ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Эх, воля, волюшка!

Эх, воля, волюшка!

3 декабря 2012 - Алексей Мирою
article98666.jpg

              – Слышишь, как тебя там, Андрей, давай поговорим. Здесь если не разговаривать, с ума сойти можно. Ты, я смотрю, молчун. У тебя мать, жена есть?

         – Были: мать умерла, жена ушла.

         – Послушай, как я понимаю, ты сюда попал впервые, и, знаешь, что я тебе скажу, ты ведь сюда попал впервые?

         – Да.

         – Так вот, здесь жизнь такая же, как и на воле, только лишь там ты можешь жить сам по себе, а здесь всё делается сообща: там ты можешь сходить под кустик, где угодно, а здесь кустик один. Я это говорю к тому, что здесь в одиночку никак нельзя, понимаешь?

         – Понимаю.

         – Ну, вот видишь, Андрюха, ты уже и разговорился. Ты на меня не обращай внимания, и не думай, что я там какой-то следопыт, я просто люблю поболтать, у меня и кличка – Боклан. Так-то меня зовут Сеня, Семён то есть. А когда-то я был Семён Григорьевич Соловьёв, работал на автобазе начальником смены, так сказать, руководитель младшего звена. А ты кем работал?

         – Я филолог по образованию, работал учителем в сельской школе, а заодно и выполнял функции директора.

         – Ха, я так и думал. Ты не обижайся, но ты мне сразу напомнил моего учителя по истории. Так ты детей учишь?

         – Учил.

         – Ну, да, учил. Ты знаешь, Андрюха, я тебя буду называть Андрюха, ты не против? потому, что ты возраста примерно моего, тебе сколько?

         – Сорок девять.

         – Ха, а выглядишь на сорок три, не больше. Ты же не против того, если я тебя буду Андрюхой звать?

         – Нет.

         – Ну, и ладушки. Послушай, Андрюха, а как тебя угораздило в село попасть, ведь ты, как я понял, не сельский?

         – Когда от меня ушла жена, меня уже в городе ничего не держало. В селе у меня времени было больше для работы над романом. Я всегда хотел быть писателем, но жизнь так сложилась, что об этой мечте я мог только мечтать.

         – Так ты, ко всему прочему, ещё и писатель. Ну, и ну, впервые общаюсь с писателем. Нет, у нас здесь есть поэты-самоучки, но чтобы так вот, как ты, с образованием, это впервые. А что ты написал?

         – Я начал писать, но не дописал.

         – А про что был роман? Расскажи, мне очень интересно.

         – Если вкратце, то про жизнь, про любовь, про взаимоотношения между людьми.

         – Нет, ну это понятно. Ты мне поподробнее расскажи.

         – Я сейчас про это не хочу говорить, может быть позже, когда-нибудь.

         – Извини, Андрюха, за нескромный вопрос, но, если не в западло, ответь: почему от тебя ушла жена?

         – Почему же в западло, не в западло: как она сказала – устала.

         – Что значит, устала – ты её шибко бил, или что?

         – Нет, не бил.

         – Значит, у неё был другой?

         – Навряд ли, скорей всего нет.

         – Тогда, знаешь, я не понимаю. Я ещё могу понять, когда мужик устаёт, но чтобы баба – это уже что-то из разряда: ох, как надоели мне эти перепела, да омары, мне бы баланды с сухарями. Да, Андрюха, я тебе скажу, эти бабы – сущее для нас мужиков наказание. У меня их на своём веку много было. Бабло есть – любят, нету – до свидания. Это я уже отхлебнул сполна. Все мои ходки были из-за баб. Что значит: устала? вот попробуй их пойми: ты, что поле вспахала, или вагоны грузила? Нет, Андрюха, я тебе так скажу – всё зло от баб.

         – Эти слова мне доводилось слышать не раз, но парадокс заключается в том, что у каждого из нас есть мать, чья святость не подвергается ни какому сомнению, особенно в этих стенах.

         – Это да, Андрюха, с тобой не поспоришь, мать – это святое. А у тебя дети есть?

         – Сын. Когда ему было девятнадцать, он со своим курсом поехал в столицу на демонстрацию протеста против ущемления прав студентов. Против них столичные власти выдвинули ОМОН, толпа отшатнулась, и его затоптали насмерть такие же, как он – желторотые вольнодумцы.

         – Извини, Андрюха, я не хотел.

         – Называй меня Андрей, пожалуйста, меня Андрюхой и в детстве-то никто не называл. Ты когда говоришь Андрюха, мне кажется, что ты обращаешься не ко мне.

         – Хорошо: Андрей, так Андрей. А у меня, Андрей, детей и вовсе не было. Нет, может быть, мои дети где-то есть, но я о них ни сном, ни духом – вот так-то, а всё судьба моя горемычная. Мой дом – вот эта шконка, и эти стены. Ты знаешь, Андрюха, тьфу! Андрей, ведь мне на днях выходить отсюда, может быть даже завтра, а я боюсь, боюсь, аж зубы ноют. Что я там? Кто я там? Это здесь я Сёма Боклан, а там я всего лишь пылинка. Вот, я тебе говорю, что мать – это святое, а свою-то мать я никогда в глаза не видел, я сам интернатовский. Меня там никто не ждёт. Для меня свобода – это, как в поговорке: и хочется, и колется. Уже какую ночь не сплю, еда в горло не лезет, одно удовольствие осталось – поговорить с умным человеком.

         – Ну, а как же тогда начальник смены автобазы?

         – Соврал, грешен, соврал. Я и машиной-то управлять не умею. Я, Андрюха, врать мастак. Ты мне не верь, ты здесь никому не верь, слушать слушай, но не верь.

         – Я тебе, Семён, тоже соврал, сказав, что от меня ушла жена. Она от меня никуда не уходила, я сам от неё сбежал. После того, как сын нас покинул, я задыхался, живя с ней. Наше с ней совместное проживание стало невыносимой ношей для нас обоих, и я принял решение сбежать. Я думал, что развязав наши узы, мы вновь обретём свободу, свободу с которой можно будет начать всё сызнова, с чистого листа, понимаешь, Семён, – с чистого листа. Написал ей записку, мол, так и так, прости, если сможешь, но жить так больше я не в силах. Собрал вещи, и уехал в село. Устроился в школу, и взялся писать. Три года пролетели, словно один день. Роман был почти готов, нужно было лишь поставить точку, но рука моя вдруг зависла, и уже не повиновалась мне. Сомнения и страх вдруг овладели всем моим существом. Моё сознание, будто нарочно выхватывало самые чёрные воспоминания моей жизни и выставляло их в самых жестоких ракурсах. Прошёл ещё год, но мой роман так и не сдвинулся с места, а чёрные мысли всё более и более овладевали мной. Я был загнан, как дикий зверь в тупик. Каждая ночь стала для меня испытанием. И вот однажды, в одну из таких ночей, на меня будто что-то снизошло, я вскочил с кровати, осенённый думой, чей смысл трудно передать словами, и бросил в печь все мои черновики. Покуда горели мои честолюбивые потуги, я был самым свободным человеком на этой земле. Впервые в жизни я парил в небесах – это чувство, если и приходит к человеку, то только лишь в самые отчаянные моменты его жизни.

         – Послушай, Андрюха, а как же народная мудрость, дескать, рукописи не горят.

         – Горят, Семён, горят, ещё как горят! Когда горят – это хорошо; плохо, когда они тлеют, но и это не самое худшее, что может с ними случиться, самое страшное – это когда они гниют, где в процессе разложения меняется их суть, в зависимости от климатических условий. Взять ту же Библию…

         – Притормози, Андрюха, ты так разбежался, что за тобой не успеть. Мои зачифиренные мозги не так соображают, как твои. Одно я знаю, что без бога здесь тяжело, и хоть его пинает каждый третий, попавший сюда, всё ж таки его присутствие здесь необходимо, как нигде. Ты мне лучше расскажи, о чём был твой роман?

         – Это был роман-утопия.

         – Что означает роман-утопия? Для меня утопия, то же, что и утопленник. Ты мне объясни простым языком.

         – В своём произведении я хотел вывести человека в идеальном свете, то бишь человека, не притесняемого навязанными правилами, независящего от внешних и внутренних потребностей, чьё присутствие на этой планете приносит лишь пользу, и чьё развитие заложено в гармонии мироздания. Как ещё проще сказать, я не знаю.

         – Ну, это ладно, а что значит – утопия?

         – Это значит, что этого никогда не было и не будет.

         – А ты сам, когда писал, верил в эту самую хрень?

         – Нет.

         – То-то и оно, Андрюха, если за что-то берёшься, – нужно верить. Я уже если что-то надумал, то меня уже не остановишь. Жена мне изменила, я решил её убить: двенадцать ножевых отверстий насчитали, но она выжила. Отсидев положенный срок, я вернулся и доделал то, что должен был доделать, только уже при помощи ремня – задушил паскуду.

         – Опять врёшь?

         – Может быть, Андрюха, а может и нет, кто меня знает? я сам себя не знаю. Но то, что эта дрянь мне по ночам является – это сущая правда, и что самое обидное: я во сне продолжаю её любить, прошу у неё прощение, целую руки, и мы вместе плачем. Вот так вот, и кто виноват в том, что я здесь? Только я сам. Ты говоришь, что парил в небесах, когда горели твои рукописи, так вот я тоже испытывал нечто подобное, когда душил эту сучку. В тот момент я чувствовал себя Богом, это было лишь одно мгновение, после чего наступила пустота: ни страх, ни чувство вины, а пустота, будто кто-то меня выпил. Здесь много таких, как я с пустой душой, их видно сразу. Вот, к примеру взять, Чинарика – отвернулся к стенке, и храпит: я уверен, задуши он сто человек, – всё равно, как храпел, так и будет храпеть. А вот ты, Андрюха, пустой, тебя так же, как и меня, выпили. Уж поверь мне, я таких, как ты много здесь перевидал. Наша жизнь уже нам не принадлежит. Мы существуем только лишь для вида. Мне завтра на свободу, а я боюсь её, как прокажённую старуху, вот так вот, Андрюха. Вот и я уже стихами заговорил. С вами писателями поведёшься, так сразу философия наружу лезет, аж тошно. Ну, всё ладно, пора спать, спокойной ночи, утопающий писатель.

         – Спокойной ночи, Семён.

         – Эй, браток, просыпайся! Да, очнись ты, кому говорят!

         – Что такое? В чём дело?

         – Просыпайся, тебе говорят. Сейчас шмон будет.

         – А что случилось-то?

         – Боклан ночью удавился.

© Copyright: Алексей Мирою, 2012

Регистрационный номер №0098666

от 3 декабря 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0098666 выдан для произведения:

              – Слышишь, как тебя там, Андрей, давай поговорим. Здесь если не разговаривать, с ума сойти можно. Ты, я смотрю, молчун. У тебя мать, жена есть?

         – Были: мать умерла, жена ушла.

         – Послушай, как я понимаю, ты сюда попал впервые, и, знаешь, что я тебе скажу, ты ведь сюда попал впервые?

         – Да.

         – Так вот, здесь жизнь такая же, как и на воле, только лишь там ты можешь жить сам по себе, а здесь всё делается сообща: там ты можешь сходить под кустик, где угодно, а здесь кустик один. Я это говорю к тому, что здесь в одиночку никак нельзя, понимаешь?

         – Понимаю.

         – Ну, вот видишь, Андрюха, ты уже и разговорился. Ты на меня не обращай внимания, и не думай, что я там какой-то следопыт, я просто люблю поболтать, у меня и кличка – Боклан. Так-то меня зовут Сеня, Семён то есть. А когда-то я был Семён Григорьевич Соловьёв, работал на автобазе начальником смены, так сказать, руководитель младшего звена. А ты кем работал?

         – Я филолог по образованию, работал учителем в сельской школе, а заодно и выполнял функции директора.

         – Ха, я так и думал. Ты не обижайся, но ты мне сразу напомнил моего учителя по истории. Так ты детей учишь?

         – Учил.

         – Ну, да, учил. Ты знаешь, Андрюха, я тебя буду называть Андрюха, ты не против? потому, что ты возраста примерно моего, тебе сколько?

         – Сорок девять.

         – Ха, а выглядишь на сорок три, не больше. Ты же не против того, если я тебя буду Андрюхой звать?

         – Нет.

         – Ну, и ладушки. Послушай, Андрюха, а как тебя угораздило в село попасть, ведь ты, как я понял, не сельский?

         – Когда от меня ушла жена, меня уже в городе ничего не держало. В селе у меня времени было больше для работы над романом. Я всегда хотел быть писателем, но жизнь так сложилась, что об этой мечте я мог только мечтать.

         – Так ты, ко всему прочему, ещё и писатель. Ну, и ну, впервые общаюсь с писателем. Нет, у нас здесь есть поэты-самоучки, но чтобы так вот, как ты, с образованием, это впервые. А что ты написал?

         – Я начал писать, но не дописал.

         – А про что был роман? Расскажи, мне очень интересно.

         – Если вкратце, то про жизнь, про любовь, про взаимоотношения между людьми.

         – Нет, ну это понятно. Ты мне поподробнее расскажи.

         – Я сейчас про это не хочу говорить, может быть позже, когда-нибудь.

         – Извини, Андрюха, за нескромный вопрос, но, если не в западло, ответь: почему от тебя ушла жена?

         – Почему же в западло, не в западло: как она сказала – устала.

         – Что значит, устала – ты её шибко бил, или что?

         – Нет, не бил.

         – Значит, у неё был другой?

         – Навряд ли, скорей всего нет.

         – Тогда, знаешь, я не понимаю. Я ещё могу понять, когда мужик устаёт, но чтобы баба – это уже что-то из разряда: ох, как надоели мне эти перепела, да омары, мне бы баланды с сухарями. Да, Андрюха, я тебе скажу, эти бабы – сущее для нас мужиков наказание. У меня их на своём веку много было. Бабло есть – любят, нету – до свидания. Это я уже отхлебнул сполна. Все мои ходки были из-за баб. Что значит: устала? вот попробуй их пойми: ты, что поле вспахала, или вагоны грузила? Нет, Андрюха, я тебе так скажу – всё зло от баб.

         – Эти слова мне доводилось слышать не раз, но парадокс заключается в том, что у каждого из нас есть мать, чья святость не подвергается ни какому сомнению, особенно в этих стенах.

         – Это да, Андрюха, с тобой не поспоришь, мать – это святое. А у тебя дети есть?

         – Сын. Когда ему было девятнадцать, он со своим курсом поехал в столицу на демонстрацию протеста против ущемления прав студентов. Против них столичные власти выдвинули ОМОН, толпа отшатнулась, и его затоптали насмерть такие же, как он – желторотые вольнодумцы.

         – Извини, Андрюха, я не хотел.

         – Называй меня Андрей, пожалуйста, меня Андрюхой и в детстве-то никто не называл. Ты когда говоришь Андрюха, мне кажется, что ты обращаешься не ко мне.

         – Хорошо: Андрей, так Андрей. А у меня, Андрей, детей и вовсе не было. Нет, может быть, мои дети где-то есть, но я о них ни сном, ни духом – вот так-то, а всё судьба моя горемычная. Мой дом – вот эта шконка, и эти стены. Ты знаешь, Андрюха, тьфу! Андрей, ведь мне на днях выходить отсюда, может быть даже завтра, а я боюсь, боюсь, аж зубы ноют. Что я там? Кто я там? Это здесь я Сёма Боклан, а там я всего лишь пылинка. Вот, я тебе говорю, что мать – это святое, а свою-то мать я никогда в глаза не видел, я сам интернатовский. Меня там никто не ждёт. Для меня свобода – это, как в поговорке: и хочется, и колется. Уже какую ночь не сплю, еда в горло не лезет, одно удовольствие осталось – поговорить с умным человеком.

         – Ну, а как же тогда начальник смены автобазы?

         – Соврал, грешен, соврал. Я и машиной-то управлять не умею. Я, Андрюха, врать мастак. Ты мне не верь, ты здесь никому не верь, слушать слушай, но не верь.

         – Я тебе, Семён, тоже соврал, сказав, что от меня ушла жена. Она от меня никуда не уходила, я сам от неё сбежал. После того, как сын нас покинул, я задыхался, живя с ней. Наше с ней совместное проживание стало невыносимой ношей для нас обоих, и я принял решение сбежать. Я думал, что развязав наши узы, мы вновь обретём свободу, свободу с которой можно будет начать всё сызнова, с чистого листа, понимаешь, Семён, – с чистого листа. Написал ей записку, мол, так и так, прости, если сможешь, но жить так больше я не в силах. Собрал вещи, и уехал в село. Устроился в школу, и взялся писать. Три года пролетели, словно один день. Роман был почти готов, нужно было лишь поставить точку, но рука моя вдруг зависла, и уже не повиновалась мне. Сомнения и страх вдруг овладели всем моим существом. Моё сознание, будто нарочно выхватывало самые чёрные воспоминания моей жизни и выставляло их в самых жестоких ракурсах. Прошёл ещё год, но мой роман так и не сдвинулся с места, а чёрные мысли всё более и более овладевали мной. Я был загнан, как дикий зверь в тупик. Каждая ночь стала для меня испытанием. И вот однажды, в одну из таких ночей, на меня будто что-то снизошло, я вскочил с кровати, осенённый думой, чей смысл трудно передать словами, и бросил в печь все мои черновики. Покуда горели мои честолюбивые потуги, я был самым свободным человеком на этой земле. Впервые в жизни я парил в небесах – это чувство, если и приходит к человеку, то только лишь в самые отчаянные моменты его жизни.

         – Послушай, Андрюха, а как же народная мудрость, дескать, рукописи не горят.

         – Горят, Семён, горят, ещё как горят! Когда горят – это хорошо; плохо, когда они тлеют, но и это не самое худшее, что может с ними случиться, самое страшное – это когда они гниют, где в процессе разложения меняется их суть, в зависимости от климатических условий. Взять ту же Библию…

         – Притормози, Андрюха, ты так разбежался, что за тобой не успеть. Мои зачифиренные мозги не так соображают, как твои. Одно я знаю, что без бога здесь тяжело, и хоть его пинает каждый третий, попавший сюда, всё ж таки его присутствие здесь необходимо, как нигде. Ты мне лучше расскажи, о чём был твой роман?

         – Это был роман-утопия.

         – Что означает роман-утопия? Для меня утопия, то же, что и утопленник. Ты мне объясни простым языком.

         – В своём произведении я хотел вывести человека в идеальном свете, то бишь человека, не притесняемого навязанными правилами, независящего от внешних и внутренних потребностей, чьё присутствие на этой планете приносит лишь пользу, и чьё развитие заложено в гармонии мироздания. Как ещё проще сказать, я не знаю.

         – Ну, это ладно, а что значит – утопия?

         – Это значит, что этого никогда не было и не будет.

         – А ты сам, когда писал, верил в эту самую хрень?

         – Нет.

         – То-то и оно, Андрюха, если за что-то берёшься, – нужно верить. Я уже если что-то надумал, то меня уже не остановишь. Жена мне изменила, я решил её убить: двенадцать ножевых отверстий насчитали, но она выжила. Отсидев положенный срок, я вернулся и доделал то, что должен был доделать, только уже при помощи ремня – задушил паскуду.

         – Опять врёшь?

         – Может быть, Андрюха, а может и нет, кто меня знает? я сам себя не знаю. Но то, что эта дрянь мне по ночам является – это сущая правда, и что самое обидное: я во сне продолжаю её любить, прошу у неё прощение, целую руки, и мы вместе плачем. Вот так вот, и кто виноват в том, что я здесь? Только я сам. Ты говоришь, что парил в небесах, когда горели твои рукописи, так вот я тоже испытывал нечто подобное, когда душил эту сучку. В тот момент я чувствовал себя Богом, это было лишь одно мгновение, после чего наступила пустота: ни страх, ни чувство вины, а пустота, будто кто-то меня выпил. Здесь много таких, как я с пустой душой, их видно сразу. Вот, к примеру взять, Чинарика – отвернулся к стенке, и храпит: я уверен, задуши он сто человек, – всё равно, как храпел, так и будет храпеть. А вот ты, Андрюха, пустой, тебя так же, как и меня, выпили. Уж поверь мне, я таких, как ты много здесь перевидал. Наша жизнь уже нам не принадлежит. Мы существуем только лишь для вида. Мне завтра на свободу, а я боюсь её, как прокажённую старуху, вот так вот, Андрюха. Вот и я уже стихами заговорил. С вами писателями поведёшься, так сразу философия наружу лезет, аж тошно. Ну, всё ладно, пора спать, спокойной ночи, утопающий писатель.

         – Спокойной ночи, Семён.

         – Эй, браток, просыпайся! Да, очнись ты, кому говорят!

         – Что такое? В чём дело?

         – Просыпайся, тебе говорят. Сейчас шмон будет.

         – А что случилось-то?

         – Боклан ночью удавился.

Рейтинг: +4 431 просмотр
Комментарии (5)
.. # 3 декабря 2012 в 18:00 +1
5min
Алексей Мирою # 3 декабря 2012 в 18:35 0
Спасибо, Елена! buket3
Инна Труфанова # 4 декабря 2012 в 21:13 +1
А как по-Вашему, Алексей.. Что такое свобода?
Алексей Мирою # 4 декабря 2012 в 21:23 0
Спасибо, Инна! Я вижу свободу в зависимости, которая не отягощает.
Инна Труфанова # 5 декабря 2012 в 01:59 +1
И еще.. уверенность в себе как личности..

и Вам спасибо! sneg

 

Популярная проза за месяц
175
142
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
116
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
106
101
101
100
99
98
97
95
93
93
92
91
88
85
84
83
82
81
80
77
75
61
52
50