ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → Диалог про любовь

Диалог про любовь

article264003.jpg
     Недалеко уже полночь и крепко подмораживало. Я, в жиденьких и стареньких своих ботиночках, прогоняя от пяток назойливый, как вокзальная цыганка, холод, насилу доплясался до последней в этом году электрички. В вагоне и было-то всего два человека. Я сел наугад, не чтобы, упаси бог, подслушивать, тяготясь одиночеством, каковым особенно тяготится всякий одинокий человек именно в канун нового года, но сел на скамейку следующего за этой парой купе, спиною к собеседникам, так что лиц я их не видел, но о возрасте догадаться было нетрудно.
 
- Любой старик, да нет, всякий рассудочный человек, возьмите хоть юного старика Лермонтова, вам скажет, что жизнь, не конкретно его жизнь, как малодушно увиливал от глобальности вопроса Толстой в Исповеди своей, а жизнь вообще есть полнейшее дерьмо, сонм страданий, бессмыслица и ошибка настолько огромная, что лучшая судьба на земле – не родиться вовсе.
- Позвольте…, но как же?! как же любовь?!
- Хм… Любовь… Вот именно хорошо не подумав, не глядя в будущее, произнося «я люблю тебя», мы сами зачитываем себе приговор.
- Приговор?
- Да, именно!
- Ну…, приговор – это уж чересчур.
- Ну хорошо. Раз уж мы с вами все равно, хоть и не стучались в запертую дверь мольбами, родились и живем, соглашусь, - ненужно уж так-то, совсем уж наполнять слово-аккорд «приговор» вовсе до дна фатально-инфернальным звучанием. В его этимологии, фонетике, в его семантике вообще нет ничего отрицательного. Нас, обывателя в нас, пугает в нем лишь гипотетическое, повторюсь, гипотетическое звучание неизбежности, но кто же ждет заранее, что неизбежность эта, как таковая, так уж и неизбежна, да еще и априори отвратительна? Неизбежность, в известном смысле, это даже и сам Бог, и спокойствие души и еще… Федор Михайлович Достоевский, к примеру, потом уж, годы спустя, благодарил свою каторгу, да и мы благодарны ей, если именно в ней было условие его гения (сами сравните писанное им до и после), а, может, в той Библии, что получил он в подарок от жен декабрьских каторжан на этапе, с каковыми не встретился бы ни за что, кабы не его приговор… Черт его знает, сколько всякого не пойми-чего таит в себе вариабельность, так сказать, прописанного наперед будущего… Не лучше ли… А…, впрочем, кому на земле знать, что лучше?..  Любовь, говорите? В конце концов, любая весна заранее приговорена к лету, лето к осени, а та, хоть провались под землю, хоть в небо улетай, - окончится зимою. Первый европейский календарь, утвержденный еще самим Ромулом, начинался мартом и заканчивался декабрем - январь с февралем придуманы были гораздо позднее как раз теми трусами, что готовы жить, лишь бы жить, даже если давно наступила зима. Это планета наша еще тысячи и тысячи раз обернется вокруг солнца и без счета повторит смену времен года, но никогда, слышите? никогда не повторится наша жизнь и никогда, тем более, не вернется наша первая, самая большая любовь - астрономия тут бессильна; а уж если молиться о продлении, так только о продлении весны; приговоренный к любви человек должен лелеять только эту пору ее, все остальное – тлен и умирание…, зима. Не испытавший восторга весны, - не утомится и летним зноем, и тоскою осени, и никогда не станет плакать по ней зимою; не станет терзать засыпающую душу свою нелепыми воспоминаниями, умилительно ронять скупую старческую слезу даже над глубокими шрамами, каковые единственно и есть память всякого по любви…

     Тут дребезжащий, будто тоже замерзающий вагонный репродуктор, обрывая любопытный этот монолог, проскрипел что-то невнятное.

- Это наша с вами, дедушка. Вставайте скорее, пойдемте, не беспокойтесь, я захвачу вашу сумку. Это вы внучатам столько набрали?
- Ага. Дочке, внучке, правнучке и еще двум правнукам-погодкам. Эка их разнесло по лавкам-то. Жаль - пенсия с кулачок - не то задарил бы до макушек.

     Они вышли, а электричка моя отправилась дальше, с протяжным и каким-то недобрым воем унося меня одного, в моем одиноком пустом вагоне в беспросветную ночь грядущего нового года… «Зачем грядущего? - думал я, бессмысленно дыша теплом на почти сантиметровый нарост инея на вагонном окне, пытаясь растопить его до стекла. Почти все окна в вагоне были буквально изъедены воронками таких вот бесчисленных и бессмысленных попыток. Так уж устроен человек. - Не надевайте мешок на голову приговоренному к повешению – пускай смотрит. Однако зачем? зачем растапливать иней? Чтобы увидеть, как я подъезжаю к конечной своей станции? Есть же машинист – он объявит. Да даже если и поленится иль забудет объявить – куда же двинешься дальше, с конечной-то станции? E finita la commedia». Мерно покачиваясь в такт моему поезду, я смиренно прикрыл глаза и погрузился в воспоминания. Мне вдруг пригрезилась моя, пусть не первая, но самая большая в жизни любовь. Она была светла и прекрасна, сделалось вдруг тепло и я подумал: «Как бы было бы здорово умереть с Её именем, а отнюдь не с именем Бога на устах! Какой глупый старик!».

© Copyright: Владимир Степанищев, 2015

Регистрационный номер №0264003

от 9 января 2015

[Скрыть] Регистрационный номер 0264003 выдан для произведения:      Недалеко уже полночь и крепко подмораживало. Я, в жиденьких и стареньких своих ботиночках, прогоняя от пяток назойливый, как вокзальная цыганка, холод, насилу доплясался до последней в этом году электрички. В вагоне и было-то всего два человека. Я сел наугад, не чтобы, упаси бог, подслушивать, тяготясь одиночеством, каковым особенно тяготится всякий одинокий человек именно в канун нового года, но сел на скамейку следующего за этой парой купе, спиною к собеседникам, так что лиц я их не видел, но о возрасте догадаться было нетрудно.
 
- Любой старик, да нет, всякий рассудочный человек, возьмите хоть юного старика Лермонтова, вам скажет, что жизнь, не конкретно его жизнь, как малодушно увиливал от глобальности вопроса Толстой в Исповеди своей, а жизнь вообще есть полнейшее дерьмо, сонм страданий, бессмыслица и ошибка настолько огромная, что лучшая судьба на земле – не родиться вовсе.
- Позвольте…, но как же?! как же любовь?!
- Хм… Любовь… Вот именно хорошо не подумав, не глядя в будущее, произнося «я люблю тебя», мы сами зачитываем себе приговор.
- Приговор?
- Да, именно!
- Ну…, приговор – это уж чересчур.
- Ну хорошо. Раз уж мы с вами все равно, хоть и не стучались в запертую дверь мольбами, родились и живем, соглашусь, - ненужно уж так-то, совсем уж наполнять слово-аккорд «приговор» вовсе до дна фатально-инфернальным звучанием. В его этимологии, фонетике, в его семантике вообще нет ничего отрицательного. Нас, обывателя в нас, пугает в нем лишь гипотетическое, повторюсь, гипотетическое звучание неизбежности, но кто же ждет заранее, что неизбежность эта, как таковая, так уж и неизбежна, да еще и априори отвратительна? Неизбежность, в известном смысле, это даже и сам Бог, и спокойствие души и еще… Федор Михайлович Достоевский, к примеру, потом уж, годы спустя, благодарил свою каторгу, да и мы благодарны ей, если именно в ней было условие его гения (сами сравните писанное им до и после), а, может, в той Библии, что получил он в подарок от жен декабрьских каторжан на этапе, с каковыми не встретился бы ни за что, кабы не его приговор… Черт его знает, сколько всякого не пойми-чего таит в себе вариабельность, так сказать, прописанного наперед будущего… Не лучше ли… А…, впрочем, кому на земле знать, что лучше?..  Любовь, говорите? В конце концов, любая весна заранее приговорена к лету, лето к осени, а та, хоть провались под землю, хоть в небо улетай, - окончится зимою. Первый европейский календарь, утвержденный еще самим Ромулом, начинался мартом и заканчивался декабрем - январь с февралем придуманы были гораздо позднее как раз теми трусами, что готовы жить, лишь бы жить, даже если давно наступила зима. Это планета наша еще тысячи и тысячи раз обернется вокруг солнца и без счета повторит смену времен года, но никогда, слышите? никогда не повторится наша жизнь и никогда, тем более, не вернется наша первая, самая большая любовь - астрономия тут бессильна; а уж если молиться о продлении, так только о продлении весны; приговоренный к любви человек должен лелеять только эту пору ее, все остальное – тлен и умирание…, зима. Не испытавший восторга весны, - не утомится и летним зноем, и тоскою осени, и никогда не станет плакать по ней зимою; не станет терзать засыпающую душу свою нелепыми воспоминаниями, умилительно ронять скупую старческую слезу даже над глубокими шрамами, каковые единственно и есть память всякого по любви…

     Тут дребезжащий, будто тоже замерзающий вагонный репродуктор, обрывая любопытный этот монолог, проскрипел что-то невнятное.

- Это наша с вами, дедушка. Вставайте скорее, пойдемте, не беспокойтесь, я захвачу вашу сумку. Это вы внучатам столько набрали?
- Ага. Дочке, внучке, правнучке и еще двум правнукам-погодкам. Эка их разнесло по лавкам-то. Жаль - пенсия с кулачок - не то задарил бы до макушек.

     Они вышли, а электричка моя отправилась дальше, с протяжным и каким-то недобрым воем унося меня одного, в моем одиноком пустом вагоне в беспросветную ночь грядущего нового года… «Зачем грядущего? - думал я, бессмысленно дыша теплом на почти сантиметровый нарост инея на вагонном окне, пытаясь растопить его до стекла. Почти все окна в вагоне были буквально изъедены воронками таких вот бесчисленных и бессмысленных попыток. Так уж устроен человек. - Не надевайте мешок на голову приговоренному к повешению – пускай смотрит. Однако зачем? зачем растапливать иней? Чтобы увидеть, как я подъезжаю к конечной своей станции? Есть же машинист – он объявит. Да даже если и поленится иль забудет объявить – куда же двинешься дальше, с конечной-то станции? E finita la commedia». Мерно покачиваясь в такт моему поезду, я смиренно прикрыл глаза и погрузился в воспоминания. Мне вдруг пригрезилась моя, пусть не первая, но самая большая в жизни любовь. Она была светла и прекрасна, сделалось вдруг тепло и я подумал: «Как бы было бы здорово умереть с Её именем, а отнюдь не с именем Бога на устах! Какой глупый старик!».
Рейтинг: +3 571 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
109
105
94
84
83
82
81
78
76
75
75
73
70
69
66
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
59
57
57
55
53
51
51
51
50
45
43
38