ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → Забытый Витя

 

Забытый Витя

30 апреля 2012 - Валерий Панин
article45873.jpg

1.

Витю забыли в колодце…

Нет, не с этого надо начать. Как-то вдруг начала мельчать река Тяжёлая, что разрезает село на две половины. Вода там и вправду была ой, какая нелёгкая – быстрая, свирепая и своенравная. И силища такая, что по весне огромные валуны, как горох катала. Шум стоял на всю округу. А уж, сколько мостов посносила – не счесть. Тяжёлая отличалась тем, что вода в ней была всегда беспощадно ледяная, и даже в солнечные летние дни отливала насыщенным свинцовым цветом. Но незаметно, за два десятка последних лет, эта широкая и полноводная река присмирела, опала в берегах, пойма, где в летнюю пору косили сено, перестала заливаться водой, и особо бесшабашные сельчане стали строиться на зыбкой почве, которая зимой промерзала и «ходила», как живая, правда, с каждым годом всё тише и тише. Старики вздыхали и кивали на Лесхоз, который бездумно рубил лес в верховьях реки и на притоках. Молодым было всё равно…

А потом по селу начали мельчать колодцы. Попросту вода в них стала исчезать. И не сказать, что пользовались ими шибко. Последнее время водопровод да собственные скважины с насосами «Малютка» до минимума сократили потребность в этом древнейшем ирригационном сооружении, но пожилые сельчане справедливо полагали: вода, проходя через всякие механизмы, а потом по железным трубам, теряет свои живительные свойства. Поэтому, новомодными колонками пользовались редко, только для бани и поливки огорода, а вот на питьё, на приготовление пищи продолжали, кряхтя, носить коромыслами воду из колодцев. Колодезная вода, используемая для засолки грибов и овощей, не требовала кипячения, и банки, после закрутки, никогда не мутнели. «Потому, как здоровая! – поднимали палец вверх старушки-староверки.

Сыр-бор разгорелся, когда в Макеевском колодце воды на донышке осталось. А это был старейший колодец в поселении, помнившим ещё первых русских купцов, проложивших, собственно, дорогу в Монголию и Китай, прозванную после Чуйским трактом. Отец Макей, чьё имя и носил колодец, был послан Томской епархией с миссионерской миссией – крестить горных инородцев, строить церкви во славу божью, да учить нехристей уму разуму. Приняли его местные охотники и скотоводы хорошо, ибо нраву был доброго, спокойного. В церковь записывались тоже легко – нравились им красивые рассказы про чудного бога Июсуса, который всех любил и жизнь обещал вечную. К тому ж и женился Макей на сироте-суразачке, дочери овдовевшей алтайки и кратковременно загостившего в селе сибирского купца. Трудами этого Макея была построена, пережившая многие власти, деревянная церковь и выкопан тот самый колодец, из-за которого и пострадал бедный Витя.

По весне председателя сельсовета одолели старички и старушки, требовавшие срочно отремонтировать и углубить знаменитый колодец. Пожилой глава районного центра с украинской фамилией Гарбузенко, как мог, отнекивался. Мол, эти самые колодцы на балансе сельского поселения не стоят, денег на их ремонт взять неоткуда, и людей тоже нет. Но у пожилой делегации были свои доводы. Деньги всегда есть, да и не много-то надо. Можно и не деньгами, а материалом: с кубик добротного тонкомеру на поправку сруба, десяток-другой плах лиственных, гвоздей да шкворней из кузницы. Опять же цепь нужна немалая – почитай все шестьдесят саженей глубина будет. А работников мы и сами наймём. Самогон есть, да деньжат по дворам соберём на оплату. На том и порешили.

Гарбузенко своё обещание не забыл, но выполнял не враз, не сразу. Кругляк в июне завёз, но не шкурённый, так что старички потом две недели тот листвяк тихонько топорами тюкали да в размер пилили. К середине июля и плахи появились, но их никто не трогал – председатель те плахи со своего двора вывез, а жена целый месяц ему и всей старой гвардии плешь ела, словно её последнего добра лишили. Гвозди тоже нашлись и цепь в складчину купили после того, как сельсовет половину суммы выложил. А вот за шкворнями дело встало.

Кузнец-то в деревне один был – Демьян. Мастеровой мужик и безотказный, но тот постоянно имел три беды: охота, бабы и водка. В свои за пятьдесят он отличался недюжинной силой и непоседливым характером. Несмотря на то, что одну ногу ему заменял скрипучий протез, лучшего охотника в округе сыскать было трудно. Легко брал медведя и волка, не говоря уже о такой мелочи, как марал или косуля. Тайгу и охотничьи места знал, как свои пять пальцев. Понятно дело, что большую часть времени его в селе не было. Ещё одну часть своей жизни Демьян тратил на прекрасную половину человечества. А они платили ему взаимностью, что, естественно, не нравилось демьяновой супруге. Отыскав его у очередной пассии, она устраивала визгливый, на полсела скандал, после чего бежала домой прятать дорогой хрусталь и посуду. И правильно делала, так как по возвращению обиженный «дон жуан» крепко поколачивал ревнивицу, а вдобавок нещадно бил подвернувшуюся под руку посуду. После чего уходил в кузню и начинался третий этап – запойный. С таким распорядком поймать его в рабочем состоянии было затруднительно, но всё же к середине августа, перед самым покосом, это удалось, и шкворни для крепления углов колодезного сруба наконец-то были выкованы.

Просить взяться за ремонт колодца решили жуликоватого Степана, по прозвищу Сопатый. А потому что некого было. Работа же не абы какая – сноровки и умения требует, а мужики в селе пошли какие-то ленивые да неумелые. Степан хоть и жулик, и тащил всё, что плохо лежит, но работать топором умел и по причине вечной нехватки денег брался за любой калым. Плохо, что жадный был и злопамятный, так их в последнее время по России развелось, что блох на паршивой собаке – за тесовыми воротами не спрячешься. Имея всё это в уме, старички собрали с каждого двора по тысяче, и пошли на поклон к Степану.

А тот уже давно знал про колодец. Знал и про то, что ни к кому-нибудь, а к нему с просьбой придут, поэтому, пошвыркивая носом, прокрутил в своей недурной головёнке всю ситуацию и решил взять за калым не меньше шестидесяти кусков. Это было по деревенским нормам грабительская сумма, за столько крышу нового дома поднимали, но Степан полагал, что колодец для стариков – дело принципа, а значит, чулки порастрясут, и деньги выложат. Просчитал он и то, что всю основную работу за него сделает его давний дружок и бессменный помощник тихий и безотказный Витя. Когда-то, скрепя сердцем, он взял его в напарники на крупный калым в мараловодческое хозяйство и не пожалел. Витя не пил, не курил, а в работе был неутомим и понятлив. Ко всему прочему, в деньгах неразборчив, и Степан без всякого зазрения совести выкладывал ему всего лишь третью часть заработанных совместно денег.

Услышав запрашиваемую сумму, просители хотели тут же повернуть назад, но хапуга предупредил их, что через две недели уедет на покос, а освободится не раньше, чем к концу октября. «Смотрите сами, – гнусаво процедил Степан. – Потом и деньги другие будут. Потому, как холода наступят…» Староверы повздыхали, помянули про себе недобрым словом сопатого грабителя, да и согласились. Сошлись на том, что половину денег отдадут сейчас, а остальное – по окончанию работы. Тщательно пересчитав деньги и передав их вечно хмурой супружнице, Степан пошёл искать своего напарника. Ещё не факт, что его можно было застать у себя в избушке, которую он снимал с того самого времени, как появился лет пять или шесть назад в захудалом районном центре. Вообще, про этого Витю надо бы отдельно рассказать, потому как с самого начала и в последующее время он неизменно привлекал внимание любопытствующих сельчан.

2.

Витя на этом свете был один, как перст. Сразу после рождения непутёвая мамаша забыла его на вокзале большого сибирского города – словно клеймо поставила, ибо после, на протяжении всей сорокалетней жизни, его нет-нет, да и забывали где-нибудь. Как-то, ещё в дошкольном детском доме, малышей повели в городскую баню. Молчаливому Вите тазика не хватило, и мылся он в последнюю очередь, а когда вышел в раздевалку, то не обнаружил там ни воспитателя, ни ребятишек. Мало того, и вся баня оказалась закрыта по причине последующего выходного дня. Пропажу обнаружили только под вечер, когда детей спать укладывали. Сообщили в милицию, но воспитатель-растеряша пояснила служителям порядка, что воспитанник отбился где-то по дороге из бани. Искали ночь и весь последующий день, но по понятной причине не нашли. А когда во вторник работники бани зашли в раздевалку, то обнаружили там спящего голого мальчика. Наказали не воспитателя, а Витю – на неделю запретили смотреть телевизор.

Будучи уже школьником, он целую ночь просидел в городском планетарии, куда пришёл вместе с тремя классами школы для проведения общего урока по астрономии. Вид искусственного космоса так увлёк мальчишку, что он не заметил ухода своих одноклассников. Служащий планетария перед закрытием помещения тоже не заметил посторонних и со спокойной душой отправился домой. Как он в одиночестве провёл ночь, неизвестно, но на всю жизнь в его душу запала любовь к звёздному небу.

Потом его забыла жена. По злой иронии судьбы – оставила прямо в аэропорту, откуда они собирались улететь в Германию. Витя по окончанию школы отслужил в армии, окончил сначала техникум, потом институт, и получил направление на работу инженером в одном закрытом конструкторском бюро при заводе тяжёлого машиностроения. Как бывшему детдомовцу и перспективному работнику, ему дали замечательную квартиру в новом микрорайоне, и вот тут-то к нему и приклеилась сортировщица Клара. Была она постарше Вити, да и ребёнком успела обзавестись, но молодой парень поверил в искренность чувств яркой блондинки и спустя месяц женился, попутно оформив отцовство над пятилетней девочкой. Семейная жизнь быстро развеяла иллюзии относительно пылкости супруги, но тихий Витя не роптал, тянул лямку примерного семьянина, заботился о чужом ребёнке, как о своём собственном, и даже, где-то глубоко внутри, считал себя почти счастливым.

Пришли окаянные девяностые и многие соотечественники, соблазнившись на рекламные посулы зарубежных родственников, рванули прочь из страны искать новую родину и новое счастье кто в Израиле, кто в Германии, а кто и в Америке. Клара тоже засобиралась. По национальности она была немка, поэтому визу с видом на жительство оформила быстро. Уговорила и Витю, расписав перспективы райской жизни на чужбине, где ждут не дождутся умных советских инженеров. Собрались быстро – вещи и квартиру продали, деньги обменяли на марки и купили билеты до Франкфурта-на-Майне с пересадкой в Москве. В аэропорту сдали вещи в багаж, прошли регистрацию, а потом, в какой-то момент Клара с дочерью пошли, якобы, в туалет, и больше он их не видел. Просидев в здании аэровокзала двенадцать часов, Витя наконец-то понял, что в одночасье лишился семьи, квартиры и будущего. Зла на Клару не держал, а вот по дочери скучал долго. Через год девочка через знакомых послала ему привет – открытку с видом Кёльнского кафедрального собора и одной единственной фразой: «Папа, прости…»

Унывать Витя не привык, хотя времена наступили нелёгкие. Завод постепенно входил в ступор, конструкторское бюро закрыли, хорошо хоть комнатёнку в заводской общаге дали. Помыкавшись в поисках работы, он, в конце концов, нашёл место кочегара в одном из ЖЭКов. Работа была тяжёлая, зарплату вечно задерживали, но в свои выходные Витя пристроился на товарной станции разгружать вагоны, так что на жизнь хватало. Да и непривередлив был – довольствовался малым. В это же время появилась у него тайная страсть, о которой он никогда никому не рассказывал – Витя начал писать стихи. Случилось это неожиданно, когда в минуты отдыха в котельной он вдруг услышал в шуме десятка гудящих моторов какой-то ритм. А потом и слова. Сложив первые три четверостишья, он два дня ходил в каком-то странном возбуждении, которое прошло только после того, как слова были перенесены на бумагу. Вот тогда-то и появилась толстая, в девяносто шесть листов, тетрадь в коричневой, клеёнчатой обложке, с которой он уже никогда не расставался.

В забытом богом районном селе Горного Алтая Витя появился опять же по той причине, что его забыли. На этот раз – в дремучей тайге в горах, куда предприимчивый городской бизнесмен завёз бригаду работников для сбора кедрового ореха. Видимо, правы были местные шаманы, когда говорили о том, что Алтай находится под защитой Великого духа Тенгри. В самые беспросветные годы он сподобил таёжный кедр на протяжении целых пяти лет приносить небывалые урожаи шишек, пользующихся огромным спросом у соседнего Китая. «Наш «Алтай-банк» – уважительно говорили простые люди, указывая на лес. – Самый богатый и самый справедливый. Ссуды даёт без процентов и возврата не требует…» В те годы с осени и до самого снега горные селения буквально пустели – и стар, и млад жили в бескрайних кедровниках, где за месяц упорного, тяжёлого труда можно было заработать годовую зарплату учителя или врача. Хорошо наживались скупщики ореха и организаторы мобильных отрядов, собранных из представителей огромной армии городских безработных и опустившихся граждан, прельщенных великими заработками и дармовой выпивкой. Бригаде, куда попал Витя, ещё повезло: в их кампании был только один алкаш, уехавший сразу же, как только закончился синюшный спирт, коим щедро снабдил орешников жуликоватый предприниматель.

Высокогорная, почти непроходимая тайга поразила горожан. До этого ни одному из них не доводилось бывать в столь диком, нетронутом человеческой деятельностью лесу, где непуганые звери воспринимали непрошенных гостей, как нечто непривычное и явно лишнее. Здесь встретить волка или лису, марала или кабана было так же просто, как автомобиль на улицах города, а тёмными ночами, под куполом непривычно больших и ярких звёзд, пространство вокруг стана наполнялось таинственными звуками чужой, незнакомой жизни, в которой людям не было места. Постепенно приходило осознание того, что ты находишься в огромном храме, в котором свой особенный устав и свои молитвы. После непродолжительного нахождения в тайге, горожане незаметно для самих себя менялись – они переставали шуметь, суетиться. Даже ругаться было отчего-то стыдно. Создавалось ощущение, что среди девственной природы люди наконец-то принимали свой настоящий, человеческий облик.

Хозяин на вездеходном «УРАЛе» поднимался в тайгу каждую неделю. Привозил продукты, забирал мешки с собранным орехом и торжественно объявлял, сколько каждый заработал, но денег на руки не отдавал: «Зачем вам в тайге рубли? Тут даже публичного дома нет! – возбуждённо похохатывал он. – А у меня всё чики-чики будет. Отвезу вас туда, откуда взял, произведу расчёт, и будем друг другом премного довольны…» К концу октября Витя робко напомнил, что в городе скоро начнётся отопительный сезон, и ему необходимо вовремя прибыть в свой ЖЭК, иначе он может потерять работу. Но начальник панибратски похлопал его по плечу и издевательски заметил: «Работа? Какая работа? Ты, Витенька, больше всех здесь заработал! Больше, чем три кочегара за год. Плюнь! Скоро ездить будешь исключительно на такси и жрать шоколад с красной икрой». Но всегда стеснительный и краснеющий Витя вдруг твёрдо сообщил, что ровно через неделю он отправляется домой. Его поддержали и остальные члены бригады. Честно говоря, все уже устали и от работы, и от нахождения вне цивилизации. Да и тёплая погода в горах сменилась проливными дождями и холодными, явно предзимними ветрами. По утрам под ногами хрустел толстый, похожий на лёдок, иней.

А в следующий приезд, когда орех и вещи работников были загружены, обнаружилось, что в соседнем логу забыли агрегат для прорушки шишек. Послали быстрого на ногу Витю. Через час он вернулся, неся на плече тяжёлое металлическое приспособление, но на стане не было ни машины, ни палаток, ни людей. А к вечеру повалил густой, мокрый снег…

3.

В тот день Демьяну необыкновенно повезло. Ранним, морозным утром на прикормленный и припорошенный мокрым снегом солонец пришла кабарга. Не самка – самок Демьян принципиально не отстреливал, полагая, что таким образом сохраняет природу. Привычно и быстро разделав тушу животного, сложил мясо в огромный туристский рюкзак и совсем уж собрался спускаться до места, где оставил свой, видавший виды, УАЗик, как услышал близко, метрах в ста от себя, кабаний визг. По всей видимости, два секача решили выяснить отношения. Можно, конечно, было и проигнорировать, однако вспомнилась рыжая Катька, продавщица из сельмага, которая вечно пеняла назойливому любовнику, что он с охоты даже куска мяса принести не может. «Будет тебе мясо, – ухмыльнулся кузнец. – Правда, попахивать будет, потому как самцовое, но это уж извини…» Со всеми охотничьими предосторожностями Демьян продвинулся в направлении шума, стараясь не особо скрипеть протезом. Вскоре и кабанов увидел. Но стрелять не стал, потому что совсем другая картина привлекла его внимание.

К стволу развесистого кедра, обхватив колени руками и свесив голову набок, притулился парень. Бросалось в глаза, что одет он был явно не для прогулки по заснеженному лесу: на нём был летний камуфляжный костюм, бейсболка и лёгкие, изрядно потрёпанные кроссовки. Рядом валялся мешок, наполовину набитый кедровыми шишками, из-за которого и ругались два молоденьких кабана. Им никак не удавалось распотрошить крепкую мешковину. На сидевшего рядом человека они даже внимания не обращали. «Неужели жмурик?» – подумал охотник. Мёртвый человек в тайге – не такая уж и большая редкость. Последние годы Горный Алтай наводнили тысячи туристов и собирателей даров природы, которые были слишком беспечны и самонадеянны. Дикий лес они путали с городским парком, а горные, стремительные реки, усеянные порогами и гиблыми водоворотами – с ленивыми степными водоёмами. Заблудившись в бесчисленных логах и таёжных урманах, горожане быстро впадали в панику и теряли всякие ориентиры, а гибли либо от переохлаждения – высоко в горах снежный циклон мог налететь и в середине июля, либо от голода, хотя бывалому человеку оголодать в лесу, полном ягод, грибов и орехов, было почти невозможно.

Оценив ситуацию, практичный Демьян всё же потратил один патрон на секача поменьше, рассудив, что мёртвым – своё, а живым надо о живом думать. При этом он успел уловить, что веки «жмурика» при грохоте выстрела чуть заметно дёрнулись – «Жив, значит» – облегчённо вздохнул кузнец. Больше всего ему не хотелось проблем с милицией и прокуратурой. Эти органы и так были «неравнодушны» к нему. К счастью удачливого охотника, он ни разу не был пойман с незаконной добычей, потому что по его справедливому разумению это тайга принадлежала всем живущим на этой благословенной земле, и именно коренные жители Алтая являлись её хозяевами. А зачем хозяину, какая-то лицензия?..

А потом закипела работа. Через двадцать минут на поляне полыхал огромный, жаркий костёр, расположенный таким образом, чтобы всё тепло шло в сторону кедрины, где сидел парень. Появился и закопчённый котелок, а в нём уже шипел и плавился чистый, чуть ноздреватый снег. Стоя на одном колене и выставив негнущуюся деревянную ногу вперёд, Демьян большим охотничьим ножом с наборной ручкой ловко и споро разделывал тушу кабана, отложив отдельно печёнку и почки. Часть жирной брюшины кинул в котелок – для бульона. И только покончив с делами, он подошёл к неподвижной фигуре человека. Костёр сделал своё дело: на сером, исхудалом лице найдёныша появился лёгкий румянец, закрытые веки слегка подрагивали, а сухие, истрескавшиеся губы были полуоткрыты. Отстегнув от пояса армейскую фляжку, Демьян запрокинул парню голову и аккуратно влил ему в рот небольшое количество спирта. Тот резко дёрнулся и зашёлся хриплым, надсадным кашлем. «Эка беда! Да никак лёгкие застудил?» – пожалел бедолагу кузнец.

Через полчаса он уже отпаивал пришедшего в себя парня наваристым и хорошо приправленным красным перцем бульоном, но мяса не давал – с голодухи у того мог случиться понос. Для этого случая лучше всего подходила обжаренная на костре печёнка и почки. Предложил охолодавшему крестнику тяпнуть «для сугреву» ещё капельку спирта, но трясущийся от холода страдалец неожиданно отказался, сказав тихим голосом, что совсем не пьёт. «Так и я не пью, когда не наливают», – грубовато пошутил спаситель, накидывая на него свой полушубок.

Отогрев и накормив парня, Демьян выслушал его немудреную историю, а затем стал собирать вещи:

- Поехали, забытый Витя. Отвезу тебя в больницу, а то недолго и чахотку заработать.
- Не, мне в город срочно надо. Там у меня работа, там комната…
- Дурной! – рассердился кузнец. – Ты не до города, ты только до кладбища доехать успеешь. Никуда твоя работа не денется.
- Как скажете, дядя Демьян, – покорно согласился Витя. – И спасибо Вам за то, что накормили. Я пять дней одними шишками питался.
- И снова дурной, – добродушно проворчал охотник. – За еду не благодарят. Еда – дар Божий, вот Богу и кланяйся.
- Хорошо, дядя Демьян… – Витя говорил всё тише и тише. У него явно была высокая температура, потому что время от времени его била крупная дрожь и сотрясал колючий кашель.
- Хреново дело, Витя, – нахмурился спаситель. – Давай-ка, шевели ногами, а то вместо охотничьих трофеев мне тебя нести придётся…

В районной больнице Демьян крепко, до матерных выражений, поругался с врачом-терапевтом. Хмурая, вечно чем-то недовольная Эльвира Аспиниковна никак не хотела класть в отделение неизвестно откуда прибывшего человека без документов и страхового полиса.

- Ты, Аспиниковна, побойся Бога, – гудел возмущённый кузнец. – А если Бога не боишься, побойся прокуратуры. Вот помрёт человек у тебя в приёмном покое, будешь медицинскую помощь зэкам оказывать в колонии строгого режима за несоблюдение клятвы Гиппократа.
- Ты меня, Демьян, тюрьмой-то не пугай, – вяло отбивалась врачиха. – нынче за это не сажают. А вот если я министерский приказ нарушу, то меня точно по головке не погладят. Могут и с работы попросить.
- Какой такой приказ? Чтоб человеку помощь не оказывать?
- Чтоб мы людей без паспортов и медицинских полюсов не принимали.
- Так где ж ему этот полис взять, бедному, если его в тайге, как кутёнка безродного бросили? Понимаешь, забыли его в лесу! Он пять дней раздетый по тайге шастал.

В конце концов, отзвонив в милицию и прокуратуру, и согласовав вопрос с вышестоящим начальством, терапевт временно определила Витю в коридор – в палате мест не было. Поставили капельницу, навтыкали кучу уколов, и он впал в забытье. Через день пришёл следователь, опросить больного, но мало что узнал. Фамилию нанимателя и место его жительства Витя не знал, а товарищей из бригады помнил только по именам. Сделали запрос в ЖЭК, где он работал кочегаром и оттуда телефаксом пришёл ответ, что Виктор Петрович Сенечкин с работы уволен такого-то числа, такого-то месяца за нарушение трудовой дисциплины, а именно – за неявку на рабочее место свыше трёх рабочих дней. Из общежития по такому-то адресу выселен и выписан за невнесение квартплаты в течение двух месяцев. И Витю на время оставили в покое, потому что лечащий врач предупредил работников правопорядка, что у больного двухсторонняя пневмония с осложнением на сердце в связи с перенесённым стрессом, и длительные разговоры ему противопоказаны.

А вот кузнец Демьян не оставлял вниманием своего крестника. Через день обязательно приходил к нему в палату, приносил домашних разносолов, мёд и варенье, а когда узнал, что в лёгких у парня начался серьёзный абсцесс, притащил двухлитровую банку барсучьего жира:

- Вот! По две ложки натощак утром, днём и вечером. Не боись, этим снадобьем ещё наши прапрадеды пользовались, когда никаких врачей на Алтае не было.
- Дядя Демьян, да мне ничего в горло не лезет, – слабо отнекивался Витя.
- Ну и не ешь ничего. Вот один жир и наворачивай, а аппетит сам тебя достанет. Эх, жаль, что ты спирт не пьёшь, а то б в два раза быстрее поправился...

Они часто и подолгу разговаривали. Витя постепенно выложил своему спасителю все этапы своей нескладной жизни, даже тетрадку со стихами показал, а Демьян в ответ возбуждённо заявил:

- Слышь, забытый Витя! Жизнь тебе менять надо, вот что. На кой тебе хрен этот город сдался? Что ты там потерял, если ты даже водку не пьёшь и по бабам не шастаешь? Эдак и у нас таким же манером жить можно. И даже лучше городского у тебя выйдет. А что? Избушёнку, какую никакую, снимешь, работу я тебе помогу найти, да хоть в тот же комхоз пойдёшь. Там все кочегары запойные, вот и разбавишь эту кодлу.
- Так у меня в городе вещи остались, обувка…
- Вещей зимних я тебе целый воз подкину. Мой младший сын как раз твоих размеров будет, а ему без надобности – отслужил в армии и, дурень, на сверхсрочную по контракту в Красноярске остался. А чего там, в армии, делать-то? Нынче армия – ни рыба, ни мясо, одно бесстыдство…

И ведь послушался Витя спасителя своего – остался. Жизнь поменял на все сто восемьдесят градусов. Да, видно, судьбу-то не изменишь. Прилипчивая она, словно лист банный…

(Продолжение следует...)

© Copyright: Валерий Панин, 2012

Регистрационный номер №0045873

от 30 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0045873 выдан для произведения:

1.

Витю забыли в колодце…

Нет, не с этого надо начать. Как-то вдруг начала мельчать река Тяжёлая, что разрезает село на две половины. Вода там и вправду была ой, какая нелёгкая – быстрая, свирепая и своенравная. И силища такая, что по весне огромные валуны, как горох катала. Шум стоял на всю округу. А уж, сколько мостов посносила – не счесть. Тяжёлая отличалась тем, что вода в ней была всегда беспощадно ледяная, и даже в солнечные летние дни отливала насыщенным свинцовым цветом. Но незаметно, за два десятка последних лет, эта широкая и полноводная река присмирела, опала в берегах, пойма, где в летнюю пору косили сено, перестала заливаться водой, и особо бесшабашные сельчане стали строиться на зыбкой почве, которая зимой промерзала и «ходила», как живая, правда, с каждым годом всё тише и тише. Старики вздыхали и кивали на Лесхоз, который бездумно рубил лес в верховьях реки и на притоках. Молодым было всё равно…

А потом по селу начали мельчать колодцы. Попросту вода в них стала исчезать. И не сказать, что пользовались ими шибко. Последнее время водопровод да собственные скважины с насосами «Малютка» до минимума сократили потребность в этом древнейшем ирригационном сооружении, но пожилые сельчане справедливо полагали: вода, проходя через всякие механизмы, а потом по железным трубам, теряет свои живительные свойства. Поэтому, новомодными колонками пользовались редко, только для бани и поливки огорода, а вот на питьё, на приготовление пищи продолжали, кряхтя, носить коромыслами воду из колодцев. Колодезная вода, используемая для засолки грибов и овощей, не требовала кипячения, и банки, после закрутки, никогда не мутнели. «Потому, как здоровая! – поднимали палец вверх старушки-староверки.

Сыр-бор разгорелся, когда в Макеевском колодце воды на донышке осталось. А это был старейший колодец в поселении, помнившим ещё первых русских купцов, проложивших, собственно, дорогу в Монголию и Китай, прозванную после Чуйским трактом. Отец Макей, чьё имя и носил колодец, был послан Томской епархией с миссионерской миссией – крестить горных инородцев, строить церкви во славу божью, да учить нехристей уму разуму. Приняли его местные охотники и скотоводы хорошо, ибо нраву был доброго, спокойного. В церковь записывались тоже легко – нравились им красивые рассказы про чудного бога Июсуса, который всех любил и жизнь обещал вечную. К тому ж и женился Макей на сироте-суразачке, дочери овдовевшей алтайки и кратковременно загостившего в селе сибирского купца. Трудами этого Макея была построена, пережившая многие власти, деревянная церковь и выкопан тот самый колодец, из-за которого и пострадал бедный Витя.

По весне председателя сельсовета одолели старички и старушки, требовавшие срочно отремонтировать и углубить знаменитый колодец. Пожилой глава районного центра с украинской фамилией Гарбузенко, как мог, отнекивался. Мол, эти самые колодцы на балансе сельского поселения не стоят, денег на их ремонт взять неоткуда, и людей тоже нет. Но у пожилой делегации были свои доводы. Деньги всегда есть, да и не много-то надо. Можно и не деньгами, а материалом: с кубик добротного тонкомеру на поправку сруба, десяток-другой плах лиственных, гвоздей да шкворней из кузницы. Опять же цепь нужна немалая – почитай все шестьдесят саженей глубина будет. А работников мы и сами наймём. Самогон есть, да деньжат по дворам соберём на оплату. На том и порешили.

Гарбузенко своё обещание не забыл, но выполнял не враз, не сразу. Кругляк в июне завёз, но не шкурённый, так что старички потом две недели тот листвяк тихонько топорами тюкали да в размер пилили. К середине июля и плахи появились, но их никто не трогал – председатель те плахи со своего двора вывез, а жена целый месяц ему и всей старой гвардии плешь ела, словно её последнего добра лишили. Гвозди тоже нашлись и цепь в складчину купили после того, как сельсовет половину суммы выложил. А вот за шкворнями дело встало.

Кузнец-то в деревне один был – Демьян. Мастеровой мужик и безотказный, но тот постоянно имел три беды: охота, бабы и водка. В свои за пятьдесят он отличался недюжинной силой и непоседливым характером. Несмотря на то, что одну ногу ему заменял скрипучий протез, лучшего охотника в округе сыскать было трудно. Легко брал медведя и волка, не говоря уже о такой мелочи, как марал или косуля. Тайгу и охотничьи места знал, как свои пять пальцев. Понятно дело, что большую часть времени его в селе не было. Ещё одну часть своей жизни Демьян тратил на прекрасную половину человечества. А они платили ему взаимностью, что, естественно, не нравилось демьяновой супруге. Отыскав его у очередной пассии, она устраивала визгливый, на полсела скандал, после чего бежала домой прятать дорогой хрусталь и посуду. И правильно делала, так как по возвращению обиженный «дон жуан» крепко поколачивал ревнивицу, а вдобавок нещадно бил подвернувшуюся под руку посуду. После чего уходил в кузню и начинался третий этап – запойный. С таким распорядком поймать его в рабочем состоянии было затруднительно, но всё же к середине августа, перед самым покосом, это удалось, и шкворни для крепления углов колодезного сруба наконец-то были выкованы.

Просить взяться за ремонт колодца решили жуликоватого Степана, по прозвищу Сопатый. А потому что некого было. Работа же не абы какая – сноровки и умения требует, а мужики в селе пошли какие-то ленивые да неумелые. Степан хоть и жулик, и тащил всё, что плохо лежит, но работать топором умел и по причине вечной нехватки денег брался за любой калым. Плохо, что жадный был и злопамятный, так их в последнее время по России развелось, что блох на паршивой собаке – за тесовыми воротами не спрячешься. Имея всё это в уме, старички собрали с каждого двора по тысяче, и пошли на поклон к Степану.

А тот уже давно знал про колодец. Знал и про то, что ни к кому-нибудь, а к нему с просьбой придут, поэтому, пошвыркивая носом, прокрутил в своей недурной головёнке всю ситуацию и решил взять за калым не меньше шестидесяти кусков. Это было по деревенским нормам грабительская сумма, за столько крышу нового дома поднимали, но Степан полагал, что колодец для стариков – дело принципа, а значит, чулки порастрясут, и деньги выложат. Просчитал он и то, что всю основную работу за него сделает его давний дружок и бессменный помощник тихий и безотказный Витя. Когда-то, скрепя сердцем, он взял его в напарники на крупный калым в мараловодческое хозяйство и не пожалел. Витя не пил, не курил, а в работе был неутомим и понятлив. Ко всему прочему, в деньгах неразборчив, и Степан без всякого зазрения совести выкладывал ему всего лишь третью часть заработанных совместно денег.

Услышав запрашиваемую сумму, просители хотели тут же повернуть назад, но хапуга предупредил их, что через две недели уедет на покос, а освободится не раньше, чем к концу октября. «Смотрите сами, – гнусаво процедил Степан. – Потом и деньги другие будут. Потому, как холода наступят…» Староверы повздыхали, помянули про себе недобрым словом сопатого грабителя, да и согласились. Сошлись на том, что половину денег отдадут сейчас, а остальное – по окончанию работы. Тщательно пересчитав деньги и передав их вечно хмурой супружнице, Степан пошёл искать своего напарника. Ещё не факт, что его можно было застать у себя в избушке, которую он снимал с того самого времени, как появился лет пять или шесть назад в захудалом районном центре. Вообще, про этого Витю надо бы отдельно рассказать, потому как с самого начала и в последующее время он неизменно привлекал внимание любопытствующих сельчан.

2.

Витя на этом свете был один, как перст. Сразу после рождения непутёвая мамаша забыла его на вокзале большого сибирского города – словно клеймо поставила, ибо после, на протяжении всей сорокалетней жизни, его нет-нет, да и забывали где-нибудь. Как-то, ещё в дошкольном детском доме, малышей повели в городскую баню. Молчаливому Вите тазика не хватило, и мылся он в последнюю очередь, а когда вышел в раздевалку, то не обнаружил там ни воспитателя, ни ребятишек. Мало того, и вся баня оказалась закрыта по причине последующего выходного дня. Пропажу обнаружили только под вечер, когда детей спать укладывали. Сообщили в милицию, но воспитатель-растеряша пояснила служителям порядка, что воспитанник отбился где-то по дороге из бани. Искали ночь и весь последующий день, но по понятной причине не нашли. А когда во вторник работники бани зашли в раздевалку, то обнаружили там спящего голого мальчика. Наказали не воспитателя, а Витю – на неделю запретили смотреть телевизор.

Будучи уже школьником, он целую ночь просидел в городском планетарии, куда пришёл вместе с тремя классами школы для проведения общего урока по астрономии. Вид искусственного космоса так увлёк мальчишку, что он не заметил ухода своих одноклассников. Служащий планетария перед закрытием помещения тоже не заметил посторонних и со спокойной душой отправился домой. Как он в одиночестве провёл ночь, неизвестно, но на всю жизнь в его душу запала любовь к звёздному небу.

Потом его забыла жена. По злой иронии судьбы – оставила прямо в аэропорту, откуда они собирались улететь в Германию. Витя по окончанию школы отслужил в армии, окончил сначала техникум, потом институт, и получил направление на работу инженером в одном закрытом конструкторском бюро при заводе тяжёлого машиностроения. Как бывшему детдомовцу и перспективному работнику, ему дали замечательную квартиру в новом микрорайоне, и вот тут-то к нему и приклеилась сортировщица Клара. Была она постарше Вити, да и ребёнком успела обзавестись, но молодой парень поверил в искренность чувств яркой блондинки и спустя месяц женился, попутно оформив отцовство над пятилетней девочкой. Семейная жизнь быстро развеяла иллюзии относительно пылкости супруги, но тихий Витя не роптал, тянул лямку примерного семьянина, заботился о чужом ребёнке, как о своём собственном, и даже, где-то глубоко внутри, считал себя почти счастливым.

Пришли окаянные девяностые и многие соотечественники, соблазнившись на рекламные посулы зарубежных родственников, рванули прочь из страны искать новую родину и новое счастье кто в Израиле, кто в Германии, а кто и в Америке. Клара тоже засобиралась. По национальности она была немка, поэтому визу с видом на жительство оформила быстро. Уговорила и Витю, расписав перспективы райской жизни на чужбине, где ждут не дождутся умных советских инженеров. Собрались быстро – вещи и квартиру продали, деньги обменяли на марки и купили билеты до Франкфурта-на-Майне с пересадкой в Москве. В аэропорту сдали вещи в багаж, прошли регистрацию, а потом, в какой-то момент Клара с дочерью пошли, якобы, в туалет, и больше он их не видел. Просидев в здании аэровокзала двенадцать часов, Витя наконец-то понял, что в одночасье лишился семьи, квартиры и будущего. Зла на Клару не держал, а вот по дочери скучал долго. Через год девочка через знакомых послала ему привет – открытку с видом Кёльнского кафедрального собора и одной единственной фразой: «Папа, прости…»

Унывать Витя не привык, хотя времена наступили нелёгкие. Завод постепенно входил в ступор, конструкторское бюро закрыли, хорошо хоть комнатёнку в заводской общаге дали. Помыкавшись в поисках работы, он, в конце концов, нашёл место кочегара в одном из ЖЭКов. Работа была тяжёлая, зарплату вечно задерживали, но в свои выходные Витя пристроился на товарной станции разгружать вагоны, так что на жизнь хватало. Да и непривередлив был – довольствовался малым. В это же время появилась у него тайная страсть, о которой он никогда никому не рассказывал – Витя начал писать стихи. Случилось это неожиданно, когда в минуты отдыха в котельной он вдруг услышал в шуме десятка гудящих моторов какой-то ритм. А потом и слова. Сложив первые три четверостишья, он два дня ходил в каком-то странном возбуждении, которое прошло только после того, как слова были перенесены на бумагу. Вот тогда-то и появилась толстая, в девяносто шесть листов, тетрадь в коричневой, клеёнчатой обложке, с которой он уже никогда не расставался.

В забытом богом районном селе Горного Алтая Витя появился опять же по той причине, что его забыли. На этот раз – в дремучей тайге в горах, куда предприимчивый городской бизнесмен завёз бригаду работников для сбора кедрового ореха. Видимо, правы были местные шаманы, когда говорили о том, что Алтай находится под защитой Великого духа Тенгри. В самые беспросветные годы он сподобил таёжный кедр на протяжении целых пяти лет приносить небывалые урожаи шишек, пользующихся огромным спросом у соседнего Китая. «Наш «Алтай-банк» – уважительно говорили простые люди, указывая на лес. – Самый богатый и самый справедливый. Ссуды даёт без процентов и возврата не требует…» В те годы с осени и до самого снега горные селения буквально пустели – и стар, и млад жили в бескрайних кедровниках, где за месяц упорного, тяжёлого труда можно было заработать годовую зарплату учителя или врача. Хорошо наживались скупщики ореха и организаторы мобильных отрядов, собранных из представителей огромной армии городских безработных и опустившихся граждан, прельщенных великими заработками и дармовой выпивкой. Бригаде, куда попал Витя, ещё повезло: в их кампании был только один алкаш, уехавший сразу же, как только закончился синюшный спирт, коим щедро снабдил орешников жуликоватый предприниматель.

Высокогорная, почти непроходимая тайга поразила горожан. До этого ни одному из них не доводилось бывать в столь диком, нетронутом человеческой деятельностью лесу, где непуганые звери воспринимали непрошенных гостей, как нечто непривычное и явно лишнее. Здесь встретить волка или лису, марала или кабана было так же просто, как автомобиль на улицах города, а тёмными ночами, под куполом непривычно больших и ярких звёзд, пространство вокруг стана наполнялось таинственными звуками чужой, незнакомой жизни, в которой людям не было места. Постепенно приходило осознание того, что ты находишься в огромном храме, в котором свой особенный устав и свои молитвы. После непродолжительного нахождения в тайге, горожане незаметно для самих себя менялись – они переставали шуметь, суетиться. Даже ругаться было отчего-то стыдно. Создавалось ощущение, что среди девственной природы люди наконец-то принимали свой настоящий, человеческий облик.

Хозяин на вездеходном «УРАЛе» поднимался в тайгу каждую неделю. Привозил продукты, забирал мешки с собранным орехом и торжественно объявлял, сколько каждый заработал, но денег на руки не отдавал: «Зачем вам в тайге рубли? Тут даже публичного дома нет! – возбуждённо похохатывал он. – А у меня всё чики-чики будет. Отвезу вас туда, откуда взял, произведу расчёт, и будем друг другом премного довольны…» К концу октября Витя робко напомнил, что в городе скоро начнётся отопительный сезон, и ему необходимо вовремя прибыть в свой ЖЭК, иначе он может потерять работу. Но начальник панибратски похлопал его по плечу и издевательски заметил: «Работа? Какая работа? Ты, Витенька, больше всех здесь заработал! Больше, чем три кочегара за год. Плюнь! Скоро ездить будешь исключительно на такси и жрать шоколад с красной икрой». Но всегда стеснительный и краснеющий Витя вдруг твёрдо сообщил, что ровно через неделю он отправляется домой. Его поддержали и остальные члены бригады. Честно говоря, все уже устали и от работы, и от нахождения вне цивилизации. Да и тёплая погода в горах сменилась проливными дождями и холодными, явно предзимними ветрами. По утрам под ногами хрустел толстый, похожий на лёдок, иней.

А в следующий приезд, когда орех и вещи работников были загружены, обнаружилось, что в соседнем логу забыли агрегат для прорушки шишек. Послали быстрого на ногу Витю. Через час он вернулся, неся на плече тяжёлое металлическое приспособление, но на стане не было ни машины, ни палаток, ни людей. А к вечеру повалил густой, мокрый снег…

3.

В тот день Демьяну необыкновенно повезло. Ранним, морозным утром на прикормленный и припорошенный мокрым снегом солонец пришла кабарга. Не самка – самок Демьян принципиально не отстреливал, полагая, что таким образом сохраняет природу. Привычно и быстро разделав тушу животного, сложил мясо в огромный туристский рюкзак и совсем уж собрался спускаться до места, где оставил свой, видавший виды, УАЗик, как услышал близко, метрах в ста от себя, кабаний визг. По всей видимости, два секача решили выяснить отношения. Можно, конечно, было и проигнорировать, однако вспомнилась рыжая Катька, продавщица из сельмага, которая вечно пеняла назойливому любовнику, что он с охоты даже куска мяса принести не может. «Будет тебе мясо, – ухмыльнулся кузнец. – Правда, попахивать будет, потому как самцовое, но это уж извини…» Со всеми охотничьими предосторожностями Демьян продвинулся в направлении шума, стараясь не особо скрипеть протезом. Вскоре и кабанов увидел. Но стрелять не стал, потому что совсем другая картина привлекла его внимание.

К стволу развесистого кедра, обхватив колени руками и свесив голову набок, притулился парень. Бросалось в глаза, что одет он был явно не для прогулки по заснеженному лесу: на нём был летний камуфляжный костюм, бейсболка и лёгкие, изрядно потрёпанные кроссовки. Рядом валялся мешок, наполовину набитый кедровыми шишками, из-за которого и ругались два молоденьких кабана. Им никак не удавалось распотрошить крепкую мешковину. На сидевшего рядом человека они даже внимания не обращали. «Неужели жмурик?» – подумал охотник. Мёртвый человек в тайге – не такая уж и большая редкость. Последние годы Горный Алтай наводнили тысячи туристов и собирателей даров природы, которые были слишком беспечны и самонадеянны. Дикий лес они путали с городским парком, а горные, стремительные реки, усеянные порогами и гиблыми водоворотами – с ленивыми степными водоёмами. Заблудившись в бесчисленных логах и таёжных урманах, горожане быстро впадали в панику и теряли всякие ориентиры, а гибли либо от переохлаждения – высоко в горах снежный циклон мог налететь и в середине июля, либо от голода, хотя бывалому человеку оголодать в лесу, полном ягод, грибов и орехов, было почти невозможно.

Оценив ситуацию, практичный Демьян всё же потратил один патрон на секача поменьше, рассудив, что мёртвым – своё, а живым надо о живом думать. При этом он успел уловить, что веки «жмурика» при грохоте выстрела чуть заметно дёрнулись – «Жив, значит» – облегчённо вздохнул кузнец. Больше всего ему не хотелось проблем с милицией и прокуратурой. Эти органы и так были «неравнодушны» к нему. К счастью удачливого охотника, он ни разу не был пойман с незаконной добычей, потому что по его справедливому разумению это тайга принадлежала всем живущим на этой благословенной земле, и именно коренные жители Алтая являлись её хозяевами. А зачем хозяину, какая-то лицензия?..

А потом закипела работа. Через двадцать минут на поляне полыхал огромный, жаркий костёр, расположенный таким образом, чтобы всё тепло шло в сторону кедрины, где сидел парень. Появился и закопчённый котелок, а в нём уже шипел и плавился чистый, чуть ноздреватый снег. Стоя на одном колене и выставив негнущуюся деревянную ногу вперёд, Демьян большим охотничьим ножом с наборной ручкой ловко и споро разделывал тушу кабана, отложив отдельно печёнку и почки. Часть жирной брюшины кинул в котелок – для бульона. И только покончив с делами, он подошёл к неподвижной фигуре человека. Костёр сделал своё дело: на сером, исхудалом лице найдёныша появился лёгкий румянец, закрытые веки слегка подрагивали, а сухие, истрескавшиеся губы были полуоткрыты. Отстегнув от пояса армейскую фляжку, Демьян запрокинул парню голову и аккуратно влил ему в рот небольшое количество спирта. Тот резко дёрнулся и зашёлся хриплым, надсадным кашлем. «Эка беда! Да никак лёгкие застудил?» – пожалел бедолагу кузнец.

Через полчаса он уже отпаивал пришедшего в себя парня наваристым и хорошо приправленным красным перцем бульоном, но мяса не давал – с голодухи у того мог случиться понос. Для этого случая лучше всего подходила обжаренная на костре печёнка и почки. Предложил охолодавшему крестнику тяпнуть «для сугреву» ещё капельку спирта, но трясущийся от холода страдалец неожиданно отказался, сказав тихим голосом, что совсем не пьёт. «Так и я не пью, когда не наливают», – грубовато пошутил спаситель, накидывая на него свой полушубок.

Отогрев и накормив парня, Демьян выслушал его немудреную историю, а затем стал собирать вещи:

- Поехали, забытый Витя. Отвезу тебя в больницу, а то недолго и чахотку заработать.
- Не, мне в город срочно надо. Там у меня работа, там комната…
- Дурной! – рассердился кузнец. – Ты не до города, ты только до кладбища доехать успеешь. Никуда твоя работа не денется.
- Как скажете, дядя Демьян, – покорно согласился Витя. – И спасибо Вам за то, что накормили. Я пять дней одними шишками питался.
- И снова дурной, – добродушно проворчал охотник. – За еду не благодарят. Еда – дар Божий, вот Богу и кланяйся.
- Хорошо, дядя Демьян… – Витя говорил всё тише и тише. У него явно была высокая температура, потому что время от времени его била крупная дрожь и сотрясал колючий кашель.
- Хреново дело, Витя, – нахмурился спаситель. – Давай-ка, шевели ногами, а то вместо охотничьих трофеев мне тебя нести придётся…

В районной больнице Демьян крепко, до матерных выражений, поругался с врачом-терапевтом. Хмурая, вечно чем-то недовольная Эльвира Аспиниковна никак не хотела класть в отделение неизвестно откуда прибывшего человека без документов и страхового полиса.

- Ты, Аспиниковна, побойся Бога, – гудел возмущённый кузнец. – А если Бога не боишься, побойся прокуратуры. Вот помрёт человек у тебя в приёмном покое, будешь медицинскую помощь зэкам оказывать в колонии строгого режима за несоблюдение клятвы Гиппократа.
- Ты меня, Демьян, тюрьмой-то не пугай, – вяло отбивалась врачиха. – нынче за это не сажают. А вот если я министерский приказ нарушу, то меня точно по головке не погладят. Могут и с работы попросить.
- Какой такой приказ? Чтоб человеку помощь не оказывать?
- Чтоб мы людей без паспортов и медицинских полюсов не принимали.
- Так где ж ему этот полис взять, бедному, если его в тайге, как кутёнка безродного бросили? Понимаешь, забыли его в лесу! Он пять дней раздетый по тайге шастал.

В конце концов, отзвонив в милицию и прокуратуру, и согласовав вопрос с вышестоящим начальством, терапевт временно определила Витю в коридор – в палате мест не было. Поставили капельницу, навтыкали кучу уколов, и он впал в забытье. Через день пришёл следователь, опросить больного, но мало что узнал. Фамилию нанимателя и место его жительства Витя не знал, а товарищей из бригады помнил только по именам. Сделали запрос в ЖЭК, где он работал кочегаром и оттуда телефаксом пришёл ответ, что Виктор Петрович Сенечкин с работы уволен такого-то числа, такого-то месяца за нарушение трудовой дисциплины, а именно – за неявку на рабочее место свыше трёх рабочих дней. Из общежития по такому-то адресу выселен и выписан за невнесение квартплаты в течение двух месяцев. И Витю на время оставили в покое, потому что лечащий врач предупредил работников правопорядка, что у больного двухсторонняя пневмония с осложнением на сердце в связи с перенесённым стрессом, и длительные разговоры ему противопоказаны.

А вот кузнец Демьян не оставлял вниманием своего крестника. Через день обязательно приходил к нему в палату, приносил домашних разносолов, мёд и варенье, а когда узнал, что в лёгких у парня начался серьёзный абсцесс, притащил двухлитровую банку барсучьего жира:

- Вот! По две ложки натощак утром, днём и вечером. Не боись, этим снадобьем ещё наши прапрадеды пользовались, когда никаких врачей на Алтае не было.
- Дядя Демьян, да мне ничего в горло не лезет, – слабо отнекивался Витя.
- Ну и не ешь ничего. Вот один жир и наворачивай, а аппетит сам тебя достанет. Эх, жаль, что ты спирт не пьёшь, а то б в два раза быстрее поправился...

Они часто и подолгу разговаривали. Витя постепенно выложил своему спасителю все этапы своей нескладной жизни, даже тетрадку со стихами показал, а Демьян в ответ возбуждённо заявил:

- Слышь, забытый Витя! Жизнь тебе менять надо, вот что. На кой тебе хрен этот город сдался? Что ты там потерял, если ты даже водку не пьёшь и по бабам не шастаешь? Эдак и у нас таким же манером жить можно. И даже лучше городского у тебя выйдет. А что? Избушёнку, какую никакую, снимешь, работу я тебе помогу найти, да хоть в тот же комхоз пойдёшь. Там все кочегары запойные, вот и разбавишь эту кодлу.
- Так у меня в городе вещи остались, обувка…
- Вещей зимних я тебе целый воз подкину. Мой младший сын как раз твоих размеров будет, а ему без надобности – отслужил в армии и, дурень, на сверхсрочную по контракту в Красноярске остался. А чего там, в армии, делать-то? Нынче армия – ни рыба, ни мясо, одно бесстыдство…

И ведь послушался Витя спасителя своего – остался. Жизнь поменял на все сто восемьдесят градусов. Да, видно, судьбу-то не изменишь. Прилипчивая она, словно лист банный…

(Продолжение следует...)

Рейтинг: +2 365 просмотров
Комментарии (4)
Марина Дементьева # 30 апреля 2012 в 21:31 0
Очень хороший слог, Валерий.
Так держать и в таком же духе! capuchino
Валерий Панин # 30 апреля 2012 в 21:36 0
От души благодарю Вас, Марина!
Юрий Табашников # 1 мая 2012 в 07:43 0
Замечательно - жду продолжения! Горный Алтай - это что-то, кто там не был, не видел ничего!
Валерий Панин # 1 мая 2012 в 11:36 0
Большое спасибо, Юрий!