ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Мэри Максвелл

Мэри Максвелл

22 октября 2013 - Ника
Шут его знает, как выглядит королева в восемьдесят пять. Не на публике, когда её оденут, причешут, заштукатурят французской косметикой, а по-домашнему - простоволосая, в халате, в тапках... Или она так не одевается?! Но если одевается, то ведь и тогда обязана выглядеть королевой! Ну, то есть, должно в ней быть что-то, что отличало бы её от обычной старой женщины. Осанка, жесты, речь, походка... Я думаю, королева выглядит как Мэри Максвелл. 
Когда я увидела её впервые - она вошла в комнату, опираясь на руку помощницы, - так и подумала: королева! Высокая, светлая, тонкокостная, она неуверенно поднимала небольшие узкие ступни, обутые в парчовые тапки цвета пустыни с вытканными на них синими звёздами, и осторожно, отставив носок в сторону, опускала их на слегка вытертый персидский ковёр. Халат - тот самый, домашний (я думаю, она привезла его из недавнего путешествия по Индии), из тонкого шёлка с цветочными и лиственными орнаментами, - лишь немного прикрывал колени, потому видны были крепкие икры, их молочно-белая кожа безо всяких там выступающих вен и прочих старческих атрибутов. Поясок в неожиданно тонкой талии. То, что возвышалось над пояском, с успехом могло бы принадлежать молодой женщине: небольшая высокая грудь, длинная шея и некрупная, правильной формы голова - русые волнистые волосы зачёсаны назад, удивительно свежее, розовое лицо - если на нём и были морщины, то только вокруг глаз, ярко-голубых, таких голубых, что хотелось сказать - ах!   
Помощницу она отстранила, даже не взглянув на неё, и протянула руку - не протянула, а поднесла её мне - по-королевски, плавно, изящно, будто для поцелуя, а не для пожатия...

Мы сидим в большой зале с окнами, распахнутыми в цветущий парк, где чернокожий садовник, ловко чикая ножницами, как парикмахер-виртуоз стрижёт обросшие за весну кусты, придавая им идеально круглую форму. Вокруг него носятся два добермана, расшвыривая лапами песок на дорожках и громозвучно лая.
- Stop it! - Мэри Максвелл  высовывается в окно и шлёпает ладонью по подоконнику. Садовник приветственно кивает пожилой леди и уводит собак. - Расшумелись тут!
Собаки, коты, морские свинки, экзотические петухи, говорящий серый попугай жако - живности в доме Мэри хватает.
- Это напоминает мне о детстве, - говорит она, улыбаясь, добрея при этом лицом и прикладывая руки к груди.
Мы пьём чай с прозрачными сахарными леденцами вприкуску, и я слушаю её рассказы, её изысканный английский, повторяя про себя и стараясь запоминать фразы.

- Моей матери было тридцать пять, когда я родилась. Она долго не могла забеременеть, и они с отцом уже думали, что детей у них не будет. А тут вдруг - я! - Мэри округляет глаза и смеётся. 
Смех у неё лёгкий, звонкий, как у девочки, и я забываю, что передо мной пожилая женщина. Она так живо рассказывает о себе, что я будто наблюдаю со стороны за той самой Мэри Максвелл, синеглазой семилетней девочкой со светлыми кудрями и белым бантом на макушке, гуляющей по улицам Нью-Йорка за руку с невысокой элегантной мамой Джейн. Сегодня у Мэри день рождения. Мама дарит ей десять долларов и, слегка подтолкнув в спину, говорит:
- Ну, иди и купи себе подарок! - сама она садится за столик ближайшего кафе.
Мэри идёт. Нет, она бежит - в зоомагазин. Подарок выбран ею давно, он там, в маленьком стеклянном домике с песком и диковинным дырчатым камнем. 
- Боже мой! Что ты принесла? - маме не нравится любопытная разноцветная змейка, выглядывающая из каменного убежища. - Я не позволю внести это в дом!
Мэри плачет. Она ни за что не согласна расстаться с подарком! И, как всегда, на помощь приходит папа. Как только он появляется, всё решается в пользу Мэри: 
- Да это же просто змейка! - Вилли Максвелл выше Мэри на целый пиджак, она смотрит на него, задрав голову, и протягивает ему стеклянный домик. - Не бойся, Джейн, и не шуми, не пугай её!
Мэри недоумевает: неужели мама боится? Ведь она такая смелая! Совсем недавно, в магазине, она не испугалась здоровенного дядьки. Его сынишка лет пяти отчаянно рыдал и топал ногами - наверное, добивался чего-то своего, и отец от души влепил ему затрещину. Вот тогда мама Джейн, привстав на цыпочки и размахнувшись, дала неслабую пощёчину драчливому дядьке. Тот опешил от такой наглости незнакомой дамы, которая к тому же жёстко, со злобой сказала:
- Никогда не поднимай руку на ребёнка!

- Мама, - говорит Мэри, подливая мне чай из прозрачного чайника, - часто падала в обморок. Её тогда отпаивали глотком виски. Одно время у нас дома жил зелёный волнистый попугай. Как-то раз, когда маме стало плохо, и она, охнув и раскинув руки, упала в кресло, попугай, свободно гулявший по комнате, вдруг поджал лапки и плюхнулся на спину! Маму привели в чувство и только потом занялись попугаем. Он всё так же лежал на спине и разевал клюв. Кто-то догадался: да он же притворяется! Ну-ка, ну-ка! И капнул в его клюв капельку виски. Попугай тут же вскочил и запрыгал по полу.
Мэри показывает, как именно прыгал попугай - стучит пальцами по столу, а я смотрю на совсем не старческую холёную руку с аккуратным маникюром и слушаю другой её рассказ.
- Я очень любила своего дядю, брата отца, - эту грустную историю Мэри всегда начинает одинаково. - Я гордилась им: такого дяди не было ни у кого! Он работал в цирке, афиши с его именем расклеивали по всему Нью-Йорку! Дядя был канатоходцем.
Чего он только не выделывал на канате! Да что там цирк - он даже над Ниагарским водопадом по канату прошёл! Ничего не боялся. А в тот день - в воскресенье - вся его семья обедала на веранде их дома. Дом стоял у самой дороги, от которой его отделял невысокий забор с калиткой. Калитка, как назло, была открыта. И вот они поели, а на закуску пили чай со свежими вишнями. Дядя рассказывал какую-то смешную историю, все хохотали, он, конечно, тоже. Хохотал - и поперхнулся. Подавился вишней. Закашлялся, выскочил из-за стола и, продолжая кашлять, побежал почему-то к калитке. Если бы она была закрыта!.. Он выбежал на проезжую часть. И водитель автобуса не успел затормозить...

Мэри без усилия, легко встаёт из-за стола, очередной раз поражая меня отсутствием сутулости, жалоб на боли в коленях и кряхтением с прикладыванием рук к пояснице: такой стройности, такой грации можно только позавидовать. Мэри идёт к шкафу, саморучно сделанному её отцом из какой-то прочной древесины лет семьдесят назад, а то и более, и разрисованному им же, профессиональным художником: тут и слоны с восседающими на них полуголыми погонщиками в разноцветных тюрбанах, и верблюды с полосатыми тюками, перекинутыми между горбов - целый караван, ведомый бедуинами в пёстрых одеждах; жирафы, львы, пальмы - всё вырисовано детально, а краски не потускнели за это время. Не шкаф - произведение искусства. 
Мэри достаёт семейный альбом. Фотографии в нём чёрно-белые, а люди... Их уже никого не осталось, Мэри - последняя из Максвеллов.
Её фотографий в альбоме много. Она всегда была красавицей - и в детстве, и в юности. Мэри указывает пальцем на фото:
- Здесь я с немецкой подругой, Ирмой. Нам по восемнадцать. Я тогда ещё ничего не смыслила в политике, да и не интересовалась ею. Мне нравилось путешествовать - по Америке, по Европе, где у меня было немало друзей. Тем летом я поехала погостить к Ирме в Мюнхен. И она предложила зайти в пивную выпить по кружечке пива. Мы сидели в почти пустом зале, но вскоре, неожиданно быстро, пивная заполнилась людьми. Это были в основном мужчины - шумные, возбуждённые. Мы уже собирались выйти, но тут вдруг все замолчали, потому что на возвышении, где обычно сидят музыканты, появился человек. Невзрачный такой, невысокий, с маленькими усиками. Он начал говорить, и нам стало интересно: что это все с таким вниманием слушают? Говорил он довольно долго, темпераментно, публика одобрительно кивала и поддакивала. А когда закончил, все встали, вскинули правую руку вверх и крикнули: хайль гитлер! И я - я, Мэри Максвелл! - тоже встала, подняла руку и крикнула "хайль гитлер"!
Дойдя до этого места в своём рассказе, Мэри поднимается и прикладывает правую руку к сердцу.
- Я ведь не знала! - Мэри плачет, и глаза её делаются ещё синее, - я не знала, не понимала тогда... Просто сделала, как все. Собезьянничала. Как тот волнистый попугай. 

На столе, около блюдца с леденцами, на крохотной тарелочке - три шоколадные конфеты. Почему три? Две для меня, одна - для Мэри. Ей вообще нельзя шоколада - у неё диабет, но раз в неделю, когда мы чаёвничаем, помощница (она же - медсестра) непременно угощает меня конфетами. Ну и Мэри позволяет съесть одну. Помощница не хочет мешать нашей беседе и выходит из комнаты. А Мэри, съев конфету, с деланым равнодушием вопрошает:
- Ты уверена, что хочешь взять две конфеты?
Разумеется, от второй я отказываюсь в её пользу. Она радуется, разворачивает фантик и кладёт его рядом со мной - хитрит. А кофету быстро суёт в рот и смакует. Мне нравятся эти её детские выходки. Мы обе смеёмся, хотя я и корю себя за неблагоразумие. Но не могу же я ей отказать!

© Copyright: Ника, 2013

Регистрационный номер №0165542

от 22 октября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0165542 выдан для произведения:
Шут его знает, как выглядит королева в восемьдесят пять. Не на публике, когда её оденут, причешут, заштукатурят французской косметикой, а по-домашнему - простоволосая, в халате, в тапках... Или она так не одевается?! Но если одевается, то ведь и тогда обязана выглядеть королевой! Ну, то есть, должно в ней быть что-то, что отличало бы её от обычной старой женщины. Осанка, жесты, речь, походка... Я думаю, королева выглядит как Мэри Максвелл. 
Когда я увидела её впервые - она вошла в комнату, опираясь на руку помощницы, - так и подумала: королева! Высокая, светлая, тонкокостная, она неуверенно поднимала небольшие узкие ступни, обутые в парчовые тапки цвета пустыни с вытканными на них синими звёздами, и осторожно, отставив носок в сторону, опускала их на слегка вытертый персидский ковёр. Халат - тот самый, домашний (я думаю, она привезла его из недавнего путешествия по Индии), из тонкого шёлка с цветочными и лиственными орнаментами, - лишь немного прикрывал колени, потому видны были крепкие икры, их молочно-белая кожа безо всяких там выступающих вен и прочих старческих атрибутов. Поясок в неожиданно тонкой талии. То, что возвышалось над пояском, с успехом могло бы принадлежать молодой женщине: небольшая высокая грудь, длинная шея и некрупная, правильной формы голова - русые волнистые волосы зачёсаны назад, удивительно свежее, розовое лицо - если на нём и были морщины, то только вокруг глаз, ярко-голубых, таких голубых, что хотелось сказать - ах!   
Помощницу она отстранила, даже не взглянув на неё, и протянула руку - не протянула, а поднесла её мне - по-королевски, плавно, изящно, будто для поцелуя, а не для пожатия...

Мы сидим в большой зале с окнами, распахнутыми в цветущий парк, где чернокожий садовник, ловко чикая ножницами, как парикмахер-виртуоз стрижёт обросшие за весну кусты, придавая им идеально круглую форму. Вокруг него носятся два добермана, расшвыривая лапами песок на дорожках и громозвучно лая.
- Stop it! - Мэри Максвелл  высовывается в окно и шлёпает ладонью по подоконнику. Садовник приветственно кивает пожилой леди и уводит собак. - Расшумелись тут!
Собаки, коты, морские свинки, экзотические петухи, говорящий серый попугай жако - живности в доме Мэри хватает.
- Это напоминает мне о детстве, - говорит она, улыбаясь, добрея при этом лицом и прикладывая руки к груди.
Мы пьём чай с прозрачными сахарными леденцами вприкуску, и я слушаю её рассказы, её изысканный английский, повторяя про себя и стараясь запоминать фразы.

- Моей матери было тридцать пять, когда я родилась. Она долго не могла забеременеть, и они с отцом уже думали, что детей у них не будет. А тут вдруг - я! - Мэри округляет глаза и смеётся. 
Смех у неё лёгкий, звонкий, как у девочки, и я забываю, что передо мной пожилая женщина. Она так живо рассказывает о себе, что я будто наблюдаю со стороны за той самой Мэри Максвелл, синеглазой семилетней девочкой со светлыми кудрями и белым бантом на макушке, гуляющей по улицам Нью-Йорка за руку с невысокой элегантной мамой Джейн. Сегодня у Мэри день рождения. Мама дарит ей десять долларов и, слегка подтолкнув в спину, говорит:
- Ну, иди и купи себе подарок! - сама она садится за столик ближайшего кафе.
Мэри идёт. Нет, она бежит - в зоомагазин. Подарок выбран ею давно, он там, в маленьком стеклянном домике с песком и диковинным дырчатым камнем. 
- Боже мой! Что ты принесла? - маме не нравится любопытная разноцветная змейка, выглядывающая из каменного убежища. - Я не позволю внести это в дом!
Мэри плачет. Она ни за что не согласна расстаться с подарком! И, как всегда, на помощь приходит папа. Как только он появляется, всё решается в пользу Мэри: 
- Да это же просто змейка! - Вилли Максвелл выше Мэри на целый пиджак, она смотрит на него, задрав голову, и протягивает ему стеклянный домик. - Не бойся, Джейн, и не шуми, не пугай её!
Мэри недоумевает: неужели мама боится? Ведь она такая смелая! Совсем недавно, в магазине, она не испугалась здоровенного дядьки. Его сынишка лет пяти отчаянно рыдал и топал ногами - наверное, добивался чего-то своего, и отец от души влепил ему затрещину. Вот тогда мама Джейн, привстав на цыпочки и размахнувшись, дала неслабую пощёчину драчливому дядьке. Тот опешил от такой наглости незнакомой дамы, которая к тому же жёстко, со злобой сказала:
- Никогда не поднимай руку на ребёнка!

- Мама, - говорит Мэри, подливая мне чай из прозрачного чайника, - часто падала в обморок. Её тогда отпаивали глотком виски. Одно время у нас дома жил зелёный волнистый попугай. Как-то раз, когда маме стало плохо, и она, охнув и раскинув руки, упала в кресло, попугай, свободно гулявший по комнате, вдруг поджал лапки и плюхнулся на спину! Маму привели в чувство и только потом занялись попугаем. Он всё так же лежал на спине и разевал клюв. Кто-то догадался: да он же притворяется! Ну-ка, ну-ка! И капнул в его клюв капельку виски. Попугай тут же вскочил и запрыгал по полу.
Мэри показывает, как именно прыгал попугай - стучит пальцами по столу, а я смотрю на совсем не старческую холёную руку с аккуратным маникюром и слушаю другой её рассказ.
- Я очень любила своего дядю, брата отца, - эту грустную историю Мэри всегда начинает одинаково. - Я гордилась им: такого дяди не было ни у кого! Он работал в цирке, афиши с его именем расклеивали по всему Нью-Йорку! Дядя был канатоходцем.
Чего он только не выделывал на канате! Да что там цирк - он даже над Ниагарским водопадом по канату прошёл! Ничего не боялся. А в тот день - в воскресенье - вся его семья обедала на веранде их дома. Дом стоял у самой дороги, от которой его отделял невысокий забор с калиткой. Калитка, как назло, была открыта. И вот они поели, а на закуску пили чай со свежими вишнями. Дядя рассказывал какую-то смешную историю, все хохотали, он, конечно, тоже. Хохотал - и поперхнулся. Подавился вишней. Закашлялся, выскочил из-за стола и, продолжая кашлять, побежал почему-то к калитке. Если бы она была закрыта!.. Он выбежал на проезжую часть. И водитель автобуса не успел затормозить...

Мэри без усилия, легко встаёт из-за стола, очередной раз поражая меня отсутствием сутулости, жалоб на боли в коленях и кряхтением с прикладыванием рук к пояснице: такой стройности, такой грации можно только позавидовать. Мэри идёт к шкафу, саморучно сделанному её отцом из какой-то прочной древесины лет семьдесят назад, а то и более, и разрисованному им же, профессиональным художником: тут и слоны с восседающими на них полуголыми погонщиками в разноцветных тюрбанах, и верблюды с полосатыми тюками, перекинутыми между горбов - целый караван, ведомый бедуинами в пёстрых одеждах; жирафы, львы, пальмы - всё вырисовано детально, а краски не потускнели за это время. Не шкаф - произведение искусства. 
Мэри достаёт семейный альбом. Фотографии в нём чёрно-белые, а люди... Их уже никого не осталось, Мэри - последняя из Максвеллов.
Её фотографий в альбоме много. Она всегда была красавицей - и в детстве, и в юности. Мэри указывает пальцем на фото:
- Здесь я с немецкой подругой, Ирмой. Нам по восемнадцать. Я тогда ещё ничего не смыслила в политике, да и не интересовалась ею. Мне нравилось путешествовать - по Америке, по Европе, где у меня было немало друзей. Тем летом я поехала погостить к Ирме в Мюнхен. И она предложила зайти в пивную выпить по кружечке пива. Мы сидели в почти пустом зале, но вскоре, неожиданно быстро, пивная заполнилась людьми. Это были в основном мужчины - шумные, возбуждённые. Мы уже собирались выйти, но тут вдруг все замолчали, потому что на возвышении, где обычно сидят музыканты, появился человек. Невзрачный такой, невысокий, с маленькими усиками. Он начал говорить, и нам стало интересно: что это все с таким вниманием слушают? Говорил он довольно долго, темпераментно, публика одобрительно кивала и поддакивала. А когда закончил, все встали, вскинули правую руку вверх и крикнули: хайль гитлер! И я - я, Мэри Максвелл! - тоже встала, подняла руку и крикнула "хайль гитлер"!
Дойдя до этого места в своём рассказе, Мэри поднимается и прикладывает правую руку к сердцу.
- Я ведь не знала! - Мэри плачет, и глаза её делаются ещё синее, - я не знала, не понимала тогда... Просто сделала, как все. Собезьянничала. Как тот волнистый попугай. 

На столе, около блюдца с леденцами, на крохотной тарелочке - три шоколадные конфеты. Почему три? Две для меня, одна - для Мэри. Ей вообще нельзя шоколада - у неё диабет, но раз в неделю, когда мы чаёвничаем, помощница (она же - медсестра) непременно угощает меня конфетами. Ну и Мэри позволяет съесть одну. Помощница не хочет мешать нашей беседе и выходит из комнаты. А Мэри, съев конфету, с деланым равнодушием вопрошает:
- Ты уверена, что хочешь взять две конфеты?
Разумеется, от второй я отказываюсь в её пользу. Она радуется, разворачивает фантик и кладёт его рядом со мной - хитрит. А кофету быстро суёт в рот и смакует. Мне нравятся эти её детские выходки. Мы обе смеёмся, хотя я и корю себя за неблагоразумие. Но не могу же я ей отказать!

Рейтинг: 0 225 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

 

Популярная проза за месяц
156
125
120
106
98
95
93
93
Повар Света 22 октября 2017 (Тая Кузмина)
92
91
89
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
88
86
84
81
79
76
75
74
74
70
70
69
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
68
66
62
60
60
56