ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → Забытый Витя (окончание)

Забытый Витя (окончание)

1 мая 2012 - Валерий Панин
article45955.jpg

4.

На новом месте Витя обжился очень даже неплохо. Сначала жил у своего спасителя, а к лету снял отдельное жильё. Избушку была – сущая развалюха, но до осени вместе с Демьяном они худо-бедно поправили осевшие углы, перекрыли текущую крышу и перетрясли прогнившие завалинки. Стены обмазали толстым слоем глины и побелили, а наличники на окнах выкрасили рыжей охрой. И дом снаружи выпрямился, посветлел, и даже, казалось, заулыбался, словно безмерно радовался вновь приобретённому хозяину. Маленький, в пять соток, огород был аккуратно вскопан и засажен всякой овощной всячиной. В самом доме обстановка была спартанская, но для неприхотливого горожанина одна комната с настоящей русской печью и голубенькими занавесками на двух небольших окнах казалась хоромами. Из палисадника во внутрь ласково заглядывали раскидистая черёмуха и стройная рябина. Больше всего Вите нравилось, что это было его отдельное жильё.

Понятно дело, что к новому поселенцу многие проявляли интерес. Первым, скорее по должности, чем из интересу, явился председатель сельсовета Габузенко и обстоятельно расспросил новичка, что да как. Выслушав ответы, остался доволен – пожалуй, с таким сельчанином проблем не будет. Наоборот, в новом отопительном сезоне в комхозе появится первый квалифицированный кочегар, к тому же и непьющий. Потом под различным предлогом заходили то соседи, то одинокие женщины, то праздношатающиеся мужики в надежде найти спонсора для бесплатной гулянки, и со всеми Витя был вежлив и благожелателен, но каждый посетитель уходил с чувством, что за тихим, спокойным разговором, они не разглядели чего-то главного и важного. В конце концов, село вынесло свой общий и окончательный вердикт: «не от мира сего». И не то чтобы его сторонились, скорее сам Витя создал вокруг себя некий круг, за черту которого посторонним не было хода. И только кузнец Демьян был желанным гостем и собеседником в любое время суток. Для него двери маленькой избушки всегда были открыты.

И то сказать: в нескладной, во многом неудачной Витиной жизни никогда не было такого настоящего, сильного и великодушного друга. И дело даже не в том, что этот человек спас ему жизнь – это, наверное, всё-таки случай, не более. Пожалуй, впервые для кого-то всеми забытый и брошенный Витя был интересен не по обязанности, не из любопытства или корысти, а из простого человеческого участия и любви. Первый раз в этом жестоком мире его не потеряли, а нашли. И не просто нашли, но и помогали ему, заботились о нём и уважали как личность. Неудивительно, что Витя души не чаял в своём друге и покровителе, а Демьян в свою очередь относился к нему, как к младшему брату. Только в одном расходились друзья-товарищи – в вопросе о семейной жизни. Старший наставник полагал, что без бабы в доме нормальному мужику жить негоже.

- Жениться тебе, Витя надо, – в который раз говаривал он. – Одиноких баб на селе – пруд пруди. И не все ж они с мокрыми хвостами бегают, есть и такие, что блюдут себя, а мужской руки в хозяйстве нету. А ты и косить научился, и работу постоянную имеешь, да ещё и на калымах зарабатываешь, так такого с руками, с ногами оторвут и под божничку посадят. Добрый-то мужик нынче перевёлся – одна пьяная блохота по России скачет. А годы твои подходящие, глядишь, и своего ребёнка, наконец, на свет произведёшь – всё не зря жизнь прокатится.
- Да не могу я, дядя Демьян, – отговаривался крёстник.
- Что не могу? Ты что, болен? Или по-мужски слаб?
- Да нет, – краснел Витя. – не в этом дело…
- А в чём же тогда? – настаивал кузнец.
- Так ведь, некоторым образом, женат я… А вдруг Клара захочет вернуться, а тут никого не будет. А так хоть я…

Демьян возмущённо стучал своими пудовыми кулачищами по столу, от чего чашки с тарелками обиженно подпрыгивали:

- Так она ж тебя в аэропорту как щенка паршивого забыла! Помнишь? Неужели ты думаешь, что она когда-нибудь вернётся к тебе? Да не в жизнь! Ни к тебе, ни в Россию-матушку. Эти, которые поуезжали отсюда, они уже навсегда порченные. Они скорее на Бродвее с голоду подыхать будут, чем в наши грешные пенаты вернуться.
- Зря Вы так говорите, дядя Демьян, – Витя хмурился и чесал переносицу. – Я почему-то уверен, что те, кто уехал отсюда, давным-давно хотят вернуться назад. Просто, не все могут. Но когда-нибудь они всё равно соберутся и приедут. Если не они, то их дети…

Кузнец чертыхался, ругал про себя блаженного парня, но переубедить не мог. «Точно – не от мира сего!» – вздыхал он.

А тем временем городской чудик стал по-своему необходимым человеком на селе. Когда была у кого необходимость собрать импортную мебель или отремонтировать старую, починить газовую плиту или установить стиральную машинку-автомат, провести электропроводку или поправить покосившийся телятник – обращались к безотказному и старательному Вите, и тот выполнял любую работу быстро и аккуратно. Не отказывался одиноким бабушкам-пенсионеркам расколоть десяток-другой кубиков дров, съездить на покос или вывезти сено. Людей подкупало то, что цену он никогда не назначал, брал то, что давали. Иногда случались и крупные заработки. Это когда на большой калым его брал в напарники Стёпка Сопатый. С больших денег Витя покупал новую одежду и книги, для которых в доме была выделена целая стена со стеллажами.

В комхозе тоже не нарадовались на работягу. В его смену в кочегарку можно было не ходить и не проверять – ни одной жалобы от жильцов многоквартирных домов не поступало. Казалось, жизнь наладилась и вошла в наезженную колею. Случилось, правда, месяца за три до злосчастного колодца происшествие, которое для всех, кроме Вити, ну, может, ещё для одного человека, осталось незамеченным. Как-то в центре села к нему подошла молодая женщина и, краснея, спросила: «Вы швейные машинки чините?» А Витя словно язык проглотил. Просто стоял и смотрел на неё. Незнакомка ещё больше покраснела и уже собралась было повернуться и уйти, но тут Витя спохватился:

- Извините, пожалуйста! Где Вы живёте?
- Улица Строителей, дом двадцать семь, – женщина с сомнением посмотрела ему в глаза.
- Хорошо, я приду. В шесть вечера Вам удобно будет?
- Да. Я как раз полшестого прихожу с работы.
- Я обязательно буду, – взволнованно подтвердил Витя.

Со швейной машинкой он разобрался быстро, за что благодарная хозяйка спросила, не мало ли ему будет за работу тысячи рублей? Витя враз стал пунцовым – он всегда смущался, когда разговор заходил об оплате, – и сказал, что ремонт столько не стоит, и, вообще, он с неё денег не возьмёт.

- Ну, как же? – растерянно ответила женщина. – Вы ж мне машинку починили, а я без неё, как без рук?

И тут всегда застенчивый мастер выдал такое, чего никогда в жизни от себя не ожидал. Охрипшим голосом он попросил:

- А вы меня ужином накормите, вот и в расчёте будем…
- Ужином? – Хозяйка вдруг рассмеялась звонким, почти девичьим смехом. – Да конечно накормлю! Вы котлеты с картошкой будете?
- Буду, – с готовностью отозвался Витя. – И котлеты, и всё, чем накормите.
- Вот и прекрасно! Тогда давайте знакомиться – меня зовут Аяруна Эркименовна.
- А меня Витя… Виктор Петрович…
- Вот и славно, Витя! Виктор Петрович.

…Этой ночью Витя долго не мог уснуть, ёрзал на своём жёстком ложе и время от времени тихо шептал: «Аяруна Эркименовна… Аяруна…»

5.

…Степан Сопатый шёл по селу и вполголоса материл своего напарника. Сколько раз говорил ему купить мобильник, так нет – все деньги на паршивые книжки тратит. И что он в них нашёл, хрен малохольный! Теперь топай за ним в лесхоз, аж, на другой конец села! Хорошо, хоть люди подсказали, что он у директрисы начальной школы сливную яму ладит. А это, между прочим, его, Степана, калым был. Никто иной, как он прошлой осенью договорился с чёртовой Аяруной за двадцать тысяч слив выкопать, да кольца бетонные уложить. И сделал бы, кабы бес не попутал. На кой ляд он эту вдовую алтайку лапать начал? Хотя, как было не лапать? У бабы пять лет, как муж в тайге на лесосеке под дерево попал, а женское добро пропадает. Лучше бы уж не лез… Ловко она его тогда берёзовым поленом промеж глаз приласкала – целый месяц людей смешил фиолетовым рогом… А всё ж, ладная фигурка у это директрисы! Как у девчонки нетроганой…

А Витя шёл ему навстречу в рабочей одежде, перепачканной землёй, и тихо улыбался. Перед глазами всё ещё стояла картина задорно смеющейся Аяруны, читающей его нескладные поэтические опусы:

- Ты, Витенька, не обижайся, способности к стихосложению у тебя точно есть, но вот с размером в некоторых стихах не всё ладно. Да и с рифмами ты тоже весьма вольно обходишься.
- Так это же, Аяруночка, белые стихи, там вообще без рифм можно.
- Ну, положим, размер у тебя и в рифмованных произведениях гуляет. А давай, ты мне свою тетрадку оставишь, а я на досуге посмотрю и потом свои замечания по стихам выскажу. Хорошо?
- Ну, конечно, о чём разговор! Я ж завтра приду слив доделывать…
- А может, останешься? Я б твои любимые котлеты нажарила…
- Так я ж говорю, грядки у меня второй день не политы.
- Ох уж, эти грядки! Тревожно мне что-то, Витенька…
- Аяруночка, ну не печалься! Сама же сказала, что до ноября потерпеть надо, пока отцу твоему годовщину не справишь. Обычай есть обычай. Осталось-то всего нечего…
- Да, да… До завтра, мой хороший…

Мог ли Витя три месяца назад предполагать, что когда-нибудь будет называть эту невыносимо красивую и строгую женщину «моя Аяруночка»? Тогда, починяя швейную машинку, ему и в самом радужном сне не могло привидится, что станет целовать эти жаркие и жадные губы, чёрные, бездонные глаза и полные, упругие груди…

От раздумий его оторвал гнусавый возглас Степана:

- Ну, блин! Я его полдня по селу ищу, а он улыбку до затылка навесил и идёт себе, прохлаждается! Дома тебя нет, в комхозе сообщили, что ты в отпуске. Я уже и в кузню к твоему лешему бегал, но у того очередной запой, ничего внятного сказать не может. Ты когда себе мобильный телефон купишь?
- А что случилось?
- Как «что случилось»? Калым случился срочный и денежный. Три дня повкалываем, и по пятнадцать кусков наваримся.
- Так это, Степан, – улыбка моментально слетела с лица Вити. – Я не могу…
- Что значит «не могу»? – опешил Степан. – Ты представь, три дня не очень пыльной работы и у тебя в руках двухмесячная зарплата шелестеть будет.

Но Витя был непреклонен:

- Нет, Степан, точно не могу. У меня своих дел полно. Может, кого другого возьмёшь?
- Это каких таких дел? – Степан ехидно ощерился. – У этой директрисы замороженной горбатишься? Плюнь!

Он хотел добавить что-то пакостное, но вовремя заметил, как закаменело и напряглось Витино лицо. Степан знал, что в определённые моменты малохольный тихоня мог быть крепче кремня, а васильковые глаза блестели двумя льдинками. В такие минуты он становился непривычно страшен. «Эге-ге! – смекнул Сопатый, – да тут никак шуры-муры намечаются. Вот тебе и Витя! Вот тебе и «не от мира сего»! А эта сучка вдовая, смотри-ка, недотрогу из себя корчила…»

Надо было менять тактику, и пройдоха решил сыграть на извечной жалости Виктора:

- Ты Витя пойми и не обижайся, – Сопатый попробовал состроил жалостливое лицо. – Не мне этот калым нужен. И не тебе. Больно уж старики в колхозном краю окручинились, что в Макеевском колодце вода исчезла. Они ж всё начальство на уши подняли: «Отремонтируйте нам колодец, и никаких делов!» Власть-то им навстречу пошла, материал подкинула, денег на цепь дала – осталось только залезть туда, метра полтора земли со дна выбрать да сруб в двух-трёх местах поправить. Шибко уж, старики просили…
- Старики? – начал сдаваться Витя.
- Ага, старики, старики, – обрадовано прогундосил напарник. – Мне-то тоже, как и тебе некогда. Погода стоит, а я ещё только полпокоса осилил. Ехать надо, а тут делегация – старички, старушки… Даже твой Демьян их пожалел, шкворни для крепления углов выковал, – выложил последний козырь Степан.
- Дядя Демьян?
- Он самый! Ради такого дела даже на время пить бросил.

Витя задумался. Он уже понял, что отказаться не сможет. Но вот Аяруна… Он же ей обещал.

- Хорошо, Степан, – принял решение парень. – Только уговор: работаем от зари до зари, чтобы за два дня управиться. Встречаемся в шесть утра у колодца.
- Какой разговор! Ровно в шесть, как штык буду вместе с инструментами, – охотно согласился Сопатый. – Только ты это, – он просительно заглянул Вите в глаза. – Понимаешь, у меня ревматизм, я долго в воде и холоде не могу – ноги потом откажут, так что давай, ты в колодец полезешь? Там жуть, как холодно…
- Ладно, ладно, – согласился Витя.

Поздним вечером на одном краю села, опрокидывая на веранде третью стопку самогона и закусывая малосольным огурчиком, Стёпка Сопатый, шмыгая носом, делился с благоверной:

- Слышь, директриса с начальной школы всё из себя честную строила…
- Ну и что? – нахмурилась супруга. – Рог-то тебе в прошлом году поделом прикрутила. Надо было глаз вышибить, чтобы руки на чужое не зарил.
- Да заткнись ты, дослушай, что я скажу. У этой честной весь хвост мокрым оказался! Поняла?
- Эко удивил? – отмахнулась жена. – Тут мужние жёны чего вытворяют, а Эркимееха который год вдовая. Давно пора было кого никого найти.
- Вот и я про то говорю. Ты думаешь, с кем она шашни-то крутит?
- Ну?
- С Витькой малохольным. Напарником моим! Сечёшь?
- Да ты что? Ничего себе! А бабы смеялись, что Демьянов найдёныш в тайге всё своё хозяйство отморозил.
- Видать, алтайка отогрела…

Степан опрокинул четвёртую стопку, плотно закрыл бутылку и тяжело поднялся с табурета:

- Пошли спать, а то мне в пять подниматься.
- Пошли… Духота стоит, как бы грозы не вышло.
- Не дай Бог…

А на другом краю села молодая женщина, прижавшись к плечу мужчины, тихо шептала:

- Ты мой?
- Твой, Аяруночка. На веки твой…
- Мой-мой-мой?
- Твой-твой-твой! И только твой.
- Ой, Витя! Какая я счастливая…

6.

В шесть часов утра, как и договаривались, оба работника встретились у колодца. Утро было серым и душным. С верховья Тяжёлой медленно, цепляясь фиолетовым брюхом за верхушки гор и закрывая взошедшее солнце, наползала огромная, в полнеба, туча, и в ней почти непрерывно мелькали малиновые всполохи. Воздух был густ и недвижен: ни ветерка, ни птичьих голосов, ни шевеления листьев. Даже стадо коров, направляясь на пастбище, проходило по улице в непривычном молчании. Степан встревожено шмыгал носом:

- Ты смотри, что творит, – он кивнул в сторону тучи. – Может, отложим до завтра? Чую, натворит она бед…

Витя, надевая высокие резиновые сапоги и ватник, мельком глянул на небо и произнёс:

- Пронесёт. Если и будет гроза, то быстротечная, а скорее всего без дождя обойдётся. Да и землю вытаскивать не помешает. Где фонарь шахтёрский?

Надев монтажный пояс, Витя закрепил на одном боку аккумуляторную батарею, пощёлкал тумблером, проверяя, горит ли лампочка, а с другой стороны привязал армейскую штыковую лопату с короткой ручкой. Ещё раз посмотрел на небо и перекинул ноги через край колодца.

- Верёвки-то хватит? – спросил он.
- В аккурат должно хватить, – ответил Степан, защёлкивая карабин на поясе напарника.
- Не забудь, два раза моргну лампочкой – значит, поднимай.
- Да чего уж сложного, запомнил…
- Ну, с Богом.

Витя ухватился двумя руками за альпинистский шнур, намотанный на ворот, а Сопатый взялся за рукоятку, и фигура парня скрылась в чёрном проёме колодезного сруба. Минут через десять, когда верёвка обвисла, он заглянул через край, но ничего не увидел. «Вот пропасть-то! – с лёгким чувством страха подумал он. – Хорошо, что не я внизу…»

Наконец, со дна вверх ударил яркий луч света, а затем два раза коротко моргнул. Вытянув пустой шнур, Степан закрепил на нём большую, литров на двадцать алюминиевую бадью, осторожно опустил вниз и стал ждать. Минут через пятнадцать снизу снова два раза моргнули фонарём. Работая воротом, Сопатый стал высчитывать в уме: «За час три бадьи, а надо не менее сорока вытащить. Итого, выходит, часов до семи вечера провозимся. Не быстро…»

И в этот момент неожиданно в лицо ему ударил шквал ветра такой силы, что сорвал с головы кепку. В воздухе в один момент всё завыло и загудело. По улице пронёсся столб пыли, пластиковых бутылок, пакетов и мусора, а макушки деревьев, подчиняясь напору стихии, согнулись в одну сторону, теряя ветви и листья. То тут, то там во дворах послышался треск и скрежет – поднимало и срывало плохо закреплённые листы шифера. Разом стало темно, и в тот же момент из неповоротливой, иссиня-чёрной тучи вырвалась колючая, изломанная стрела, как фотовспышкой осветила всё вокруг, а спустя мгновение раздался оглушительный треск грома. Степан от неожиданности присел и чуть не выпустил ручку ворота: «Что б тебе, окаянная!» С трудом, отворачивая лицо от ветра и жмурясь при каждой вспышке молнии, он вытянул из колодца тяжёлую бадью с мокрой донной жижей, перехватил её одной рукой и поставил на край оклада…

…И вот здесь, пожалуй, можно было бы и закончить рассказ о забытом Вите. Потому что в следующее мгновение рядом с колодцем промчался на велосипеде мальчишка и, чуть притормозив, прокричал:

- Дядя Степан! У Вас во дворе баня горит! А у Лопатниковых молния в крышу дома шмальнула – здорово полыхает. Я к пожарным, а то телефонные провода оборвало…

Степан вытаращил глаза, шмыгнул носом, затем матюгнулся и кинулся по направлению к своему дому. И уже не видел, как наполненная до краёв, неустойчиво поставленная бадья наклонилась и ухнула вниз, как бешено завертелся ворот, разматывая шнур, как через некоторое мгновение этот шнур, натянувшись на одно мгновение, зазвенел тетивой и лопнул. С этого момента о Викторе Петровиче Сенечкине забыли. В последний раз. Забыли на целых два дня, пока в селе бушевала стихия. Сразу в нескольких местах вспыхнули пожары, оборвало электрические провода, и водонапорные башни встали – в колонках не было воды, и единственная на всё село пожарная машина моталась раз за разом к реке Тяжёлой. А колодцы почти все стояли пустые. И на дне одного из них с разбитой головой и сломанной ключицей лежал всеми забытый Витя…

Нет, не всеми, конечно! К исходу второго дня встревоженная, с чернющими кругами вокруг глаз, в бывшую колхозную кузню ворвалась Аяруна Эркименовна, где на старом топчане, застеленном звериными шкурами, лежал вдрызг пьяный Демьян. Не сразу ей удалось втолковать одуревшему кузнецу, что с Витей случилась беда. Не сразу он собрался, не сразу удалось спуститься в колодец, и с большими трудностями поднять на поверхность тело парня. Врач сказал, что после удара бадьёй Витя жил не более четырёх часов. «Что вы хотите – перелом второго шейного позвонка! Если бы сразу достали…»

Эпилог

На похоронах было совсем мало народу. Осунувшийся после свалившейся на село беды председатель сельского Совета сказал короткую речь, а десяток старушек староверок пропели по усопшему поминальную молитву. Не было Демьяна – его временно, до выяснения обстоятельств дела, посадили в КПЗ за то, что отправил Стёпку Сопатого на больничную койку. Ко всем несчастьям бедного калымщика, у которого пожар сгубил не только баню, но и стайку с телушками и свиньями, а также курятник и веранду дома, рассвирепевший кузнец свернул ему челюсть и сломал два ребра.

Не было Аяруны Эркименовны. Молодая женщина второй день не могла подняться с постели – неожиданно остро заболело сердце. Время от времени она подносила к лицу толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, где сквозь слёзы проступали строчки:

Когда-нибудь,
столетия спустя,
разрушит время
тёмные заклятья,
и я тебе
из павшего листа
сотку вуаль
для свадебного платья...

Среди зимы,
забытого тепла,
когда мы станем
частью снегопада,
я отолью
из льда колокола
для нашего
венчального обряда...

И пусть миры
охватит яркий свет,
и всё сгорит
в потоке звездопада,
но я смогу
из пламенных планет
раскинуть шлейф
для твоего наряда...

Когда-нибудь
всё превратится в прах,
и только мы
в природе сохранимся.
Зажжём свою
звезду на небесах,
и в вечности
опять соединимся...

И женщина снова плакала. В этом плаче непостижимым образом соединились и неизбывное горе, и тихая радость от зародившийся в ней новой жизни…

© Copyright: Валерий Панин, 2012

Регистрационный номер №0045955

от 1 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0045955 выдан для произведения:

4.

На новом месте Витя обжился очень даже неплохо. Сначала жил у своего спасителя, а к лету снял отдельное жильё. Избушку была – сущая развалюха, но до осени вместе с Демьяном они худо-бедно поправили осевшие углы, перекрыли текущую крышу и перетрясли прогнившие завалинки. Стены обмазали толстым слоем глины и побелили, а наличники на окнах выкрасили рыжей охрой. И дом снаружи выпрямился, посветлел, и даже, казалось, заулыбался, словно безмерно радовался вновь приобретённому хозяину. Маленький, в пять соток, огород был аккуратно вскопан и засажен всякой овощной всячиной. В самом доме обстановка была спартанская, но для неприхотливого горожанина одна комната с настоящей русской печью и голубенькими занавесками на двух небольших окнах казалась хоромами. Из палисадника во внутрь ласково заглядывали раскидистая черёмуха и стройная рябина. Больше всего Вите нравилось, что это было его отдельное жильё.

Понятно дело, что к новому поселенцу многие проявляли интерес. Первым, скорее по должности, чем из интересу, явился председатель сельсовета Габузенко и обстоятельно расспросил новичка, что да как. Выслушав ответы, остался доволен – пожалуй, с таким сельчанином проблем не будет. Наоборот, в новом отопительном сезоне в комхозе появится первый квалифицированный кочегар, к тому же и непьющий. Потом под различным предлогом заходили то соседи, то одинокие женщины, то праздношатающиеся мужики в надежде найти спонсора для бесплатной гулянки, и со всеми Витя был вежлив и благожелателен, но каждый посетитель уходил с чувством, что за тихим, спокойным разговором, они не разглядели чего-то главного и важного. В конце концов, село вынесло свой общий и окончательный вердикт: «не от мира сего». И не то чтобы его сторонились, скорее сам Витя создал вокруг себя некий круг, за черту которого посторонним не было хода. И только кузнец Демьян был желанным гостем и собеседником в любое время суток. Для него двери маленькой избушки всегда были открыты.

И то сказать: в нескладной, во многом неудачной Витиной жизни никогда не было такого настоящего, сильного и великодушного друга. И дело даже не в том, что этот человек спас ему жизнь – это, наверное, всё-таки случай, не более. Пожалуй, впервые для кого-то всеми забытый и брошенный Витя был интересен не по обязанности, не из любопытства или корысти, а из простого человеческого участия и любви. Первый раз в этом жестоком мире его не потеряли, а нашли. И не просто нашли, но и помогали ему, заботились о нём и уважали как личность. Неудивительно, что Витя души не чаял в своём друге и покровителе, а Демьян в свою очередь относился к нему, как к младшему брату. Только в одном расходились друзья-товарищи – в вопросе о семейной жизни. Старший наставник полагал, что без бабы в доме нормальному мужику жить негоже.

- Жениться тебе, Витя надо, – в который раз говаривал он. – Одиноких баб на селе – пруд пруди. И не все ж они с мокрыми хвостами бегают, есть и такие, что блюдут себя, а мужской руки в хозяйстве нету. А ты и косить научился, и работу постоянную имеешь, да ещё и на калымах зарабатываешь, так такого с руками, с ногами оторвут и под божничку посадят. Добрый-то мужик нынче перевёлся – одна пьяная блохота по России скачет. А годы твои подходящие, глядишь, и своего ребёнка, наконец, на свет произведёшь – всё не зря жизнь прокатится.
- Да не могу я, дядя Демьян, – отговаривался крёстник.
- Что не могу? Ты что, болен? Или по-мужски слаб?
- Да нет, – краснел Витя. – не в этом дело…
- А в чём же тогда? – настаивал кузнец.
- Так ведь, некоторым образом, женат я… А вдруг Клара захочет вернуться, а тут никого не будет. А так хоть я…

Демьян возмущённо стучал своими пудовыми кулачищами по столу, от чего чашки с тарелками обиженно подпрыгивали:

- Так она ж тебя в аэропорту как щенка паршивого забыла! Помнишь? Неужели ты думаешь, что она когда-нибудь вернётся к тебе? Да не в жизнь! Ни к тебе, ни в Россию-матушку. Эти, которые поуезжали отсюда, они уже навсегда порченные. Они скорее на Бродвее с голоду подыхать будут, чем в наши грешные пенаты вернуться.
- Зря Вы так говорите, дядя Демьян, – Витя хмурился и чесал переносицу. – Я почему-то уверен, что те, кто уехал отсюда, давным-давно хотят вернуться назад. Просто, не все могут. Но когда-нибудь они всё равно соберутся и приедут. Если не они, то их дети…

Кузнец чертыхался, ругал про себя блаженного парня, но переубедить не мог. «Точно – не от мира сего!» – вздыхал он.

А тем временем городской чудик стал по-своему необходимым человеком на селе. Когда была у кого необходимость собрать импортную мебель или отремонтировать старую, починить газовую плиту или установить стиральную машинку-автомат, провести электропроводку или поправить покосившийся телятник – обращались к безотказному и старательному Вите, и тот выполнял любую работу быстро и аккуратно. Не отказывался одиноким бабушкам-пенсионеркам расколоть десяток-другой кубиков дров, съездить на покос или вывезти сено. Людей подкупало то, что цену он никогда не назначал, брал то, что давали. Иногда случались и крупные заработки. Это когда на большой калым его брал в напарники Стёпка Сопатый. С больших денег Витя покупал новую одежду и книги, для которых в доме была выделена целая стена со стеллажами.

В комхозе тоже не нарадовались на работягу. В его смену в кочегарку можно было не ходить и не проверять – ни одной жалобы от жильцов многоквартирных домов не поступало. Казалось, жизнь наладилась и вошла в наезженную колею. Случилось, правда, месяца за три до злосчастного колодца происшествие, которое для всех, кроме Вити, ну, может, ещё для одного человека, осталось незамеченным. Как-то в центре села к нему подошла молодая женщина и, краснея, спросила: «Вы швейные машинки чините?» А Витя словно язык проглотил. Просто стоял и смотрел на неё. Незнакомка ещё больше покраснела и уже собралась было повернуться и уйти, но тут Витя спохватился:

- Извините, пожалуйста! Где Вы живёте?
- Улица Строителей, дом двадцать семь, – женщина с сомнением посмотрела ему в глаза.
- Хорошо, я приду. В шесть вечера Вам удобно будет?
- Да. Я как раз полшестого прихожу с работы.
- Я обязательно буду, – взволнованно подтвердил Витя.

Со швейной машинкой он разобрался быстро, за что благодарная хозяйка спросила, не мало ли ему будет за работу тысячи рублей? Витя враз стал пунцовым – он всегда смущался, когда разговор заходил об оплате, – и сказал, что ремонт столько не стоит, и, вообще, он с неё денег не возьмёт.

- Ну, как же? – растерянно ответила женщина. – Вы ж мне машинку починили, а я без неё, как без рук?

И тут всегда застенчивый мастер выдал такое, чего никогда в жизни от себя не ожидал. Охрипшим голосом он попросил:

- А вы меня ужином накормите, вот и в расчёте будем…
- Ужином? – Хозяйка вдруг рассмеялась звонким, почти девичьим смехом. – Да конечно накормлю! Вы котлеты с картошкой будете?
- Буду, – с готовностью отозвался Витя. – И котлеты, и всё, чем накормите.
- Вот и прекрасно! Тогда давайте знакомиться – меня зовут Аяруна Эркименовна.
- А меня Витя… Виктор Петрович…
- Вот и славно, Витя! Виктор Петрович.

…Этой ночью Витя долго не мог уснуть, ёрзал на своём жёстком ложе и время от времени тихо шептал: «Аяруна Эркименовна… Аяруна…»

5.

…Степан Сопатый шёл по селу и вполголоса материл своего напарника. Сколько раз говорил ему купить мобильник, так нет – все деньги на паршивые книжки тратит. И что он в них нашёл, хрен малохольный! Теперь топай за ним в лесхоз, аж, на другой конец села! Хорошо, хоть люди подсказали, что он у директрисы начальной школы сливную яму ладит. А это, между прочим, его, Степана, калым был. Никто иной, как он прошлой осенью договорился с чёртовой Аяруной за двадцать тысяч слив выкопать, да кольца бетонные уложить. И сделал бы, кабы бес не попутал. На кой ляд он эту вдовую алтайку лапать начал? Хотя, как было не лапать? У бабы пять лет, как муж в тайге на лесосеке под дерево попал, а женское добро пропадает. Лучше бы уж не лез… Ловко она его тогда берёзовым поленом промеж глаз приласкала – целый месяц людей смешил фиолетовым рогом… А всё ж, ладная фигурка у это директрисы! Как у девчонки нетроганой…

А Витя шёл ему навстречу в рабочей одежде, перепачканной землёй, и тихо улыбался. Перед глазами всё ещё стояла картина задорно смеющейся Аяруны, читающей его нескладные поэтические опусы:

- Ты, Витенька, не обижайся, способности к стихосложению у тебя точно есть, но вот с размером в некоторых стихах не всё ладно. Да и с рифмами ты тоже весьма вольно обходишься.
- Так это же, Аяруночка, белые стихи, там вообще без рифм можно.
- Ну, положим, размер у тебя и в рифмованных произведениях гуляет. А давай, ты мне свою тетрадку оставишь, а я на досуге посмотрю и потом свои замечания по стихам выскажу. Хорошо?
- Ну, конечно, о чём разговор! Я ж завтра приду слив доделывать…
- А может, останешься? Я б твои любимые котлеты нажарила…
- Так я ж говорю, грядки у меня второй день не политы.
- Ох уж, эти грядки! Тревожно мне что-то, Витенька…
- Аяруночка, ну не печалься! Сама же сказала, что до ноября потерпеть надо, пока отцу твоему годовщину не справишь. Обычай есть обычай. Осталось-то всего нечего…
- Да, да… До завтра, мой хороший…

Мог ли Витя три месяца назад предполагать, что когда-нибудь будет называть эту невыносимо красивую и строгую женщину «моя Аяруночка»? Тогда, починяя швейную машинку, ему и в самом радужном сне не могло привидится, что станет целовать эти жаркие и жадные губы, чёрные, бездонные глаза и полные, упругие груди…

От раздумий его оторвал гнусавый возглас Степана:

- Ну, блин! Я его полдня по селу ищу, а он улыбку до затылка навесил и идёт себе, прохлаждается! Дома тебя нет, в комхозе сообщили, что ты в отпуске. Я уже и в кузню к твоему лешему бегал, но у того очередной запой, ничего внятного сказать не может. Ты когда себе мобильный телефон купишь?
- А что случилось?
- Как «что случилось»? Калым случился срочный и денежный. Три дня повкалываем, и по пятнадцать кусков наваримся.
- Так это, Степан, – улыбка моментально слетела с лица Вити. – Я не могу…
- Что значит «не могу»? – опешил Степан. – Ты представь, три дня не очень пыльной работы и у тебя в руках двухмесячная зарплата шелестеть будет.

Но Витя был непреклонен:

- Нет, Степан, точно не могу. У меня своих дел полно. Может, кого другого возьмёшь?
- Это каких таких дел? – Степан ехидно ощерился. – У этой директрисы замороженной горбатишься? Плюнь!

Он хотел добавить что-то пакостное, но вовремя заметил, как закаменело и напряглось Витино лицо. Степан знал, что в определённые моменты малохольный тихоня мог быть крепче кремня, а васильковые глаза блестели двумя льдинками. В такие минуты он становился непривычно страшен. «Эге-ге! – смекнул Сопатый, – да тут никак шуры-муры намечаются. Вот тебе и Витя! Вот тебе и «не от мира сего»! А эта сучка вдовая, смотри-ка, недотрогу из себя корчила…»

Надо было менять тактику, и пройдоха решил сыграть на извечной жалости Виктора:

- Ты Витя пойми и не обижайся, – Сопатый попробовал состроил жалостливое лицо. – Не мне этот калым нужен. И не тебе. Больно уж старики в колхозном краю окручинились, что в Макеевском колодце вода исчезла. Они ж всё начальство на уши подняли: «Отремонтируйте нам колодец, и никаких делов!» Власть-то им навстречу пошла, материал подкинула, денег на цепь дала – осталось только залезть туда, метра полтора земли со дна выбрать да сруб в двух-трёх местах поправить. Шибко уж, старики просили…
- Старики? – начал сдаваться Витя.
- Ага, старики, старики, – обрадовано прогундосил напарник. – Мне-то тоже, как и тебе некогда. Погода стоит, а я ещё только полпокоса осилил. Ехать надо, а тут делегация – старички, старушки… Даже твой Демьян их пожалел, шкворни для крепления углов выковал, – выложил последний козырь Степан.
- Дядя Демьян?
- Он самый! Ради такого дела даже на время пить бросил.

Витя задумался. Он уже понял, что отказаться не сможет. Но вот Аяруна… Он же ей обещал.

- Хорошо, Степан, – принял решение парень. – Только уговор: работаем от зари до зари, чтобы за два дня управиться. Встречаемся в шесть утра у колодца.
- Какой разговор! Ровно в шесть, как штык буду вместе с инструментами, – охотно согласился Сопатый. – Только ты это, – он просительно заглянул Вите в глаза. – Понимаешь, у меня ревматизм, я долго в воде и холоде не могу – ноги потом откажут, так что давай, ты в колодец полезешь? Там жуть, как холодно…
- Ладно, ладно, – согласился Витя.

Поздним вечером на одном краю села, опрокидывая на веранде третью стопку самогона и закусывая малосольным огурчиком, Стёпка Сопатый, шмыгая носом, делился с благоверной:

- Слышь, директриса с начальной школы всё из себя честную строила…
- Ну и что? – нахмурилась супруга. – Рог-то тебе в прошлом году поделом прикрутила. Надо было глаз вышибить, чтобы руки на чужое не зарил.
- Да заткнись ты, дослушай, что я скажу. У этой честной весь хвост мокрым оказался! Поняла?
- Эко удивил? – отмахнулась жена. – Тут мужние жёны чего вытворяют, а Эркимееха который год вдовая. Давно пора было кого никого найти.
- Вот и я про то говорю. Ты думаешь, с кем она шашни-то крутит?
- Ну?
- С Витькой малохольным. Напарником моим! Сечёшь?
- Да ты что? Ничего себе! А бабы смеялись, что Демьянов найдёныш в тайге всё своё хозяйство отморозил.
- Видать, алтайка отогрела…

Степан опрокинул четвёртую стопку, плотно закрыл бутылку и тяжело поднялся с табурета:

- Пошли спать, а то мне в пять подниматься.
- Пошли… Духота стоит, как бы грозы не вышло.
- Не дай Бог…

А на другом краю села молодая женщина, прижавшись к плечу мужчины, тихо шептала:

- Ты мой?
- Твой, Аяруночка. На веки твой…
- Мой-мой-мой?
- Твой-твой-твой! И только твой.
- Ой, Витя! Какая я счастливая…

6.

В шесть часов утра, как и договаривались, оба работника встретились у колодца. Утро было серым и душным. С верховья Тяжёлой медленно, цепляясь фиолетовым брюхом за верхушки гор и закрывая взошедшее солнце, наползала огромная, в полнеба, туча, и в ней почти непрерывно мелькали малиновые всполохи. Воздух был густ и недвижен: ни ветерка, ни птичьих голосов, ни шевеления листьев. Даже стадо коров, направляясь на пастбище, проходило по улице в непривычном молчании. Степан встревожено шмыгал носом:

- Ты смотри, что творит, – он кивнул в сторону тучи. – Может, отложим до завтра? Чую, натворит она бед…

Витя, надевая высокие резиновые сапоги и ватник, мельком глянул на небо и произнёс:

- Пронесёт. Если и будет гроза, то быстротечная, а скорее всего без дождя обойдётся. Да и землю вытаскивать не помешает. Где фонарь шахтёрский?

Надев монтажный пояс, Витя закрепил на одном боку аккумуляторную батарею, пощёлкал тумблером, проверяя, горит ли лампочка, а с другой стороны привязал армейскую штыковую лопату с короткой ручкой. Ещё раз посмотрел на небо и перекинул ноги через край колодца.

- Верёвки-то хватит? – спросил он.
- В аккурат должно хватить, – ответил Степан, защёлкивая карабин на поясе напарника.
- Не забудь, два раза моргну лампочкой – значит, поднимай.
- Да чего уж сложного, запомнил…
- Ну, с Богом.

Витя ухватился двумя руками за альпинистский шнур, намотанный на ворот, а Сопатый взялся за рукоятку, и фигура парня скрылась в чёрном проёме колодезного сруба. Минут через десять, когда верёвка обвисла, он заглянул через край, но ничего не увидел. «Вот пропасть-то! – с лёгким чувством страха подумал он. – Хорошо, что не я внизу…»

Наконец, со дна вверх ударил яркий луч света, а затем два раза коротко моргнул. Вытянув пустой шнур, Степан закрепил на нём большую, литров на двадцать алюминиевую бадью, осторожно опустил вниз и стал ждать. Минут через пятнадцать снизу снова два раза моргнули фонарём. Работая воротом, Сопатый стал высчитывать в уме: «За час три бадьи, а надо не менее сорока вытащить. Итого, выходит, часов до семи вечера провозимся. Не быстро…»

И в этот момент неожиданно в лицо ему ударил шквал ветра такой силы, что сорвал с головы кепку. В воздухе в один момент всё завыло и загудело. По улице пронёсся столб пыли, пластиковых бутылок, пакетов и мусора, а макушки деревьев, подчиняясь напору стихии, согнулись в одну сторону, теряя ветви и листья. То тут, то там во дворах послышался треск и скрежет – поднимало и срывало плохо закреплённые листы шифера. Разом стало темно, и в тот же момент из неповоротливой, иссиня-чёрной тучи вырвалась колючая, изломанная стрела, как фотовспышкой осветила всё вокруг, а спустя мгновение раздался оглушительный треск грома. Степан от неожиданности присел и чуть не выпустил ручку ворота: «Что б тебе, окаянная!» С трудом, отворачивая лицо от ветра и жмурясь при каждой вспышке молнии, он вытянул из колодца тяжёлую бадью с мокрой донной жижей, перехватил её одной рукой и поставил на край оклада…

…И вот здесь, пожалуй, можно было бы и закончить рассказ о забытом Вите. Потому что в следующее мгновение рядом с колодцем промчался на велосипеде мальчишка и, чуть притормозив, прокричал:

- Дядя Степан! У Вас во дворе баня горит! А у Лопатниковых молния в крышу дома шмальнула – здорово полыхает. Я к пожарным, а то телефонные провода оборвало…

Степан вытаращил глаза, шмыгнул носом, затем матюгнулся и кинулся по направлению к своему дому. И уже не видел, как наполненная до краёв, неустойчиво поставленная бадья наклонилась и ухнула вниз, как бешено завертелся ворот, разматывая шнур, как через некоторое мгновение этот шнур, натянувшись на одно мгновение, зазвенел тетивой и лопнул. С этого момента о Викторе Петровиче Сенечкине забыли. В последний раз. Забыли на целых два дня, пока в селе бушевала стихия. Сразу в нескольких местах вспыхнули пожары, оборвало электрические провода, и водонапорные башни встали – в колонках не было воды, и единственная на всё село пожарная машина моталась раз за разом к реке Тяжёлой. А колодцы почти все стояли пустые. И на дне одного из них с разбитой головой и сломанной ключицей лежал всеми забытый Витя…

Нет, не всеми, конечно! К исходу второго дня встревоженная, с чернющими кругами вокруг глаз, в бывшую колхозную кузню ворвалась Аяруна Эркименовна, где на старом топчане, застеленном звериными шкурами, лежал вдрызг пьяный Демьян. Не сразу ей удалось втолковать одуревшему кузнецу, что с Витей случилась беда. Не сразу он собрался, не сразу удалось спуститься в колодец, и с большими трудностями поднять на поверхность тело парня. Врач сказал, что после удара бадьёй Витя жил не более четырёх часов. «Что вы хотите – перелом второго шейного позвонка! Если бы сразу достали…»

Эпилог

На похоронах было совсем мало народу. Осунувшийся после свалившейся на село беды председатель сельского Совета сказал короткую речь, а десяток старушек староверок пропели по усопшему поминальную молитву. Не было Демьяна – его временно, до выяснения обстоятельств дела, посадили в КПЗ за то, что отправил Стёпку Сопатого на больничную койку. Ко всем несчастьям бедного калымщика, у которого пожар сгубил не только баню, но и стайку с телушками и свиньями, а также курятник и веранду дома, рассвирепевший кузнец свернул ему челюсть и сломал два ребра.

Не было Аяруны Эркименовны. Молодая женщина второй день не могла подняться с постели – неожиданно остро заболело сердце. Время от времени она подносила к лицу толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, где сквозь слёзы проступали строчки:

Когда-нибудь,
столетия спустя,
разрушит время
тёмные заклятья,
и я тебе
из павшего листа
сотку вуаль
для свадебного платья...

Среди зимы,
забытого тепла,
когда мы станем
частью снегопада,
я отолью
из льда колокола
для нашего
венчального обряда...

И пусть миры
охватит яркий свет,
и всё сгорит
в потоке звездопада,
но я смогу
из пламенных планет
раскинуть шлейф
для твоего наряда...

Когда-нибудь
всё превратится в прах,
и только мы
в природе сохранимся.
Зажжём свою
звезду на небесах,
и в вечности
опять соединимся...

И женщина снова плакала. В этом плаче непостижимым образом соединились и неизбывное горе, и тихая радость от зародившийся в ней новой жизни…

Рейтинг: +1 519 просмотров
Комментарии (2)
Юрий Табашников # 1 мая 2012 в 14:04 0
Сильная у Вас проза.
Валерий Панин # 1 мая 2012 в 14:11 0
Рад Вашему прочтению, Юрий. Спасибо!
 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
130
122
94
85
76
74
68
68
66
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
58
55
54
53
53
53
52
51
51
47
46
44
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40
36