ГлавнаяПрозаМалые формыНовеллы → "Принц и нищий", воздушные шарики, утёнок и страх, живущий под кроватью.

"Принц и нищий", воздушные шарики, утёнок и страх, живущий под кроватью.

11 января 2012 - Ольга Постникова

               Наступила осень.  Бабушка с Лидой уехали в Камышин.  Я  в одиночестве обхожу свои владения и жалею о том, что у меня нет родной сестры, которой не нужно было бы никуда уезжать. За лето я занималась за компанию с Лидой и научилась читать. Меня отпускают в библиотеку одну. Родителям я беру книги по записке и прошу  у тёти Вали, которая выдаёт книги, разрешить мне выбрать для себя  - самостоятельно. Выбираю долго. Первая, выбранная самостоятельно – «Принц и нищий». Очень понравилось название и – толстая. Гордо иду  домой, неся её почти на вытянутых руках. Дома папа посмотрел насмешливо, сказал: «Ну-ну». Обидно, но он оказался прав. Я не осилила её самостоятельно, дочитывать пришлось, конечно, ему.

       В школу мне ещё рано, но как хочется. Подумала – подумала и решилась. Утром свои детские книжки под мышку и иду в школу. Сажусь на крыльцо и смиренно сижу до звонка колокольчика. А потом гордо иду домой и охотно объясняю всем встречным, что вот – иду из школы. На вопрос: «Да, разве ты, Юля, уже ученица?» нагло вру: «Да». Но это пока сентябрь, а с дождями и морозами всё прекратилось само собой.  

       Увидела на улице мальчишек, пускающих на верёвочках воздушные шары. Для нас, деревенских ребятишек, получить в подарок воздушный шарик – большая радость. Почему – то их никогда не привозили в наш магазин. А здесь – толпа мальчишек  и по небу, словно стая сказочных птиц, плывут длинные белые шары. На мой вопрос, откуда у них такое богатство, они сначала отмахнулись, а потом окружили меня и, переглядываясь, сказали, что шары завезли в наш магазин. Если я хочу их купить, надо быстро бежать. Там уйма народа, и все стоят за шариками.  Но спрашивать у тёти Шуры надо не воздушные шарики. Правильно они теперь называются… Они чётко, несколько раз повторили название, спросив, запомнила ли: «Запомнила, не дура». Пока бежала, без конца повторяла новое слово. Денег у меня не было, но я попрошу тётю Шуру отложить штук пять, а мама придёт и заплатит. Вбегаю в магазин, там действительно много народа. Встала в очередь, волнуясь, что пока дойду до прилавка, ничего не останется. Наконец, вот он – прилавок. Тётя Шура перегибается и спрашивает: «Юля, где записка?  Тебя  зачем послали?»  Я громко и чётко прошу  отложить до маминого прихода пять штук…. Гул в магазине стихает почти мгновенно, а опешившая тётя Шура глупо спрашивает: «Зачем они тебе, Юля?» Лаконично отвечаю: «Надувать». Мальчишки, прибежавшие следом за мной, выкатываются на улицу, рыдая от смеха. С тех пор разноцветные воздушные шарики у меня не переводились. Папа, после каждой  поездки в Сталинград, пополнял запасы.

У нас с мамой чёрная полоса. Почти каждый день кто-то из нас разбивает тарелку или чашку. Сначала папа подшучивал над нами, а потом  стал выходить из себя, и я слышала, как он выговаривал маме: «Вам только чугунной посудой надо  пользоваться». Лучше бы он этого не говорил, потому что на следующий день мама сожгла чугунную сковородку. Поставила её в плиту, хотела что-то испечь, но её вызвали к больному, она ушла надолго и забыла совсем про сковородку. Потом в плиту положили дрова, затопили, а утром мама вместе с золой выгребла что-то тяжёлое и бесформенное. 

Мама, папа и я идём в гости к знакомым. Знакомые – родители моей подруги  Тани.  Мы, дети, тихонько играем в уголке, взрослые сидят за столом. Впол-глаза  наблюдаю за происходящим там. Слышу, как уговаривают моих родителей выпить. За папу  не переживаю. Он скажет,  нет, значит – нет, нельзя. А мама… ей всегда неловко отказывать, когда её о чём – то просят. Переживаю за неё и мучаюсь вместе с ней. Вдруг уговорят, а у неё больное сердце. Не выдержав, подхожу к ней со спины и шёпотом, как мне кажется: «Мама, сделай глоточек, а остальное я допью».

Подружке купили гуттаперчевого утёнка. Ярко – жёлтый, с красным клювом. Неописуемо красивый. Мне очень нужен такой – же. Прошу маму, прошу папу купить мне игрушку. Он совсем недорого стоит. Но у взрослых своё представление о том, что нужно детям. Мне отказывают  категорически. А в магазине, я узнала у продавщицы, осталось только два утёнка. Мечусь между домом и магазином, стою у прилавка, любуюсь ими.

Где лежат деньги на хозяйство, я знаю. Открываю ящик стола.  «Моих денег», которые я отдаю маме, нет. Значит, их она истратила. Беру те, которые есть. Одну бумажку. Бегу в магазин, отдаю деньги, не подозревающей об их преступном происхождении, тёте Шуре. Получаю утёнка и ещё сдачу. Счастливая, бегу домой.  Дома всё ещё никого нет. Спокойно кладу сдачу в ящик стола, но насчёт утёнка – сомневаюсь. Поиграв с ним, на всякий случай, прячу его в укромное место. Всё открылось на следующий же день. И был очень неприятный и стыдный для меня разговор. Лицо горело огнём и, если бы его не заливали слёзы, сгорело бы дотла. Утёнка пришлось достать из укромного уголка. Смотреть на него было стыдно и неприятно. Отнесла его в больницу и подарила маленькому больному мальчику.   

Мои самые близкие друзья – Боря и Лида. Брат и сестра. У них большая семья, в доме всегда шумно и весело. Нам  уютно  играть, расположившись  на большой, застеленной необыкновенной красоты лоскутным одеялом, кровати.  Дома мне почему – то не позволяли сидеть на кровати, да и одеяла такого у нас не было. Лида  вырезала из бумаги кукол и платья для них, которые мы с Борей старательно раскрашивали цветными карандашами. Борино воспитание лежало на Лидиных плечах. Может, он и хотел бы сбежать из нашей девчоночьей компании к мальчишкам, но, даже заикнуться об этом, не смел. Он воспринимался нами как мальчик, только когда мы играли «в дом», и он исполнял роль то «отца», то «сынка». А в других играх ничем от нас не отличался.

Если бы мне кто-то сказал в то время, что их семья живёт бедно, я, конечно, не поверила – у них  кровати застелены такими красивыми лоскутными одеялами, на самом видном месте стоит приёмник, который работает от таинственного питания, а, самое главное, у них четверо детей. Если уж кто и был в нашем селе бедным, так это я. С  гордостью я знакомила своих друзей с Лидой, представляя её своей сестрой. Но лето кончилось, и она уехала. Разве настоящие сёстры уезжают?

Ближе к вечеру  наступал особо  волнительный час страшилок, которые рассказывала Лида. Сколько раз я зарекалась уйти домой раньше этого часа, не слушать, но они притягивали, как магнит.

Не объяснима сладость страха в детстве,

когда в кругу друзей в вечерний час,

 усевшись где-нибудь в укромном месте,

мы слушали пугающий рассказ.

Про руку чёрную был самый леденящий.

И та рука нам чудилась везде.

Потом, походкой чуть ли не летящей,

скорей домой, где свет горит в окне,

где мамочка над ужином хлопочет,

сидит, отец газетами шумя.

Уходит страх, но тоненько бормочет:

«Я под кроватью буду ждать тебя».

Прошу отца: «Побудь со мною.

Поговорим, а хочешь – почитай».

И глажу по щеке рукою:

«Ты только свет потом не выключай».

Ночью в темноте истории оживали, и единственной защитой от них становилось одеяло, в которое я заворачивалась с головой и, затаив дыхание, ждала сна. Но они не оставляли меня и во сне. Только в родительской кровати я находила безопасное пристанище.

А какое счастье, если Боря или Лида раздобудут пустую бутылку! Они отмывают её до зеркального блеска, и мы всей компанией идём в магазин. Лида сдаёт бутылку продавцу и покупает кулёчек конфет «Подушечки». Выходим из магазина, Лида с Борей садятся на скамеечку друг против друга, мы деликатно стоим в сторонке, а глаза то и дело натыкаются на, восхитительно-кофейного цвета,  конфеты. Их Лида высыпает на скамейку и начинается священнодействие: « Тебе – мне»,  от которого моё сердце сжимает тоской.  Тоской по несуществующему, с кем я могла бы делить всё по-братски. Кто был бы всегда со мной, и в нашем доме тогда тоже стало бы шумно и весело, как у Мелеховых.

Зимой я  хожу в детский сад, только когда папа лежит в госпитале. Я уже большая – умею читать и писать печатными буквами. В село к друзьям отпускают нечасто – то мороз, то вьюга. И, к тому же, я не пун-к-ту-аль-ная. Отпускают на часок, а у меня получается целый день. Маме приходится идти искать меня, папа нервничает. Потом я стою в углу и слышу, как в соседней комнате он упрекает маму в мягкотелости и «слюнявой» любви. Удивляюсь, потому что   не видела у мамы  слюней.  Потом папа приводит примеры из  Макаренко. На все примеры из Макаренко у мамы был один ответ: «Он из маленьких преступников делал больших людей. А кого ты, с твоей муштрой хочешь сделать из ребёнка - солдафона? Она ведь девочка!» Кто такой солдафон? Солдат? Не знаю, хочу ли быть солдатом. Партизанкой – хочу. Я знаю слово в слово кто - что - кому скажет. Интересно - сколько на этот раз мне стоять. А стоять я должна была до осознания своей вины:  «Папа, прости. Я больше не буду так делать». И дальше, что именно я не буду делать. Но эти слова легко выговариваются, когда я  виновата. А затяжное гулянье - не вина.  Нам было так весело! И никто из детей не стоит сейчас в углу, а, может, и гуляют до сих пор. И, кривлю душой перед собой, у меня нет часов, откуда мне знать – часок я гуляла или больше.   

Наконец, все, всё друг другу высказали. Я  стою в углу. Папа, не дождавшись от меня заветных слов, уходит в село к другу, играть в шахматы. Мама выпускает меня из угла.   «Еду» со своими детьми-куклами в «гости» к маме, которая готовит на кухне ужин. Стучу в дверь кухни. Мама:

-Да, да. Войдите. Ой! Доченька! Откуда ты? Давай, подержу детей. Какие красивые у тебя детки! Как их зовут? А где же твой муж?

Приезжала я в отпуск, а работала я лётчицей, из Ленинграда. Детей у меня было двое – Зоя и Вова. Муж мой был ранен и лежал в госпитале. Я подробно описывала маме наше житьё – бытьё, а потом обращала внимание своих детей на то, как их бабушка красиво чистит картошку. Потому что никто в мире, кроме мамы, не мог  почистить картофелину одной тоненькой ленточкой.

     К моменту возвращения папы, мама встаёт у окна и следит за дорогой. Я аккуратно складываю игрушки и встаю рядом с ней. Как только папа показывается на дороге, я, дисциплинировано, его любимое слово, встаю в угол. И, скорее всего, потом ему самому приходилось искать выход. Не могла же я всю ночь стоять в углу.

Как-то случайно я услышала от маминого брата дяди Коли, что мой папа – педант. Тогда это слово было для меня равноценно Лидиному,  остолоп. Я очень обиделась на него, за отца. Он просто был аккуратным во всём, у него всё было разложено по полочкам – мысли, поступки, вещи, книги, инструменты. Для каждого дела – определённое время и место. Разве это плохо? Я тоже старалась так, но не получалось. Наводила порядок в своей тумбочке, полочке, а через несколько дней всё само собой перепутывалось до следующей уборки.

Как долго тянется зима. Весь больничный двор, сад  -  завалены снегом. Не очень-то разгуляешься по таким сугробам, расчищены только несколько дорожек и главная дорога. Старый колодец весь завален снегом, дорожку к нему никто не расчищает, не натаптывает. Нет никаких следов вокруг него, а младенчики в больнице появляются по-прежнему. Чувствую, что всем надоела со своим вопросом: «Откуда?»

        Ходим с папой кататься на санках. Ещё играю в войну. Сама с собой. Ложусь в длинный сугроб у забора – это окоп. Автомат – деревянный, выструганный папой. Выпиливаю в сугробе гнездо под него, лежу, представляя какую-нибудь картинку из фильма про войну. Война ещё не остыла во взрослых, и мы растём под воспоминания о ней. Когда ко мне приходят друзья из села, разыгрываются настоящие бои со снарядами из снега. Вот только фашистом никто не соглашается быть. И получается, что дерутся «наши с нашими».

 

© Copyright: Ольга Постникова, 2012

Регистрационный номер №0013943

от 11 января 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0013943 выдан для произведения:                Наступила осень.  Бабушка с Лидой уехали в Камышин.  Я  в одиночестве обхожу свои владения и жалею о том, что у меня нет родной сестры, которой не нужно было бы никуда уезжать. За лето я занималась за компанию с Лидой и научилась читать. Меня отпускают в библиотеку одну. Родителям я беру книги по записке и прошу  у тёти Вали, которая выдаёт книги, разрешить мне выбрать для себя  - самостоятельно. Выбираю долго. Первая, выбранная самостоятельно – «Принц и нищий». Очень понравилось название и – толстая. Гордо иду  домой, неся её почти на вытянутых руках. Дома папа посмотрел насмешливо, сказал: «Ну-ну». Обидно, но он оказался прав. Я не осилила её самостоятельно, дочитывать пришлось, конечно, ему.

       В школу мне ещё рано, но как хочется. Подумала – подумала и решилась. Утром свои детские книжки под мышку и иду в школу. Сажусь на крыльцо и смиренно сижу до звонка колокольчика. А потом гордо иду домой и охотно объясняю всем встречным, что вот – иду из школы. На вопрос: «Да, разве ты, Юля, уже ученица?» нагло вру: «Да». Но это пока сентябрь, а с дождями и морозами всё прекратилось само собой.  

       Увидела на улице мальчишек, пускающих на верёвочках воздушные шары. Для нас, деревенских ребятишек, получить в подарок воздушный шарик – большая радость. Почему – то их никогда не привозили в наш магазин. А здесь – толпа мальчишек  и по небу, словно стая сказочных птиц, плывут длинные белые шары. На мой вопрос, откуда у них такое богатство, они сначала отмахнулись, а потом окружили меня и, переглядываясь, сказали, что шары завезли в наш магазин. Если я хочу их купить, надо быстро бежать. Там уйма народа, и все стоят за шариками.  Но спрашивать у тёти Шуры надо не воздушные шарики. Правильно они теперь называются… Они чётко, несколько раз повторили название, спросив, запомнила ли: «Запомнила, не дура». Пока бежала, без конца повторяла новое слово. Денег у меня не было, но я попрошу тётю Шуру отложить штук пять, а мама придёт и заплатит. Вбегаю в магазин, там действительно много народа. Встала в очередь, волнуясь, что пока дойду до прилавка, ничего не останется. Наконец, вот он – прилавок. Тётя Шура перегибается и спрашивает: «Юля, где записка?  Тебя  зачем послали?»  Я громко и чётко прошу  отложить до маминого прихода пять штук…. Гул в магазине стихает почти мгновенно, а опешившая тётя Шура глупо спрашивает: «Зачем они тебе, Юля?» Лаконично отвечаю: «Надувать». Мальчишки, прибежавшие следом за мной, выкатываются на улицу, рыдая от смеха. С тех пор разноцветные воздушные шарики у меня не переводились. Папа, после каждой  поездки в Сталинград, пополнял запасы.

У нас с мамой чёрная полоса. Почти каждый день кто-то из нас разбивает тарелку или чашку. Сначала папа подшучивал над нами, а потом  стал выходить из себя, и я слышала, как он выговаривал маме: «Вам только чугунной посудой надо  пользоваться». Лучше бы он этого не говорил, потому что на следующий день мама сожгла чугунную сковородку. Поставила её в плиту, хотела что-то испечь, но её вызвали к больному, она ушла надолго и забыла совсем про сковородку. Потом в плиту положили дрова, затопили, а утром мама вместе с золой выгребла что-то тяжёлое и бесформенное. 

Мама, папа и я идём в гости к знакомым. Знакомые – родители моей подруги  Тани.  Мы, дети, тихонько играем в уголке, взрослые сидят за столом. Впол-глаза  наблюдаю за происходящим там. Слышу, как уговаривают моих родителей выпить. За папу  не переживаю. Он скажет,  нет, значит – нет, нельзя. А мама… ей всегда неловко отказывать, когда её о чём – то просят. Переживаю за неё и мучаюсь вместе с ней. Вдруг уговорят, а у неё больное сердце. Не выдержав, подхожу к ней со спины и шёпотом, как мне кажется: «Мама, сделай глоточек, а остальное я допью».

Подружке купили гуттаперчевого утёнка. Ярко – жёлтый, с красным клювом. Неописуемо красивый. Мне очень нужен такой – же. Прошу маму, прошу папу купить мне игрушку. Он совсем недорого стоит. Но у взрослых своё представление о том, что нужно детям. Мне отказывают  категорически. А в магазине, я узнала у продавщицы, осталось только два утёнка. Мечусь между домом и магазином, стою у прилавка, любуюсь ими.

Где лежат деньги на хозяйство, я знаю. Открываю ящик стола.  «Моих денег», которые я отдаю маме, нет. Значит, их она истратила. Беру те, которые есть. Одну бумажку. Бегу в магазин, отдаю деньги, не подозревающей об их преступном происхождении, тёте Шуре. Получаю утёнка и ещё сдачу. Счастливая, бегу домой.  Дома всё ещё никого нет. Спокойно кладу сдачу в ящик стола, но насчёт утёнка – сомневаюсь. Поиграв с ним, на всякий случай, прячу его в укромное место. Всё открылось на следующий же день. И был очень неприятный и стыдный для меня разговор. Лицо горело огнём и, если бы его не заливали слёзы, сгорело бы дотла. Утёнка пришлось достать из укромного уголка. Смотреть на него было стыдно и неприятно. Отнесла его в больницу и подарила маленькому больному мальчику.   

Мои самые близкие друзья – Боря и Лида. Брат и сестра. У них большая семья, в доме всегда шумно и весело. Нам  уютно  играть, расположившись  на большой, застеленной необыкновенной красоты лоскутным одеялом, кровати.  Дома мне почему – то не позволяли сидеть на кровати, да и одеяла такого у нас не было. Лида  вырезала из бумаги кукол и платья для них, которые мы с Борей старательно раскрашивали цветными карандашами. Борино воспитание лежало на Лидиных плечах. Может, он и хотел бы сбежать из нашей девчоночьей компании к мальчишкам, но, даже заикнуться об этом, не смел. Он воспринимался нами как мальчик, только когда мы играли «в дом», и он исполнял роль то «отца», то «сынка». А в других играх ничем от нас не отличался.

Если бы мне кто-то сказал в то время, что их семья живёт бедно, я, конечно, не поверила – у них  кровати застелены такими красивыми лоскутными одеялами, на самом видном месте стоит приёмник, который работает от таинственного питания, а, самое главное, у них четверо детей. Если уж кто и был в нашем селе бедным, так это я. С  гордостью я знакомила своих друзей с Лидой, представляя её своей сестрой. Но лето кончилось, и она уехала. Разве настоящие сёстры уезжают?

Ближе к вечеру  наступал особо  волнительный час страшилок, которые рассказывала Лида. Сколько раз я зарекалась уйти домой раньше этого часа, не слушать, но они притягивали, как магнит.

Не объяснима сладость страха в детстве,

когда в кругу друзей в вечерний час,

 усевшись где-нибудь в укромном месте,

мы слушали пугающий рассказ.

Про руку чёрную был самый леденящий.

И та рука нам чудилась везде.

Потом, походкой чуть ли не летящей,

скорей домой, где свет горит в окне,

где мамочка над ужином хлопочет,

сидит, отец газетами шумя.

Уходит страх, но тоненько бормочет:

«Я под кроватью буду ждать тебя».

Прошу отца: «Побудь со мною.

Поговорим, а хочешь – почитай».

И глажу по щеке рукою:

«Ты только свет потом не выключай».

Ночью в темноте истории оживали, и единственной защитой от них становилось одеяло, в которое я заворачивалась с головой и, затаив дыхание, ждала сна. Но они не оставляли меня и во сне. Только в родительской кровати я находила безопасное пристанище.

А какое счастье, если Боря или Лида раздобудут пустую бутылку! Они отмывают её до зеркального блеска, и мы всей компанией идём в магазин. Лида сдаёт бутылку продавцу и покупает кулёчек конфет «Подушечки». Выходим из магазина, Лида с Борей садятся на скамеечку друг против друга, мы деликатно стоим в сторонке, а глаза то и дело натыкаются на, восхитительно-кофейного цвета,  конфеты. Их Лида высыпает на скамейку и начинается священнодействие: « Тебе – мне»,  от которого моё сердце сжимает тоской.  Тоской по несуществующему, с кем я могла бы делить всё по-братски. Кто был бы всегда со мной, и в нашем доме тогда тоже стало бы шумно и весело, как у Мелеховых.

Зимой я  хожу в детский сад, только когда папа лежит в госпитале. Я уже большая – умею читать и писать печатными буквами. В село к друзьям отпускают нечасто – то мороз, то вьюга. И, к тому же, я не пун-к-ту-аль-ная. Отпускают на часок, а у меня получается целый день. Маме приходится идти искать меня, папа нервничает. Потом я стою в углу и слышу, как в соседней комнате он упрекает маму в мягкотелости и «слюнявой» любви. Удивляюсь, потому что   не видела у мамы  слюней.  Потом папа приводит примеры из  Макаренко. На все примеры из Макаренко у мамы был один ответ: «Он из маленьких преступников делал больших людей. А кого ты, с твоей муштрой хочешь сделать из ребёнка - солдафона? Она ведь девочка!» Кто такой солдафон? Солдат? Не знаю, хочу ли быть солдатом. Партизанкой – хочу. Я знаю слово в слово кто - что - кому скажет. Интересно - сколько на этот раз мне стоять. А стоять я должна была до осознания своей вины:  «Папа, прости. Я больше не буду так делать». И дальше, что именно я не буду делать. Но эти слова легко выговариваются, когда я  виновата. А затяжное гулянье - не вина.  Нам было так весело! И никто из детей не стоит сейчас в углу, а, может, и гуляют до сих пор. И, кривлю душой перед собой, у меня нет часов, откуда мне знать – часок я гуляла или больше.   

Наконец, все, всё друг другу высказали. Я  стою в углу. Папа, не дождавшись от меня заветных слов, уходит в село к другу, играть в шахматы. Мама выпускает меня из угла.   «Еду» со своими детьми-куклами в «гости» к маме, которая готовит на кухне ужин. Стучу в дверь кухни. Мама:

-Да, да. Войдите. Ой! Доченька! Откуда ты? Давай, подержу детей. Какие красивые у тебя детки! Как их зовут? А где же твой муж?

Приезжала я в отпуск, а работала я лётчицей, из Ленинграда. Детей у меня было двое – Зоя и Вова. Муж мой был ранен и лежал в госпитале. Я подробно описывала маме наше житьё – бытьё, а потом обращала внимание своих детей на то, как их бабушка красиво чистит картошку. Потому что никто в мире, кроме мамы, не мог  почистить картофелину одной тоненькой ленточкой.

     К моменту возвращения папы, мама встаёт у окна и следит за дорогой. Я аккуратно складываю игрушки и встаю рядом с ней. Как только папа показывается на дороге, я, дисциплинировано, его любимое слово, встаю в угол. И, скорее всего, потом ему самому приходилось искать выход. Не могла же я всю ночь стоять в углу.

Как-то случайно я услышала от маминого брата дяди Коли, что мой папа – педант. Тогда это слово было для меня равноценно Лидиному,  остолоп. Я очень обиделась на него, за отца. Он просто был аккуратным во всём, у него всё было разложено по полочкам – мысли, поступки, вещи, книги, инструменты. Для каждого дела – определённое время и место. Разве это плохо? Я тоже старалась так, но не получалось. Наводила порядок в своей тумбочке, полочке, а через несколько дней всё само собой перепутывалось до следующей уборки.

Как долго тянется зима. Весь больничный двор, сад  -  завалены снегом. Не очень-то разгуляешься по таким сугробам, расчищены только несколько дорожек и главная дорога. Старый колодец весь завален снегом, дорожку к нему никто не расчищает, не натаптывает. Нет никаких следов вокруг него, а младенчики в больнице появляются по-прежнему. Чувствую, что всем надоела со своим вопросом: «Откуда?»

        Ходим с папой кататься на санках. Ещё играю в войну. Сама с собой. Ложусь в длинный сугроб у забора – это окоп. Автомат – деревянный, выструганный папой. Выпиливаю в сугробе гнездо под него, лежу, представляя какую-нибудь картинку из фильма про войну. Война ещё не остыла во взрослых, и мы растём под воспоминания о ней. Когда ко мне приходят друзья из села, разыгрываются настоящие бои со снарядами из снега. Вот только фашистом никто не соглашается быть. И получается, что дерутся «наши с нашими».

 

Рейтинг: +8 900 просмотров
Комментарии (12)
0 # 11 января 2012 в 15:10 +1
Необыкновенно добрый рассказ. С любовью выписано каждое слово. Мне очень-очень понравилось.
Ольга Постникова # 11 января 2012 в 15:27 0
Спасибо, Катя. smile
Зинаида Русак # 11 января 2012 в 22:37 +1
Оля, очень понравилось, правда я так насмеялась от души и себя в детстве вспомнила, очень много схожего.Я люблю твой стиль прозы и с удовольствием читаю, ты молодец.Просто времени не хватает на все и "осколки" почитать надо... apl
Ольга Постникова # 11 января 2012 в 23:00 0
Спасибо, Зина! dance
А мне что-то туда пока не хочется заходить. mmm
Альфия Умарова # 20 октября 2012 в 00:18 +1
Олечка, замечательный рассказ! soln
Сколько у Вас воспоминаний детских -
и все такие теплые.
Я тоже посмеялась от души laugh
Ольга Постникова # 20 октября 2012 в 08:38 0
Спасибо, Алечка! buket2
Татьяна Стафеева # 26 ноября 2012 в 21:58 +1
Эпизод о шариках, действительно смешной, а остальные пропитаны светлой грустью, приятно читать, легко. И представляется девочка, которую строгий папа приучает к порядку - в ее жизни много радостного, потому что она умеет радоваться, есть и огорчения. Но воспитание не позволяет ей ныть и жаловаться, и так будет всегда. Спасибо за чуткий рассказ, удивительный !
soln buket2
Ольга Постникова # 27 ноября 2012 в 09:27 0
Спасибо, Таня! Как Вы всё содержание красиво уложили в трёх строках! best
Лидия Гржибовская # 18 декабря 2012 в 13:42 +1
Оленька, как прекрасно написан рассказ, словно в своём детстве побывала. только у меня старшие брат и сестра были, а как много вспомнилось, и надутые шарики (мы их за иконой нашли и понадували), и гуттаперчивая кукла у меня была, правда я её погрела на неостывшей эл. плитке, и многие другие моменты мне так близки
ПРЕКРАСНО
СПАСИБО!
Ольга Постникова # 18 декабря 2012 в 14:47 0
Спасибо, Лидочка! 5min С возрастом воспоминания становятся ярче и отчётливее! 38
Ольга Баранова # 12 марта 2013 в 18:24 +1
Оля, с удовольствием прочитала! Улыбнулась, помечтала, повспоминала...
Многое знакомо и в который раз всплыло в памяти, особенно то, что касается пунктуальности ))
"не пун-к-ту-аль-ная"...сколько раз приходилось мне это слышать, когда меня не приняли по возрасту в общеобразовательную школу, но приняли в музыкальную. Она находилась на другом конце городка, и на утренний урок я приходила к обеду. Меня стыдили и угрожали отчислить, а я не понимала: ведь наличники на окнах все такие разные, я должна все их изучить и запомнить...а воробьи вокруг луж так задорно прыгали и купали свои крылышки...и потом, я ведь пришла в школу! ))).
Спасибо за чудную историю!

38
Ольга Постникова # 12 марта 2013 в 19:04 0
Спасибо Вам, Оля, за прочтение и такой чудесный комментарий! Как много общего находится в детстве! best
 
Проза, которую Вы не читали

 

Популярная проза за месяц
130
122
94
85
76
74
68
68
66
​Я И ТЫ 7 декабря 2017 (Эльвира Ищенко)
64
64
63
63
62
Перчатка 19 ноября 2017 (Виктор Лидин)
58
58
54
54
53
53
53
52
51
51
47
46
44
43
Синички 20 ноября 2017 (Тая Кузмина)
40
36