ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Диалог про Это

Диалог про Это

27 января 2015 - Владимир Степанищев
article267528.jpg
     Много…, каких только прекрасных живописных полотен, вдохновенной музыки ни написано, каких торжественных слов и в рифму, и прозою ни сказано о закате…, красивых и… грустных. Настроением, минором, густотой красок своих закат вряд ли вызывает в ком чувства веселые, разве что Пушкинская надежда: «и может быть - на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной», а больше Блоковское разочарование: «Мы встречались с тобой на закате. Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, утонченность мечты разлюбив». Что до меня…, так меня несколько…, да нет - совершенно подавляет торжественность как закатов, так и рассветов – в них слишком патетики, патетики неоправданной, что-то звучит диссонансное, фарисейское в тех увертюрных иль финальных крещендо… Бывает такой дивный восход, что думаешь: вся жизнь твоя сегодня преобразится; а выйдет, фатально всегда выходит так, что кроме как нахамили тебе в метро, да ногу отдавили – и никаких событий вовсе. Другой закат таким разметает по небосклону пурпуровым реквиемом, что в пору образа выносить на отходную молитву, а возьмёт да и приснится такое ласковое…, жаль, что лишь приснится… Когда где много ярких и даже живых красок, да взять хоть красивую женщину, – всегда жди обману, ну или хотя бы обманутых ожиданий.

     Другое дело – зори. «Выткался на озере алый свет зари…». Выткался… Ишь ты! Что ж я не поэт! Вечно не ту чашу Господь мимо меня проносит! Вечерняя заря, эти волшебные прощальные всполохи светила, которого уже вроде и нет, но ведь есть же; эта розовая, непорочная бледность небес, эта звонкая тишь, этот полночный колокол дальней церкви, что катит и катит медью по долинам, не торопясь остывать, нежный и ласковый, словно матушкина колыбельная… Вечерняя заря – это как женщина, что, наконец оставшись одна в своей спальне, убежденная, что никто уж не подсмотрит, сбрасывает с себя ненавистный, но (как она полагает) так необходимый ей панцирь дневного лицемерия, смывает с дивного лица своего все эти помады, туши да тени, освежает прекрасное обнаженное тело свое чистою прохладною водою, надевает легкий и прозрачный ночной шелк, выходит на балкон и… начинает мечтать…, и никакая вечерняя молитва никакого из ряда вон праведника не сравнится чистотой и божественной красотою с тем девичьим мечтанием. И хоть грезит она порой даже и о таком-эдаком, что и другой черт смутится, - в истоме, в поволоке, в омуте глаз ее столько родниковой влаги, столько свежей росы, что и Создатель побоится прервать ту мелодию искренней души, а только прислушается, заслушается… да и преклонит колена свои в восторженном удивлении пред собственным же творением…

     Я вышел на балкон выкурить трубку. Мир поделен был будто пополам. Все, что от глаз до горизонта выше – светилось прощальной коралловой зарею, что ниже – дома, улицы, деревья - чернело мертвым омутом, лишь дальним мерцанием окон и фонарей рассказывая, что и там, под агатовой водою города теплится-таки какая-то жизнь. Вверху Пушкин: «Мне грустно и легко: печаль моя светла…», внизу Блок: «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Хотелось Пушкина… Лиловый дымок от трубки лениво вился к небу, растекаясь в прозрачном воздухе нежным вишневым ароматом. Внизу вдруг послышались голоса. Два голоса. Две женщины…, нет – молоденькие девушки, по тембру даже и школьницы. Они вышли из-за угла моего дома, остановились прямо под моим балконом и закурили.

- Ну? Чо дальше-то было? – не очень заботясь о ночной тишине (одни ночью говорят шепотом, другие, полагая, что одни, или просто от плохого воспитания, мало стесняются громкости) любопытствовала первая девочка.
- Да чо! Нажрался, сука, б… Сама дура, б…, подливала. Думала – чуть выпьет побольше, так и посмелее станет, придурок, б…! Ненавижу! Нинка, стерва, весь вечер к нему подкатывала, п… выщипанная. Я и подливала. Взяла бутылку, потащила его наверх. Разложились уже на чердаке, уж вроде и пошло-поехало, чую – окреп уж промеж ног-то. Думаю – дай подзаведу еще, пойду, типа, покурю, прихожу, а он, б… такая, дрыхнет! Веришь, б…, минуты, ну трех не прошло, пидорас вонючий, - ожгла мне уши неожиданной, невообразимой, никак не шедшей к субтильному голоску, матерщиной вторая девочка.
- И чо?
- Ну чо… Я стянула с него штаны, рубаху расстегнула, сама разделась, думаю: не пое…, так хоть вид сделаю, проснется а я вот она. Вдруг не поверит, думаю, вдруг все помнит – я и давай стонать да охать, чтобы аж внизу было слышно. Мне не поверит - так ребята подтвердят.
- Умно, подруга! - восхитилась первая девочка.
- Ну… Однако, прикинь, б…, я себе-то, что б поестественней голос был, п…-то растревожила, сама завелась… - нет, думаю, нах… мне такой онанизм! Я давай его рукой, а там тишина – мертвый, б…, яичница теплая. Давай губами, прикинь, б…, а он только замычал да и на бок, сука!
Ну? А ты? – по голосу если судить, сама уж завелась первая девочка.
- Да пойми ты, дура, б…! Люблю я его! – вдруг взорвала тишину ночи вторая. Как неожиданно, как неуместно прозвучало в черной мгле, в грязном месиве грязного ее языка это святое слово. – Он же, сука, из хорошей, е… их мать, семьи! Сейчас школу закончим – и всё! Его ж папеньки-маменьки запрячут в какой институт и всё! А там таких прошмандовок на него понавешается – мама не горюй! Мне что толку, что он не вспомнил, а друзья подтвердили? Стоны к делу не пришьешь! Мне понести от него надо! Люблю я его! Понимаешь, б…!
- Ну. В чем дело-то, подруга? Любишь – люби. Друзья подтвердили, а ты…
- Да уж подтвердили. И сам он, проснувшись голым со мной голой, поверил кажется…
- Ну?
- Так теперь краснеет только да глаза, сука, воротит, б…!
- Так я и говорю, - не унималась первая девочка, - ложись теперь под Толика напропалую. Этому кабану хоть овцу подводи, лишь бы куда воткнуть. От него залетишь, а своему в подоле и принесешь. Тут уж никакие папеньки с маменьками не помогут.
- От Толика?! Да ты свихнулась, б…! От него ж дебил какой только родиться может! Я от Коли хочу.
- Толя, Коля – какая, б…, разница? Какие мы нежные. Так уж надо? – родишь после и от Коли. Может, это такой у тебя крест, такая плата за любовь.
- Плата за любовь, - медленно и задумчиво проговорила вторая девочка.
- Да не дрейфь ты. Полмира, половина отцов на земле не своих детей растят.
- Да? Ты думаешь?..
- Блин! Ну ты и тормоз! Уж полдела сделано - постель-то зафиксирована? Пошли к Толику прямо сейчас. Они с пацанами, точно знаю, у Вальки в подвале тусуются, траву курят.
- Ну…, пойдем…, б…!

     Это вот «пойдем» ребенок произнес еще и колеблясь, но зато уже в слове «б…» зазвучал металл решительности приговора. М-да… Лицо мое пылало. То, что школьницы теперь изъясняются вольно, я и так знал - улицы сегодня полны такого «щебета». Но то, что услышал только что!.. Это куда как больше, нежели невинный против фантастического сюжета мат. Воображение мое унесло меня сначала на чердак, к первому акту этой непридуманной пьесы, теперь влекло оно меня в Толиков подвал, к акту второму, а ведь дальше были и третий, и четвертый, и они уже были срежиссированы, продуманны до финала! Черт знает что!.. Я поглядел вдаль, в угасающее небо и стал искать в голове стихи, чтобы хоть как-то унять сердцебиение и гадкий привкус во рту. Пришли только эти строки:

Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется - на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет.
Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты.
И пускай со звонами плачут глухари.
Есть тоска веселая в алостях зари.

     Вечерняя заря над моим городом погасла, как и моя трубка. На город опустилась кромешная ночь.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2015

Регистрационный номер №0267528

от 27 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0267528 выдан для произведения:      Много…, каких только прекрасных живописных полотен, вдохновенной музыки ни написано, каких торжественных слов и в рифму, и прозою ни сказано о закате…, красивых и… грустных. Настроением, минором, густотой красок своих закат вряд ли вызывает в ком чувства веселые, разве что Пушкинская надежда: «и может быть - на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной», а больше Блоковское разочарование: «Мы встречались с тобой на закате. Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, утонченность мечты разлюбив». Что до меня…, так меня несколько…, да нет - совершенно подавляет торжественность как закатов, так и рассветов – в них слишком патетики, патетики неоправданной, что-то звучит диссонансное, фарисейское в тех увертюрных иль финальных крещендо… Бывает такой дивный восход, что думаешь: вся жизнь твоя сегодня преобразится; а выйдет, фатально всегда выходит так, что кроме как нахамили тебе в метро, да ногу отдавили – и никаких событий вовсе. Другой закат таким разметает по небосклону пурпуровым реквиемом, что в пору образа выносить на отходную молитву, а возьмёт да и приснится такое ласковое…, жаль, что лишь приснится… Когда где много ярких и даже живых красок, да взять хоть красивую женщину, – всегда жди обману, ну или хотя бы обманутых ожиданий.

     Другое дело – зори. «Выткался на озере алый свет зари…». Выткался… Ишь ты! Что ж я не поэт! Вечно не ту чашу Господь мимо меня проносит! Вечерняя заря, эти волшебные прощальные всполохи светила, которого уже вроде и нет, но ведь есть же; эта розовая, непорочная бледность небес, эта звонкая тишь, этот полночный колокол дальней церкви, что катит и катит медью по долинам, не торопясь остывать, нежный и ласковый, словно матушкина колыбельная… Вечерняя заря – это как женщина, что, наконец оставшись одна в своей спальне, убежденная, что никто уж не подсмотрит, сбрасывает с себя ненавистный, но (как она полагает) так необходимый ей панцирь дневного лицемерия, смывает с дивного лица своего все эти помады, туши да тени, освежает прекрасное обнаженное тело свое чистою прохладною водою, надевает легкий и прозрачный ночной шелк, выходит на балкон и… начинает мечтать…, и никакая вечерняя молитва никакого из ряда вон праведника не сравнится чистотой и божественной красотою с тем девичьим мечтанием. И хоть грезит она порой даже и о таком-эдаком, что и другой черт смутится, - в истоме, в поволоке, в омуте глаз ее столько родниковой влаги, столько свежей росы, что и Создатель побоится прервать ту мелодию искренней души, а только прислушается, заслушается… да и преклонит колена свои в восторженном удивлении пред собственным же творением…

     Я вышел на балкон выкурить трубку. Мир поделен был будто пополам. Все, что от глаз до горизонта выше – светилось прощальной коралловой зарею, что ниже – дома, улицы, деревья - чернело мертвым омутом, лишь дальним мерцанием окон и фонарей рассказывая, что и там, под агатовой водою города теплится-таки какая-то жизнь. Вверху Пушкин: «Мне грустно и легко: печаль моя светла…», внизу Блок: «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Хотелось Пушкина… Лиловый дымок от трубки лениво вился к небу, растекаясь в прозрачном воздухе нежным вишневым ароматом. Внизу вдруг послышались голоса. Два голоса. Две женщины…, нет – молоденькие девушки, по тембру даже и школьницы. Они вышли из-за угла моего дома, остановились прямо под моим балконом и закурили.

- Ну? Чо дальше-то было? – не очень заботясь о ночной тишине (одни ночью говорят шепотом, другие, полагая, что одни, или просто от плохого воспитания, мало стесняются громкости) любопытствовала первая девочка.
- Да чо! Нажрался, сука, б… Сама дура, б…, подливала. Думала – чуть выпьет побольше, так и посмелее станет, придурок, б…! Ненавижу! Нинка, стерва, весь вечер к нему подкатывала, п… выщипанная. Я и подливала. Взяла бутылку, потащила его наверх. Разложились уже на чердаке, уж вроде и пошло-поехало, чую – окреп уж промеж ног-то. Думаю – дай подзаведу еще, пойду, типа, покурю, прихожу, а он, б… такая, дрыхнет! Веришь, б…, минуты, ну трех не прошло, пидорас вонючий, - ожгла мне уши неожиданной, невообразимой, никак не шедшей к субтильному голоску, матерщиной вторая девочка.
- И чо?
- Ну чо… Я стянула с него штаны, рубаху расстегнула, сама разделась, думаю: не пое…, так хоть вид сделаю, проснется а я вот она. Вдруг не поверит, думаю, вдруг все помнит – я и давай стонать да охать, чтобы аж внизу было слышно. Мне не поверит - так ребята подтвердят.
- Умно, подруга! - восхитилась первая девочка.
- Ну… Однако, прикинь, б…, я себе-то, что б поестественней голос был, п…-то растревожила, сама завелась… - нет, думаю, нах… мне такой онанизм! Я давай его рукой, а там тишина – мертвый, б…, яичница теплая. Давай губами, прикинь, б…, а он только замычал да и на бок, сука!
Ну? А ты? – по голосу если судить, сама уж завелась первая девочка.
- Да пойми ты, дура, б…! Люблю я его! – вдруг взорвала тишину ночи вторая. Как неожиданно, как неуместно прозвучало в черной мгле, в грязном месиве грязного ее языка это святое слово. – Он же, сука, из хорошей, е… их мать, семьи! Сейчас школу закончим – и всё! Его ж папеньки-маменьки запрячут в какой институт и всё! А там таких прошмандовок на него понавешается – мама не горюй! Мне что толку, что он не вспомнил, а друзья подтвердили? Стоны к делу не пришьешь! Мне понести от него надо! Люблю я его! Понимаешь, б…!
- Ну. В чем дело-то, подруга? Любишь – люби. Друзья подтвердили, а ты…
- Да уж подтвердили. И сам он, проснувшись голым со мной голой, поверил кажется…
- Ну?
- Так теперь краснеет только да глаза, сука, воротит, б…!
- Так я и говорю, - не унималась первая девочка, - ложись теперь под Толика напропалую. Этому кабану хоть овцу подводи, лишь бы куда воткнуть. От него залетишь, а своему в подоле и принесешь. Тут уж никакие папеньки с маменьками не помогут.
- От Толика?! Да ты свихнулась, б…! От него ж дебил какой только родиться может! Я от Коли хочу.
- Толя, Коля – какая, б…, разница? Какие мы нежные. Так уж надо? – родишь после и от Коли. Может, это такой у тебя крест, такая плата за любовь.
- Плата за любовь, - медленно и задумчиво проговорила вторая девочка.
- Да не дрейфь ты. Полмира, половина отцов на земле не своих детей растят.
- Да? Ты думаешь?..
- Блин! Ну ты и тормоз! Уж полдела сделано - постель-то зафиксирована? Пошли к Толику прямо сейчас. Они с пацанами, точно знаю, у Вальки в подвале тусуются, траву курят.
- Ну…, пойдем…, б…!

     Это вот «пойдем» ребенок произнес еще и колеблясь, но зато уже в слове «б…» зазвучал металл решительности приговора. М-да… Лицо мое пылало. То, что школьницы теперь изъясняются вольно, я и так знал - улицы сегодня полны такого «щебета». Но то, что услышал только что!.. Это куда как больше, нежели невинный против фантастического сюжета мат. Воображение мое унесло меня сначала на чердак, к первому акту этой непридуманной пьесы, теперь влекло оно меня в Толиков подвал, к акту второму, а ведь дальше были и третий, и четвертый, и они уже были срежиссированы, продуманны до финала! Черт знает что!.. Я поглядел вдаль, в угасающее небо и стал искать в голове стихи, чтобы хоть как-то унять сердцебиение и гадкий привкус во рту. Пришли только эти строки:

Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется - на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет.
Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты.
И пускай со звонами плачут глухари.
Есть тоска веселая в алостях зари.

     Вечерняя заря над моим городом погасла, как и моя трубка. На город опустилась кромешная ночь.
Рейтинг: +2 213 просмотров
Комментарии (1)
Влад Устимов # 28 января 2015 в 09:05 0
Печально, реалистично, страшно.
 

 

Популярная проза за месяц
158
125
120
106
98
95
93
93
Повар Света 22 октября 2017 (Тая Кузмина)
92
91
89
Подруги 11 ноября 2017 (Татьяна Петухова)
88
86
84
81
79
77
76
76
74
70
70
70
69
69
69
Тёщин сон 3 ноября 2017 (Тая Кузмина)
63
60
60
56