ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Парикмахер

Парикмахер

26 августа 2013 - Ника
Дверь стукнула по висящим над ней медным колокольцам.
-... и - дай ему бог здоровья! - такие у него были уши, что я настриг бы с них на добрую щётку! 

Он сидит в углу парикмахерской на красном кожаном стуле, втиснутом между кадкой с китайской розой и кривоногим журнальным столиком. Смешной такой старик - пухлый, румяный. Розовая лысина на его большой голове сзади и с боков вся в белоснежных кудельках, которые с висков будто стекают по щекам к подбородку, закудрявившись там аккуратной округлой бородой. Только вот усы жёсткой щёточкой топорщатся над верхней губой. И брови - кустистыми пучками над хитро прищуренными глазами. Эдакий библейский персонаж. Или дед мороз.  В светлой летней рубашке в клетку. В брюках со стрелками. С крепкими руками, на которых под рыжей густой порослью видимо-невидимо веснушек. А на левой руке, пониже локтя, почти незаметна синяя наколка с пятизначным номером. 
- Мадам Ирэна, садитесь, не стесняйтесь! - он хлопает себя по коленям. - Можете прямо сюда, если вы не против.
- Не шутите так, а то ведь я могу и согласиться! - по душе мне этот старик, и я с удовольствием ему подыгрываю.
- Ты слышишь, Давид? - кустики стариковских бровей подпрыгнули к лысине. - Мадам Ирэна со мной кокетничает!
Дед мороз довольно хохочет, а парикмахер Давид, тщательно протирающий ножницы и многочисленные расчёски влажными салфетками, иронично кивает и подмигивает мне в зеркало.
Рабочий день Давида закончился минут пятнадцать назад. Но Давид - человек. Да и знает он, что я никогда не стала бы просить его задержаться, если бы мне не было очень, ну очень нужно! Именно сегодня. Да, вот так поздно - раньше никак не получится. Из-за этого я чувствую себя неловко и, чтобы как-то сгладить эту неловкость, покупаю по дороге огромную гроздь винограда и свежайшие слойки с яблоками и творогом. Для Давида и его отца Якова.

Давида я искала долго, лет пять. Ходила по парикмахерским, часами сидела среди стригущихся, красящихся, завивающихся болтливых тёток, сочувствовала им в горе, радовалась их радостям, порицала их мужей и нерадивых детей, восхищалась 
фотографиями их собачек, кошек и внуков на мобильниках, делилась рецептами - и искала парикмахера. Который постриг бы меня так, как мне нравится. Не ему, а мне. И не отвлекался бы на телефонные звонки, напрочь забывая о работе. И принимал бы 
в назначенное время. И не настаивал на феносушке - терпеть этого не могу.

К Давиду я зашла просто потому, что он открыл парикмахерскую недалеко от моего дома. Зашла - и влюбилась. Как в мастера. Я вообще считаю, что настоящими мастерами в парикмахерском деле могут быть только мужчины. А у Давида, к тому же, - талант. Он художник, ваятель причёсок. Наверное, и учился он у какого-то большого мастера. Но талант достался ему от отца, а тому - от его отца и деда: все мужчины в их семье были парикмахерами. Об этом рассказывает мне Яков, пока молчаливый Давид колдует над моей головой.

Вначале я приняла Якова за клиента или просто за скучающего старичка, который от нечего делать морочит голову парикмахеру и посетителям своими "бобы-майсами"*.  Бывают же такие - любители поболтать. Ко мне он сразу пристал с расспросами: и давно ли я в Израиле, и откуда приехала, и сколько у меня детей... Я терпеливо на все его вопросы отвечала просто из уважения к старости, пока не увидела номер на руке. К этим людям у меня отношение особое. Им я не могу отказать ни в чём, они уже такую порцию горя и унижения получили, что теперь заслуживают только любви и тепла. Ну и пусть рассуждает о политике, о шумных соседях, о своём давлении и сахаре - я слушаю, поддакиваю и произношу расхожее: всё будет хорошо!

Яков говорит на иврите с узнаваемым польским акцентом. Но вопросы о Польше - табу, я никогда не решилась бы заговорить о том самом, о страшном, если бы Яков не начал разговор сам. Уж не знаю, что его к этому подтолкнуло - то ли наше уже давнее знакомство, то ли моя замечательная стрижка, глядя на которую Яков поднимает вверх большой палец и удовлетворённо восклицает: амыхае!** И вдруг начинает говорить.
- Я в Кракове работал в парикмахерской, так туда приходили стричься всей семьёй. А как же! Парикмахер - он как семейный врач. К плохому врачу ведь не пойдут. Вот и к парикмахеру тоже - идут за настроением, а когда настроение хорошее, и здоровья прибавляется. Я и в гетто всех стриг, почему нет? Другие работу себе искали, а мне чего искать? Руки - вот они, инструмент с собой, я не жаловался. Так, наверное, и продержался бы, и мать с сестрой прокормил, если бы в лагерь нас не увезли. В Аушвиц. И сестру мою, Малку, красавицу. И маму, царство им небесное!
- Ну зачем ты об этом, папа! - Давид как-то съёживается, будто от холода, хмурится и берёт отца за руку. - Ешь лучше виноград с пирожками, ты ведь любишь!

Но Яков его не слышит. Он уже там, в своём немыслимом прошлом. Побледневший, с пересохшими губами. Я вижу, как напряглись мышцы на его шее, и тянется вперёд голова, словно он пытается разглядеть родные лица, отыскать их в толпе 
измученных и обречённых людей. О чём он думает сейчас? Что вспоминает? Мне становится не по себе, хочется вырвать его из этих мыслей. Но я молчу. Потому что опять говорит Яков.
- Нас завели в комнату, дали в руки машинки и приказали всех брить наголо. К нам привели женщин и детей. Раздели всех. Запретили говорить. Они садились на стул, и мы молча брили. Я увидел свою маму. Она тоже увидела меня и села на стул передо мной. И что я мог поделать? Что я мог поделать?! Я брил её и плакал. А она не плакала. Только прикрывала руками грудь. Потом их всех увели в газовую камеру. А мы брили следующих. В тот день у нас было много работы...

Парикмахерская Давида закрыта уже несколько дней. На двери - траурная табличка с именем его отца. Яков умер во сне. Говорят, так умирают праведники.

--------------------------
бобы-майсы* - россказни, глупости
амыхае** - замечательно 


 

© Copyright: Ника, 2013

Регистрационный номер №0154760

от 26 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0154760 выдан для произведения:
Дверь стукнула по висящим над ней медным колокольцам.
-... и - дай ему бог здоровья! - такие у него были уши, что я настриг бы с них на добрую щётку! 

Он сидит в углу парикмахерской на красном кожаном стуле, втиснутом между кадкой с китайской розой и кривоногим журнальным столиком. Смешной такой старик - пухлый, румяный. Розовая лысина на его большой голове сзади и с боков вся в белоснежных кудельках, которые с висков будто стекают по щекам к подбородку, закудрявившись там аккуратной округлой бородой. Только вот усы жёсткой щёточкой топорщатся над верхней губой. И брови - кустистыми пучками над хитро прищуренными глазами. Эдакий библейский персонаж. Или дед мороз.  В светлой летней рубашке в клетку. В брюках со стрелками. С крепкими руками, на которых под рыжей густой порослью видимо-невидимо веснушек. А на левой руке, пониже локтя, почти незаметна синяя наколка с пятизначным номером. 
- Мадам Ирэна, садитесь, не стесняйтесь! - он хлопает себя по коленям. - Можете прямо сюда, если вы не против.
- Не шутите так, а то ведь я могу и согласиться! - по душе мне этот старик, и я с удовольствием ему подыгрываю.
- Ты слышишь, Давид? - кустики стариковских бровей подпрыгнули к лысине. - Мадам Ирэна со мной кокетничает!
Дед мороз довольно хохочет, а парикмахер Давид, тщательно протирающий ножницы и многочисленные расчёски влажными салфетками, иронично кивает и подмигивает мне в зеркало.
Рабочий день Давида закончился минут пятнадцать назад. Но Давид - человек. Да и знает он, что я никогда не стала бы просить его задержаться, если бы мне не было очень, ну очень нужно! Именно сегодня. Да, вот так поздно - раньше никак не получится. Из-за этого я чувствую себя неловко и, чтобы как-то сгладить эту неловкость, покупаю по дороге огромную гроздь винограда и свежайшие слойки с яблоками и творогом. Для Давида и его отца Якова.

Давида я искала долго, лет пять. Ходила по парикмахерским, часами сидела среди стригущихся, красящихся, завивающихся болтливых тёток, сочувствовала им в горе, радовалась их радостям, порицала их мужей и нерадивых детей, восхищалась 
фотографиями их собачек, кошек и внуков на мобильниках, делилась рецептами - и искала парикмахера. Который постриг бы меня так, как мне нравится. Не ему, а мне. И не отвлекался бы на телефонные звонки, напрочь забывая о работе. И принимал бы 
в назначенное время. И не настаивал на феносушке - терпеть этого не могу.

К Давиду я зашла просто потому, что он открыл парикмахерскую недалеко от моего дома. Зашла - и влюбилась. Как в мастера. Я вообще считаю, что настоящими мастерами в парикмахерском деле могут быть только мужчины. А у Давида, к тому же, - талант. Он художник, ваятель причёсок. Наверное, и учился он у какого-то большого мастера. Но талант достался ему от отца, а тому - от его отца и деда: все мужчины в их семье были парикмахерами. Об этом рассказывает мне Яков, пока молчаливый Давид колдует над моей головой.

Вначале я приняла Якова за клиента или просто за скучающего старичка, который от нечего делать морочит голову парикмахеру и посетителям своими "бобы-майсами"*.  Бывают же такие - любители поболтать. Ко мне он сразу пристал с расспросами: и давно ли я в Израиле, и откуда приехала, и сколько у меня детей... Я терпеливо на все его вопросы отвечала просто из уважения к старости, пока не увидела номер на руке. К этим людям у меня отношение особое. Им я не могу отказать ни в чём, они уже такую порцию горя и унижения получили, что теперь заслуживают только любви и тепла. Ну и пусть рассуждает о политике, о шумных соседях, о своём давлении и сахаре - я слушаю, поддакиваю и произношу расхожее: всё будет хорошо!

Яков говорит на иврите с узнаваемым польским акцентом. Но вопросы о Польше - табу, я никогда не решилась бы заговорить о том самом, о страшном, если бы Яков не начал разговор сам. Уж не знаю, что его к этому подтолкнуло - то ли наше уже давнее знакомство, то ли моя замечательная стрижка, глядя на которую Яков поднимает вверх большой палец и удовлетворённо восклицает: амыхае!** И вдруг начинает говорить.
- Я в Кракове работал в парикмахерской, так туда приходили стричься всей семьёй. А как же! Парикмахер - он как семейный врач. К плохому врачу ведь не пойдут. Вот и к парикмахеру тоже - идут за настроением, а когда настроение хорошее, и здоровья прибавляется. Я и в гетто всех стриг, почему нет? Другие работу себе искали, а мне чего искать? Руки - вот они, инструмент с собой, я не жаловался. Так, наверное, и продержался бы, и мать с сестрой прокормил, если бы в лагерь нас не увезли. В Аушвиц. И сестру мою, Малку, красавицу. И маму, царство им небесное!
- Ну зачем ты об этом, папа! - Давид как-то съёживается, будто от холода, хмурится и берёт отца за руку. - Ешь лучше виноград с пирожками, ты ведь любишь!

Но Яков его не слышит. Он уже там, в своём немыслимом прошлом. Побледневший, с пересохшими губами. Я вижу, как напряглись мышцы на его шее, и тянется вперёд голова, словно он пытается разглядеть родные лица, отыскать их в толпе 
измученных и обречённых людей. О чём он думает сейчас? Что вспоминает? Мне становится не по себе, хочется вырвать его из этих мыслей. Но я молчу. Потому что опять говорит Яков.
- Нас завели в комнату, дали в руки машинки и приказали всех брить наголо. К нам привели женщин и детей. Раздели всех. Запретили говорить. Они садились на стул, и мы молча брили. Я увидел свою маму. Она тоже увидела меня и села на стул передо мной. И что я мог поделать? Что я мог поделать?! Я брил её и плакал. А она не плакала. Только прикрывала руками грудь. Потом их всех увели в газовую камеру. А мы брили следующих. В тот день у нас было много работы...

Парикмахерская Давида закрыта уже несколько дней. На двери - траурная табличка с именем его отца. Яков умер во сне. Говорят, так умирают праведники.

--------------------------
бобы-майсы* - россказни, глупости
амыхае** - замечательно 


 
Рейтинг: 0 260 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
160
138
129
124
111
106
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
102
89
87
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
86
86
78
78
78
77
76
74
74
73
73
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
69
68
68
67
67
65