ГлавнаяПрозаМалые формыМиниатюры → 4 градуса широты

4 градуса широты

31 августа 2013 - Владимир Юрков
4 градуса широты
Начало сентября, Москва, МАДИ. Вечереет – заканчивается рабочий день. Я сижу у окна, выходящего в грязный внутренний двор института и жду телефонного звонка от Ирины. В то время еще сохранялась поясная разница во времени между Москвой и Саратовым, поэтому она заканчивала работать, когда у нас было только пять часов вечера[1].
Со скуки я смотрю сквозь замызганное окно – на улице моросит дождь… нет – не моросит, а вернее –  льет дождь. Но он льет уже второй день… какими-то неопределенными волнами – то ни с того, ни с сего, посильнее, то вдруг –  послабее, поэтому про него так и хочется сказать – моросит, моросит, навевая грусть и наводя уныние. Освещение такое неопределенное, что кажется – наступает ночь. Впечатление усиливается не только свинцовым небом и серо-глянцевым асфальтом, но и тем, что во внутренний дворик проникает мало света. Сам по себе он мал, а здание высоко и обхватывает его с трех сторон. Глядя в окно – трудно понять – который час – десять, восемь, шесть, четыре… Назови любую цифру – и поверишь. Московская осень[2].
Поэтому мне кажется, что мое ожидание длится целую вечность. Однообразие за окном не дает ощутить течение времени – время будто бы замерло-затаилось в этом полумраке.
Я не зажигаю свет. Ребята, предвкушая завершение тоскливого целодневного сидения на работе, курят в мастерской (ко мне наверх просачивается табачный дым), а я сумерничаю.
Жду ЕЕ звонка… жду давно – с самого утра, а может со вчерашнего вечера, с того момента, когда положил трубку на рычаг. Вся моя жизнь тогда укладывалась тогда в два принципа – «от звонка до звонка» и «от встречи до встречи».
От окна веет холодком, хотя оно стоит заклеенным уже лет десять. Его никто не открывает. Еще бы – на улице плюс одиннадцать, помещение огромное, народа мало, а отопление включат нескоро. В самом институте – намного теплее – там и пространства поуже и людей побольше. Мы нередко поднимались в коридор на второй этаж – погреться. Ведь наша гигантская лаборатория с шестиметровыми потолками не прогревалась, ни летом, ни зимой.
Грустно… очень грустно… никакая работа не идет на ум, все валится из рук – я только и делаю, что жду и жду… прислушиваясь к любому звуку – звенит – не звенит. Но он не звенит и я жду… жду.. жду…[3]
Дождь не рисует на нашем окне замысловатых узоров – стена здания надежно защищает его от капель – ни чем, ну совершенно нечем себя занять. От скуки начинаю чертить линии и кружочки на каком-то оборотным листке, вырванном из чьей-то дипломной работы. Вверх-вниз… вверх-вниз… а теперь – спиральку.
Как выстрел – долгожданный звонок. Все знают, что мне звонят после пяти вечера – никто не берет трубку… слышу милый и родной ЕЕ голос – «Привет, Пятачок! Ты уже покушал?»
Готов поцеловать микрофон трубки, но он противный – оплеванный прокуренными ртами моих коллег, и я воздерживаюсь.
«Как погодка?» – вопрос на засыпку – то, что происходит снаружи здания даже погодой называть не получается – мерзость какая-то. Я задумываюсь на минуту…
Но не дождавшись моего ответа, она продолжает: «а мы вчера загорать ходили, а сегодня особенно тепло, солнечно, наверное пойдем и сегодня – девчонки меня у выхода ждут…» Я понимаю, что сегодняшний разговор долгим не получится и мне сразу грустится, но, с другой стороны, я раз, что она через полчасика будет купаться в Волге и загорать на ласковом осеннем солнце, которое уже не жжет, а только греет.
Мы обмениваемся еще минут десять несколькими совершенно глупыми фразами, которые могут произносить и понимать только влюбленные (остальным этого не понять и не сказать) и расстаемся. Точнее я, как всегда, первым вешаю трубку. Я всегда вешаю ее первым, потому что, если я не сделаю этого, то нашему сюсюканью не будет конца.
Выхожу на улицу, прикрываясь зонтом[4], от которого мало пользы, поскольку вода висит вокруг, в самом воздухе, и хоть сверху и не каплет, но сухим я себя не чувствую. Гляжу на все это… и думаю – всего каких-то восемьсот километров, пятнадцать часов езды – и как резко отличается погода! Потом вспоминаю, что Москву и Саратов разделяют всего-то 4 градуса широты. А от Саратова до Экватора – еще целых 52 – какая огромная наша Земля! Где-то есть и теплые страны! Вспоминается карта, висевшая в 831 школе в кабинете географии – где мы с Авдоном, водя по ней пальцем, выяснили, что в мире никто так северно, как мы, почти не живет – Шотландии горы да озера и леса Канады.
Грустно… а дождь идет и идет своим чередом, не замечая моих размышлений об устройстве этого мира. Направившись к метро, спохватываюсь, представив как там мокро, душно и вонюче от сотен людских тел прижатых друг к другу в тесном вагоне, иначе не скажешь – «как сельди в бочке», и сворачиваю назад – к площади Марины Расковой. Пусть по лужам, но зато – сам по себе – на свободе. Иду и представляю, как Иринка плескается в Волге, освещенная лучами розового вечернего солнышка. Поэтому и не замечаю, ни холода, ни мокротени, ни того, что у меня уже насквозь промокли брюки, а в поношенных ботинках хлюпает вода – у меня прекрасное настроение – я влюблен и любим! Что может быть чудеснее на свете!
[1] Мы звонили друг другу, ради экономии, со служебных телефонов, по окончании рабочего дня, сначала я – ей, потом она – мне. Это веселье продолжалось около полутора лет, потом вскрылось… об этом читай «Девушка, милая, я прошу – продлите…»

[2] У меня сложилось впечатление, что лета конца 1980-х годов были очень прохладными и дождливыми, в отличие от середины 1990-х годов, когда было теплее и солнечнее. См приложение – сводки погоды за август с 1985 по 1991 годы.

[3] В нашей лаборатории было ПЯТЬ(!!!) параллельных телефонов, что недопустимо из-за перегрузки линии. Поэтому какой-то из них (а то и два) могли не зазвонить. И мне приходилось прислушиваться к любому звуку в огромном помещении.

[4] У меня был классный зонт – «Три слона» - писк моды того времени, который я купил без очереди в каком-то магазине на Новом Арбате. Его цена была фантастической – сорок пять рублей – на десять рублей больше, чем мой аванс 20 числа каждого месяца. Зонт был неплохой и честно прослужил с 1983 года до 1989, когда я, уставши от долгого тряского пути, забыл его в автобусе Тверь-Валдай.


© Copyright: Владимир Юрков, 2013

Регистрационный номер №0155770

от 31 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0155770 выдан для произведения: 4 градуса широты
Начало сентября, Москва, МАДИ. Вечереет – заканчивается рабочий день. Я сижу у окна, выходящего в грязный внутренний двор института и жду телефонного звонка от Ирины. В то время еще сохранялась поясная разница во времени между Москвой и Саратовым, поэтому она заканчивала работать, когда у нас было только пять часов вечера[1].
Со скуки я смотрю сквозь замызганное окно – на улице моросит дождь… нет – не моросит, а вернее –  льет дождь. Но он льет уже второй день… какими-то неопределенными волнами – то ни с того, ни с сего, посильнее, то вдруг –  послабее, поэтому про него так и хочется сказать – моросит, моросит, навевая грусть и наводя уныние. Освещение такое неопределенное, что кажется – наступает ночь. Впечатление усиливается не только свинцовым небом и серо-глянцевым асфальтом, но и тем, что во внутренний дворик проникает мало света. Сам по себе он мал, а здание высоко и обхватывает его с трех сторон. Глядя в окно – трудно понять – который час – десять, восемь, шесть, четыре… Назови любую цифру – и поверишь. Московская осень[2].
Поэтому мне кажется, что мое ожидание длится целую вечность. Однообразие за окном не дает ощутить течение времени – время будто бы замерло-затаилось в этом полумраке.
Я не зажигаю свет. Ребята, предвкушая завершение тоскливого целодневного сидения на работе, курят в мастерской (ко мне наверх просачивается табачный дым), а я сумерничаю.
Жду ЕЕ звонка… жду давно – с самого утра, а может со вчерашнего вечера, с того момента, когда положил трубку на рычаг. Вся моя жизнь тогда укладывалась тогда в два принципа – «от звонка до звонка» и «от встречи до встречи».
От окна веет холодком, хотя оно стоит заклеенным уже лет десять. Его никто не открывает. Еще бы – на улице плюс одиннадцать, помещение огромное, народа мало, а отопление включат нескоро. В самом институте – намного теплее – там и пространства поуже и людей побольше. Мы нередко поднимались в коридор на второй этаж – погреться. Ведь наша гигантская лаборатория с шестиметровыми потолками не прогревалась, ни летом, ни зимой.
Грустно… очень грустно… никакая работа не идет на ум, все валится из рук – я только и делаю, что жду и жду… прислушиваясь к любому звуку – звенит – не звенит. Но он не звенит и я жду… жду.. жду…[3]
Дождь не рисует на нашем окне замысловатых узоров – стена здания надежно защищает его от капель – ни чем, ну совершенно нечем себя занять. От скуки начинаю чертить линии и кружочки на каком-то оборотным листке, вырванном из чьей-то дипломной работы. Вверх-вниз… вверх-вниз… а теперь – спиральку.
Как выстрел – долгожданный звонок. Все знают, что мне звонят после пяти вечера – никто не берет трубку… слышу милый и родной ЕЕ голос – «Привет, Пятачок! Ты уже покушал?»
Готов поцеловать микрофон трубки, но он противный – оплеванный прокуренными ртами моих коллег, и я воздерживаюсь.
«Как погодка?» – вопрос на засыпку – то, что происходит снаружи здания даже погодой называть не получается – мерзость какая-то. Я задумываюсь на минуту…
Но не дождавшись моего ответа, она продолжает: «а мы вчера загорать ходили, а сегодня особенно тепло, солнечно, наверное пойдем и сегодня – девчонки меня у выхода ждут…» Я понимаю, что сегодняшний разговор долгим не получится и мне сразу грустится, но, с другой стороны, я раз, что она через полчасика будет купаться в Волге и загорать на ласковом осеннем солнце, которое уже не жжет, а только греет.
Мы обмениваемся еще минут десять несколькими совершенно глупыми фразами, которые могут произносить и понимать только влюбленные (остальным этого не понять и не сказать) и расстаемся. Точнее я, как всегда, первым вешаю трубку. Я всегда вешаю ее первым, потому что, если я не сделаю этого, то нашему сюсюканью не будет конца.
Выхожу на улицу, прикрываясь зонтом[4], от которого мало пользы, поскольку вода висит вокруг, в самом воздухе, и хоть сверху и не каплет, но сухим я себя не чувствую. Гляжу на все это… и думаю – всего каких-то восемьсот километров, пятнадцать часов езды – и как резко отличается погода! Потом вспоминаю, что Москву и Саратов разделяют всего-то 4 градуса широты. А от Саратова до Экватора – еще целых 52 – какая огромная наша Земля! Где-то есть и теплые страны! Вспоминается карта, висевшая в 831 школе в кабинете географии – где мы с Авдоном, водя по ней пальцем, выяснили, что в мире никто так северно, как мы, почти не живет – Шотландии горы да озера и леса Канады.
Грустно… а дождь идет и идет своим чередом, не замечая моих размышлений об устройстве этого мира. Направившись к метро, спохватываюсь, представив как там мокро, душно и вонюче от сотен людских тел прижатых друг к другу в тесном вагоне, иначе не скажешь – «как сельди в бочке», и сворачиваю назад – к площади Марины Расковой. Пусть по лужам, но зато – сам по себе – на свободе. Иду и представляю, как Иринка плескается в Волге, освещенная лучами розового вечернего солнышка. Поэтому и не замечаю, ни холода, ни мокротени, ни того, что у меня уже насквозь промокли брюки, а в поношенных ботинках хлюпает вода – у меня прекрасное настроение – я влюблен и любим! Что может быть чудеснее на свете!
[1] Мы звонили друг другу, ради экономии, со служебных телефонов, по окончании рабочего дня, сначала я – ей, потом она – мне. Это веселье продолжалось около полутора лет, потом вскрылось… об этом читай «Девушка, милая, я прошу – продлите…»

[2] У меня сложилось впечатление, что лета конца 1980-х годов были очень прохладными и дождливыми, в отличие от середины 1990-х годов, когда было теплее и солнечнее. См приложение – сводки погоды за август с 1985 по 1991 годы.

[3] В нашей лаборатории было ПЯТЬ(!!!) параллельных телефонов, что недопустимо из-за перегрузки линии. Поэтому какой-то из них (а то и два) могли не зазвонить. И мне приходилось прислушиваться к любому звуку в огромном помещении.

[4] У меня был классный зонт – «Три слона» - писк моды того времени, который я купил без очереди в каком-то магазине на Новом Арбате. Его цена была фантастической – сорок пять рублей – на десять рублей больше, чем мой аванс 20 числа каждого месяца. Зонт был неплохой и честно прослужил с 1983 года до 1989, когда я, уставши от долгого тряского пути, забыл его в автобусе Тверь-Валдай.


Рейтинг: 0 331 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
115
109
105
92
84
83
81
78
78
76
75
74
73
68
68
66
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
57
57
55
53
51
51
51
50
49
45
43
37