ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Смотровая площадка.

Смотровая площадка.

1 мая 2016 - Борис Аксюзов
                                                                                        Борис Аксюзов.
      Смотровая  площадка.
 

                                                             Посвящается Дню Победы,
                                                                              празднику «со слезами на глазах».
 
      
  Я приехал в это глухое местечко на Украине, чтобы повидать дядьку Кондрата, удивительного человека, многому научившего меня в этой жизни. Официально он был сапожником, но местечковые женщины несли к нему все,  что ломалось,  рвалось и портилось, и он  ни разу не сказал никому  из них: «Забери, этого я не могу сделать».
  Но, самое главное, Кондрат был замечательным философом, убежденным в том, что и мир наш можно «отремонтировать», а человеческие души сделать совершеннее и чище.
  Об этом мы говорили с ним ночи напролет, сидя под огромными звездами на кургане среди бескрайней украинской степи.
  Но,  приехав сюда через 15 лет, я узнал, что дядько Кондрат умер, а местечко, как и его жители,  очень изменились.
  Появилась синагога, вернее, возродилась из старого кинотеатра, в который превратили ее большевики; почти на каждом втором домике запестрели вывески магазинчиков, кафе, парикмахерских и других точек бытового обслуживания;  заасфальтировали главную улицу и поставили памятник Шолом-Алейхему: маленький бюстик на бетонном столбике. 
   Ну, а люди… Люди стали совсем другим: злыми, суетливыми, с головой ушедшими в свои заботы.
  Вероятно, именно поэтому никто не заметил моего появления в этом невзрачном, маленьком городке, где раньше было событием появление каждого незнакомца.   
  На мой стук в окно хаты дядьки Кондрата вышел хмурый, небритый мужик и на мой вопрос, где хозяин, коротко бросил: «Вмер». И ушел, даже е спросив, кто я такой.
  Я поселился на той же улице в небольшом гостевом доме с вызывающей вывеской: «Hotel». Утром сам хозяин этого заведения, пожилой еврей в ермолке, пригласил меня к завтраку. Я спустился в крошечное кафе, где было всего два столика и шесть стульев.
  - Вам кофе с коньяком? – мило спросила улыбчивая официантка, очень похожая на хозяина.  
  - Спасибо, без, - ответил я.
  - А мне с коньяком! – раздалось вдруг из другого угла.
  Я оглянулся. За вторым столиком сидел всклокоченный старик в свободных и, как мне показалось, не совсем чистых одеждах.
  Я узнал его сразу: это был Соломон Куц, один из закадычных приятелей дядьки Кондрата.
  - Соломон, здравствуйте! – радостно воскликнул я. – Вы меня не узнаете?
Старик достал из кармана холщовой рубашки очки с многочисленными завязками  и долго водружал их себе на нос.
  - Извините великодушно, что не признал вас сразу! – взволнованно сказал он, взглянув на меня через очки. – А теперь я вижу, что мы действительно встречались в прошлой жизни. Вас зовут Валентин и вы живете в Москве на Мещанской. Только не говорите, что я в чем-то ошибаюсь, моя память работает, как швейцарские часы моего дедушки Юзи Куца, лично знавшего наркома Кагановича.
 Он проглотил свой кофе с коньяком и засуетился:
  - А чего мы здесь сидим? Давайте возьмем у Сёмы Левинзона совеем маленькую бутылочку  коньяка, пойдем на речку за смотровой площадкой, где мы любили сидеть с Кондратом  Юхимовичем, и помянем его тихим добрым словом.
  -Давайте! – согласился я.
  Мы вышли на главную улицу и направились к станции, где,  судя по всему, только что прошел бердичевский поезд.  Нам навстречу шли торговки, возвращавшиеся домой в подавленном настроении: немногочисленные пассажиры не могли раскупить предлагаемое им изобилие продуктов.
 Мы пересекли две колеи железнодорожных путей, обогнули обшарпанное ветрами и дождем здание вокзала и очутились на зеленой полянке меж  станционных строений.
  - Вот это и есть наша смотровая площадка, - сказал Соломон и, присев, зачем-то погладил зеленую травку.
  - Какая же это смотровая площадка, если с нее ничего не видно? – удивился я. – Сзади – вокзал, впереди – речка за кустами, да кусочек поля. Смотровые площадки обычно устраивают на возвышенных местах, откуда открывается вид на красивый город или пейзаж.
  Соломон смотрел на меня изумленно и потерянно:
  - А вы разве не знаете? Разве Кондрат ничего не говорил вам об этом месте? Нет? Тогда я вам расскажу. Вот дойдем до речки, сядем на бережку, и я вам расскажу. Только вы, пожалуйста, запомните вот ту голубую будочку с голубем на крыше.
  Мы прошли по тропинке к узкой, заросшей ряской протоке и присели на вытоптанный пятачок, облюбованный, видимо,  любителями выпить на лоне природы.
  Но Соломон почему-то не спешил доставать заветную бутылочку. Он смотрел на воду и о чем-то думал. Потом неожиданно стал говорить, глухо и медленно:
  - В тот день моя мама зачем-то надела на меня рубашку – вышиванку и  расчесала мне волосы.
   Когда в наш двор вошли немец и полицай, она перестала стирать, вытерла руки о фартук и посмотрела на них, как на соседей, которые пришли позычить соли.
  - Собирайся, - сказал ей полицай, а немец схватил меня за шиворот и толкнул меня к ней. Я уткнулся  прямо в мамин живот, а она  прижала меня еще сильнее, согнулась, будто от боли, и прошептала мне на ухо:
 - Иди к Дацюкам, они тебя покормят.
  А потом она оттолкнула меня от себя так, что я чуть не упал, и закричала:
  - Это не мой ребенок, это соседский, вы что,  не видите?
  Здесь я должен сказать вам, что в детстве я был ужасный блондин. Потом, правда, я стал шатеном, а сейчас, как видите, я – сивый мерин. Мои белесые кудри, которые вы редко увидите в какой-либо еврейской семье, и украинская рубашка с петухами, вероятно, заставили этих хазеров поверить, что я не сын мамы Розы.
  - Иди до дому, - сказал мне полицай.
  Но я не пошел, а спрятался за тыном и стал смотреть, что будет дальше. А когда они повели маму на улицу, пошел за ними.
  По дороге из других дворов тоже выводили женщин – евреек и гнали их к станции. А там уже стояли вагоны, а в них кричали женские голоса… По перрону бегал маленький солдатик и стучал в двери вагонов прикладом:
  - Мольчать!  Schweigen!
   Чтобы меня не заметил этот недоросток, мне пришлось обойти весь поезд, и, когда я выбрался на задворки вокзала, я увидел страшную картину…
 Женщины стояли шеренгой на той площадке,  которую я вам показал, и были совершенно голыми…
  А перед ними ходил немец    в офицерской форме со стеком в руке и рассматривал при помощи его наших женщин. Он открывал им  рты, поднимал груди и раздвигал колени…
  Вы знаете, это сейчас я понял, что это был самый обыкновенный примат… Обезьяна, которую Гитлер обучил сначала чистить банан, потом орудовать этим стеком и стрелять из пистолета. А тогда я думал, что он человек, и мне было страшно…
 Из-за будочки, за которой я спрятался, я увидел, как немец подошел к моей маме. Она была молодой и красивой, и он улыбнулся ей. Потом провел стеком по ее груди… Один раз, другой, третий… Но этого ему показалось мало и он взял ее грудь в ладонь.
  И тогда моя мама размахнулась и ударила его по лицу…  Очень громко…
  … Немец медленно расстегнул кобуру, достал из нее пистолет и выстрелил моей маме в живот…
   Мамин крик, который раздался после этого,  был невыносим для ушей любого человека, и все женщины закричали тоже, а мне показалось, что закричал весь мир. Почему не закричал я, не знаю…
   Я только видел, что немец, сделал три шага назад и выстрелил в мамину голову…
   Дальше я ничего не помню..
   … До самой Победы я жил у Дацюков, для которых стал третьим сыном. Когда пришли наши, я пошел в школу, а на День Победы мне исполнилось ровно девять лет.
   Ночью к нам в окно постучала соседка. Она сказала, что выступал Левитан и сообщил, что война закончилась.
  Утром все пошли на митинг, а меня словно кто-то толкнул в спину, и я обошел шумную площадь и направился на станцию.
  Там стоял воинский эшелон. На перроне весело танцевали молодые солдаты. Скорее всего, они ехали на войну, а она закончилась….
  … Я вышел на смотровую площадку, упал на нее и поцеловал молодую траву на том месте, где Она стояла… И сказал Ей, что войны больше нет…
  Соломон замолчал, и над миром повисла оглушительная тишина, которая ужасней самого страшного крика…
  - Выпейте, - услышал я потом, и в ладонь мне ткнулась фляжка с коньяком. – Я вижу, что не в себе вы… Зря я рассказал вам это, на вас совсем лица нет…
   - Не зря, - ответил я, сделав терпкий глоток. – Такое надо знать… И помнить..
   - Это вы верно сказали,  - грустно отозвался Соломон. – Если мы это забудем, все повторится…     
 
 

 

© Copyright: Борис Аксюзов, 2016

Регистрационный номер №0340217

от 1 мая 2016

[Скрыть] Регистрационный номер 0340217 выдан для произведения:                                                                                         Борис Аксюзов.
      Смотровая  площадка.
 

                                                             Посвящается Дню Победы,
                                                                              празднику «со слезами на глазах».
 
      
  Я приехал в это глухое местечко на Украине, чтобы повидать дядьку Кондрата, удивительного человека, многому научившего меня в этой жизни. Официально он был сапожником, но местечковые женщины несли к нему все,  что ломалось,  рвалось и портилось, и он  ни разу не сказал никому  из них: «Забери, этого я не могу сделать».
  Но, самое главное, Кондрат был замечательным философом, убежденным в том, что и мир наш можно «отремонтировать», а человеческие души сделать совершеннее и чище.
  Об этом мы говорили с ним ночи напролет, сидя под огромными звездами на кургане среди бескрайней украинской степи.
  Но,  приехав сюда через 15 лет, я узнал, что дядько Кондрат умер, а местечко, как и его жители,  очень изменились.
  Появилась синагога, вернее, возродилась из старого кинотеатра, в который превратили ее большевики; почти на каждом втором домике запестрели вывески магазинчиков, кафе, парикмахерских и других точек бытового обслуживания;  заасфальтировали главную улицу и поставили памятник Шолом-Алейхему: маленький бюстик на бетонном столбике. 
   Ну, а люди… Люди стали совсем другим: злыми, суетливыми, с головой ушедшими в свои заботы.
  Вероятно, именно поэтому никто не заметил моего появления в этом невзрачном, маленьком городке, где раньше было событием появление каждого незнакомца.   
  На мой стук в окно хаты дядьки Кондрата вышел хмурый, небритый мужик и на мой вопрос, где хозяин, коротко бросил: «Вмер». И ушел, даже е спросив, кто я такой.
  Я поселился на той же улице в небольшом гостевом доме с вызывающей вывеской: «Hotel». Утром сам хозяин этого заведения, пожилой еврей в ермолке, пригласил меня к завтраку. Я спустился в крошечное кафе, где было всего два столика и шесть стульев.
  - Вам кофе с коньяком? – мило спросила улыбчивая официантка, очень похожая на хозяина.  
  - Спасибо, без, - ответил я.
  - А мне с коньяком! – раздалось вдруг из другого угла.
  Я оглянулся. За вторым столиком сидел всклокоченный старик в свободных и, как мне показалось, не совсем чистых одеждах.
  Я узнал его сразу: это был Соломон Куц, один из закадычных приятелей дядьки Кондрата.
  - Соломон, здравствуйте! – радостно воскликнул я. – Вы меня не узнаете?
Старик достал из кармана холщовой рубашки очки с многочисленными завязками  и долго водружал их себе на нос.
  - Извините великодушно, что не признал вас сразу! – взволнованно сказал он, взглянув на меня через очки. – А теперь я вижу, что мы действительно встречались в прошлой жизни. Вас зовут Валентин и вы живете в Москве на Мещанской. Только не говорите, что я в чем-то ошибаюсь, моя память работает, как швейцарские часы моего дедушки Юзи Куца, лично знавшего наркома Кагановича.
 Он проглотил свой кофе с коньяком и засуетился:
  - А чего мы здесь сидим? Давайте возьмем у Сёмы Левинзона совеем маленькую бутылочку  коньяка, пойдем на речку за смотровой площадкой, где мы любили сидеть с Кондратом  Юхимовичем, и помянем его тихим добрым словом.
  -Давайте! – согласился я.
  Мы вышли на главную улицу и направились к станции, где,  судя по всему, только что прошел бердичевский поезд.  Нам навстречу шли торговки, возвращавшиеся домой в подавленном настроении: немногочисленные пассажиры не могли раскупить предлагаемое им изобилие продуктов.
 Мы пересекли две колеи железнодорожных путей, обогнули обшарпанное ветрами и дождем здание вокзала и очутились на зеленой полянке меж  станционных строений.
  - Вот это и есть наша смотровая площадка, - сказал Соломон и, присев, зачем-то погладил зеленую травку.
  - Какая же это смотровая площадка, если с нее ничего не видно? – удивился я. – Сзади – вокзал, впереди – речка за кустами, да кусочек поля. Смотровые площадки обычно устраивают на возвышенных местах, откуда открывается вид на красивый город или пейзаж.
  Соломон смотрел на меня изумленно и потерянно:
  - А вы разве не знаете? Разве Кондрат ничего не говорил вам об этом месте? Нет? Тогда я вам расскажу. Вот дойдем до речки, сядем на бережку, и я вам расскажу. Только вы, пожалуйста, запомните вот ту голубую будочку с голубем на крыше.
  Мы прошли по тропинке к узкой, заросшей ряской протоке и присели на вытоптанный пятачок, облюбованный, видимо,  любителями выпить на лоне природы.
  Но Соломон почему-то не спешил доставать заветную бутылочку. Он смотрел на воду и о чем-то думал. Потом неожиданно стал говорить, глухо и медленно:
  - В тот день моя мама зачем-то надела на меня рубашку – вышиванку и  расчесала мне волосы.
   Когда в наш двор вошли немец и полицай, она перестала стирать, вытерла руки о фартук и посмотрела на них, как на соседей, которые пришли позычить соли.
  - Собирайся, - сказал ей полицай, а немец схватил меня за шиворот и толкнул меня к ней. Я уткнулся  прямо в мамин живот, а она  прижала меня еще сильнее, согнулась, будто от боли, и прошептала мне на ухо:
 - Иди к Дацюкам, они тебя покормят.
  А потом она оттолкнула меня от себя так, что я чуть не упал, и закричала:
  - Это не мой ребенок, это соседский, вы что,  не видите?
  Здесь я должен сказать вам, что в детстве я был ужасный блондин. Потом, правда, я стал шатеном, а сейчас, как видите, я – сивый мерин. Мои белесые кудри, которые вы редко увидите в какой-либо еврейской семье, и украинская рубашка с петухами, вероятно, заставили этих хазеров поверить, что я не сын мамы Розы.
  - Иди до дому, - сказал мне полицай.
  Но я не пошел, а спрятался за тыном и стал смотреть, что будет дальше. А когда они повели маму на улицу, пошел за ними.
  По дороге из других дворов тоже выводили женщин – евреек и гнали их к станции. А там уже стояли вагоны, а в них кричали женские голоса… По перрону бегал маленький солдатик и стучал в двери вагонов прикладом:
  - Мольчать!  Schweigen!
   Чтобы меня не заметил этот недоросток, мне пришлось обойти весь поезд, и, когда я выбрался на задворки вокзала, я увидел страшную картину…
 Женщины стояли шеренгой на той площадке,  которую я вам показал, и были совершенно голыми…
  А перед ними ходил немец    в офицерской форме со стеком в руке и рассматривал при помощи его наших женщин. Он открывал им  рты, поднимал груди и раздвигал колени…
  Вы знаете, это сейчас я понял, что это был самый обыкновенный примат… Обезьяна, которую Гитлер обучил сначала чистить банан, потом орудовать этим стеком и стрелять из пистолета. А тогда я думал, что он человек, и мне было страшно…
 Из-за будочки, за которой я спрятался, я увидел, как немец подошел к моей маме. Она была молодой и красивой, и он улыбнулся ей. Потом провел стеком по ее груди… Один раз, другой, третий… Но этого ему показалось мало и он взял ее грудь в ладонь.
  И тогда моя мама размахнулась и ударила его по лицу…  Очень громко…
  … Немец медленно расстегнул кобуру, достал из нее пистолет и выстрелил моей маме в живот…
   Мамин крик, который раздался после этого,  был невыносим для ушей любого человека, и все женщины закричали тоже, а мне показалось, что закричал весь мир. Почему не закричал я, не знаю…
   Я только видел, что немец, сделал три шага назад и выстрелил в мамину голову…
   Дальше я ничего не помню..
   … До самой Победы я жил у Дацюков, для которых стал третьим сыном. Когда пришли наши, я пошел в школу, а на День Победы мне исполнилось ровно девять лет.
   Ночью к нам в окно постучала соседка. Она сказала, что выступал Левитан и сообщил, что война закончилась.
  Утром все пошли на митинг, а меня словно кто-то толкнул в спину, и я обошел шумную площадь и направился на станцию.
  Там стоял воинский эшелон. На перроне весело танцевали молодые солдаты. Скорее всего, они ехали на войну, а она закончилась….
  … Я вышел на смотровую площадку, упал на нее и поцеловал молодую траву на том месте, где Она стояла… И сказал Ей, что войны больше нет…
  Соломон замолчал, и над миром повисла оглушительная тишина, которая ужасней самого страшного крика…
  - Выпейте, - услышал я потом, и в ладонь мне ткнулась фляжка с коньяком. – Я вижу, что не в себе вы… Зря я рассказал вам это, на вас совсем лица нет…
   - Не зря, - ответил я, сделав терпкий глоток. – Такое надо знать… И помнить..
   - Это вы верно сказали,  - грустно отозвался Соломон. – Если мы это забудем, все повторится…     
 
 

 
 
Рейтинг: +1 196 просмотров
Комментарии (2)
Валерий Валиулин # 11 июня 2016 в 21:28 0
Странно, я это у Вас где-то читал уже, может на ПРОЗА.ру?
lenta9m2
Борис Аксюзов # 13 июня 2016 в 11:22 0
Да, есть в ПРОЗЕ.ру. А в "Избе - читальне" рассказ занял первое место на конкурсе в честь Дня Победы.
Популярная проза за месяц
112
111
106
87
79
77
75
72
66
65
60
59
55
54
53
53
53
53
51
50
50
48
47
45
43
42
42
41
40
40