным кочует, у Людки не стыдится денег занимать. Завтра судьба сына решается у них. Даст он право на вывоз ребенка из страны или нет. Людка готова это право покупать. Лишь бы сын с ней был. Меня и вызвали потому, что разговор надо было провести не вдвоем, а при свидетелях. Но свидетелях близких и понимающих. Дипломированный психолог вполне подходил. А я и рада помочь чем могу, лишь бы Максимка вырвался из нашего дур-дома, да жил с мамкой. Папке он тут не особо нужен, у него свои детки в новой семье растут. Людкины же ему уже не родные- отрезанные ломти.
- Нет, правда, не замечала никогда. Расскажи...
- Эх, не люблю я про это вспоминать, но расскажу, вечер то долгий. Было мне тогда семь годочков всего. На лето меня не забрали. Мало нас было в интернате, все-таки у большинства воспитанников хоть кто-то родной был. Разбирали на лето почти всех. Осталось нас пару десятков детишек. Все разного возраста. Кормили там хорошо, не могу пожаловаться. Каждую неделю отводили в баню. Вещи забирали в стирку. Чистенькими мы были, сытыми, ухоженными. Не все дети в семьях это имели, Даш. Только очень не хватало мне сладкого. За конфеты я готова была почти на все. Лежала ночью и представляла эти вожделенные "Кис-кис", помнишь их? Такие пластилиновые квадратики, залепляющие зубы и выдирающие любые пломбы. Шоколадных я не помню совсем в детстве. Я мечтала о кульке "горошка", помнишь? Шарики прессованной сахарной пудры, подкрашенные глазурью, пять копеек за сто грамм. И "Кис-кис". Лежала ночью и представляла, как беру конфетку, меееедлееенно разворачиваю и кладу в рот. И не жую, нет! А просто держу ее на языке и сглатываю тающую сласть. А в тот день в сонный час спать почему-то никому не хотелось. Я всегда была шебутной, егозой и оторвой. И надумали мы подушками драться. Весело было! Перья так и летели. Прыгали на сетчатых кроватках и кидали импровизироваными метательными снарядами по всем подряд. В общем, потеха у нас была. Шум, крик, гам. Вошла новая нянечка. Увидела, как я подушкой запустила, а тут еще и наперник порвался, целое облако перьев по спальне. Летят они, кружатся в своем танце, как белые вихри, опадают хлопьями пушистого снега. "Зимааааа! Смотрите я вызвала зиму!"- ору я, хохочу, прыгаю. А нянечка налетела, ухватила меня за ухо, поволокла к двери. " Мерзавка! Ублюдок!"-кричит и хрясь мои пальцы дверью." Теперь уймешься. И не вой! А то пришибу ненароком!" А я даже пикнуть не могу от жуткой боли. Аж дух перехватило. Пальцы опухли, посинели. А я так боялась ее, так боялась... Никому не рассказала, ни воспитательнице нашей, которая меня всегда жалела. Ни другим нянечкам. Пальцы совсем не слушались, и очень болели. Я по ночам баюкала руку и скулила, боясь шумом привлечт внимание. Так больно было, любое прикосновение к ней меня почти вырубало. И я научилась руку прятать и не тревожить совсем, завязывать шнурки зубами, управляться одной. Только боль все не проходила почему-то.... В сентябре я пошла в школу. Первый раз в первый класс. Девчонки помогли одеть новую форму, завязали банты. Я хорошенькая была в детстве, прям куколка.
- Да ты и сейчас красавица, Люд.
- Ладно тебе. Красавишну нашла. Была ягодка, да всю птицы склевали...В первый день в школе учительница и заметила, что я руку то прячу. А на парту ложу, поддерживая ее за локоток правой. На перемене отозвала меня и приказала мне руку показать. Увидела посиневшие пальцы, вызвала сразу школьного врача. Прибежал директор. Начали расспрашивать как да что. Я разревелась и рассказала. Вызвали скорую. Сделали рентген, оказалось, что у меня кости переломаны в крошево и эти осколки кости уже загноились. Начиналась гангрена. Фаланги мне удалили, месяц боролись за руку. Вот, отстояли. Я тогда и решила стать операционной сестрой, если на врача не смогу выучиться.
- А няне то что было за это?
- А ничего, Даш. Она принесла мне пакет "кис-кис" и целый кулек "горошка" за пятнадцать копеек. И я, дура махонькая, ее простила. И таяли эти конфетины в моем рту и боль не казалась такой сильной. Я даже делилась ими со всеми в палате. А держали меня в общей: с бабульками и молодыми тетями. Как они меня там жалели все! И целовали и гладили, и вместе со мной смаковали эти чудесные "кис-кис". И когда пришел следователь, я сказала, что сама себя нечаяно ударила дверью. Правда, няню ту я больше никогда не видела.
За окном зима вдохновенно засыпала снежинками улицы маленького провинциального городка. Она одним мазком покрывала черное белым, превращала голые деревья в произведения искусства, хаотично наметала сугробы. И снежинки плясали в огнях фонарей фигуры менуэта.
Две женщины сидели в большой кухне и пили кофе. И только ночь, подкравшаяся к окну, горевала вместе с нами.

Рейтинг: +11 337 просмотров
Комментарии (13)
natali leps # 11 марта 2012 в 22:17 +2
До слёз...
Наталья Бугаре # 11 марта 2012 в 23:31 +2
Натали, низкий поклон вам за мою Людку. smileded Не зря ведь говорят, что сочувствие это твоя боль в моем сердце.
Людмила Снитко # 11 марта 2012 в 23:56 +2
Одновременно и трогает до глубины души и какая-то умиротворенность что-ли и вера в ЛГ,в ее силы и в то, что все у нее и ее детей будет хорошо!
Наталья Бугаре # 12 марта 2012 в 01:30 +2
Они обе прорвались) вы правильно почувствовали. И Людка и её подруга. Правда, подруге еще предстоит выкпить право на вывоз ребенка из страны. И уехала она не в экзотическую Испанию, а в Россию. Но не суть важно. Вы правы в том, что славянка, если у неё сила духа есть-все преодолеет. Именно про таких я пишу и тоже верю,что у них все получится) buket3
0 # 14 ноября 2012 в 11:11 +1
Как это я пропустила...Наташ, ну ты, блин, даешь.. Нетривиально.
Тока вот эта блоха уж очень в глаза лезет: "на парту ложу,"
Солнце, не ложу, а кладу!!
Рассказ шикарный.
Наталья Бугаре # 14 ноября 2012 в 11:21 +2
Спасибо, Таня. Мою прозу тут редко читают, её вообще редко читают - многобуков... За блошку- премного благодарна, я с этим ложу и кладу - не в ладу))))) smileded
0 # 14 ноября 2012 в 11:23 +1
Это не грех. У тебя талант!
Ольга Кельнер # 14 ноября 2012 в 17:48 +1
Трогательно,жизненно,мне очень понравилось,прочитала на одном дыхании.Спасибо. best big_smiles_138
Наталья Бугаре # 14 ноября 2012 в 20:11 +1
Вам спасибо, Ольга) smileded
Александр Сороковик # 22 апреля 2013 в 21:59 +1
Ах, Наташа, как же хорошо Вы пишете! Вроде, чисто женская проза, но великолепно читается. Видно, что всё это пережито, но нет безысходности и тоски, жизнь продолжается!
Наталья Бугаре # 23 апреля 2013 в 09:45 +1
Спасибо, Александр, во мне слишком много жизни, вот и не могу я совсем депрессивно-упадочную прозу писать. Непременно эту свою любовь к жизни и плесну между строк, даже если пишу жуть-жуткую и долю лютую. 38
Игорь Кичапов # 12 мая 2013 в 04:21 +1
Женщины...женские судьбы...
Как все непросто в этом мире. Как трудно наверное вам выживать, когда не живешь, когда карабкаешься...
Тронуло. Спасибо Нат!
Наталья Бугаре # 12 мая 2013 в 08:42 +1
Спасибо, Игорь.