Встреча

25 сентября 2014 - Геннадий Ростовский

Что-то произошло, случилось - мгновенно и вдруг. Сердце ёкнуло, ухнуло, стало падать вниз, потом нехотя вернулось на место, но билось сильно и часто. Мир вокруг стал совершенно другим: вместо одиночества у речки с рощицей, мирных сельских видов – городской несовременный пейзаж, гудки машин и трамвайные звоны, прохожие, идущие мимо и бросающие на меня косые взгляды. Чего они косятся? Что со мной не так? Одежда моя на мне – куртка, рубашка, брюки, кеды….

А вот они одеты по старинке: в довоенные пальто и плащи, старомодные шляпы, картузы, шляпки, береты и платки у молодых женщин, завязанные концами назад. Вдали маячит фигурка милиционера-регулировщика – белый верх, галифе и сапоги…
Я что – заснул наяву, что ли? Как это у Пушкина: «Люблю летать, заснувши наяву, в Коломну, к Покрову…». Явно не Коломна; место чем-то знакомо, где-то раньше я его уже видел. Но где, когда? Вот этот четырёхэтажный дом – я его точно видел раньше!

Растерялся я и испугался, честно говоря. Что делать-то? Так, моя сумка с сигаретами, мобильником и прочим при мне, через плечо, да ещё в ладони этот самый шар…
Он привлёк моё внимание несколькими минутами ранее, когда я заметил его в траве: лежит словно апельсин – такой же круглый и оранжевый. Но когда он оказался в ладонях, то сразу же изменил окраску, его поверхность стала переливаться - нет, не всеми цветами радуги, а, наверно, десятками цветов, по ней бежали огоньки, волнистые линии, скручиваясь в спирали. Я заворожённо уставился на них, повертел шар и разглядел зелёный выступ, похожий на кнопку. Не думая о последствиях, машинально нажал на него…

Был день моего рождения, на этот раз 8 апреля ко мне припожаловали мои тридцать шесть, решил я этим солнечным весенним утром немного пообщаться с природой. И вот на тебе! Что ж это получается? – в другое время и в другое место переместился? Кстати, шар перестал таинственно переливаться, лишь неярко светилась утопленная зелёная кнопка. Недолго думая, сунул его в карман. Пересохло в горле, волной по телу пробежала нервная дрожь….

И что мне теперь делать? Спрашивать у прохожих, где я и который век на дворе? Век-то, судя по всему, двадцатый. И вроде весна. Но вопросы задавать не хочется: могут пальцем у виска покрутить или шарахнуться от меня. Достал пачку сигарет, жадно затянулся в раздумьях. Позвонить по мобильнику? Авось кто ответит? Позвонил: как и следовало ожидать – мёртвая тишина. Но всё же: вот этот дом, этот двор - где я их видел, чёрт возьми?! Вспомнил! – это же тот самый дом в Лубянском проезде, в котором на четвёртом этаже в своей «комнате-лодочке» жил Маяковский! На прошлой неделе я видел фотографию, когда гуглил в интернете картинки старой Москвы. Нет, ну как бы узнать и у кого - который год?

Ладно, спрошу у первого встречного. Вон у того спешащего симпатичного парня в полосатой футболке с длинными рукавами (весьма легкомысленно одетого для такой прохладной погоды). Уже и рот было открыл, чтоб его окликнуть, но краем глаза заметил метрах в двадцати знакомую высокую фигуру. Стоп!! Человек приближался ко мне и чем ближе подходил, тем я всё отчётливее (внутренне ужасаясь и восторгаясь) сознавал, что это… сам Маяковский!!! Ущипнул себя на всякий случай – не помогло. Сглотнул слюну, а когда поэт почти поравнялся со мной, явно направляясь подъезду дома, почти крикнул: - Владимир Владимирович, подождите!

Маяковский медленно и неохотно развернулся в мою сторону, исподлобья взглянул и как-то устало и не очень приветливо произнёс:
- Что такое?
- Здравствуйте, очень прошу! – уделите мне хоть пару минут, мне просто не к кому больше обратиться!
- Слушаю.
- Со мной случилась странная история. Просто фантастическая! Вы посмотрите внимательно на меня, загляните мне в глаза: похож я на сумасшедшего? Или на пьяного?
Сделав небольшую, в несколько секунд, паузу, я снова зачастил:

- Владим Владимыч, не собираюсь вешать на Вас свои проблемы и отнимать у Вас Ваше драгоценное время. И Вам будет трудно поверить в то, о чём я скажу. Тем не менее, это правда, пусть и невероятная. Если я Вас сейчас вижу и с Вами разговариваю, значит, я очутился в конце двадцатых годов. Или в тридцатом. Верно?

Поэт во время этой моей тирады пристально в меня вглядывался, в его хмуром лице отобразилось любопытство:
- Вы явно не пьяны. Насчёт сумасшествия ничего сказать не могу, не психиатр. А год сейчас действительно тридцатый, восьмое апреля. И что? Разве Вам это не известно?

Мгновенно приняв решение, я лихорадочно достал из сумки красную пачку сигарет и протянул её поэту:
- Как у Вас со зрением, мелкий шрифт можете прочесть? Почитайте, что на пачке написано! Особенно на торце!

Он не очень уверенно взял «Святого Георгия» в широкую ладонь, поднёс к глазам и стал рассматривать. Наверняка и читал. На пачке красовались всякие надписи типа минздравовских предупреждений, но главное было на торце. Маяковский вгляделся в мелкие эти цифры:
- Что это значит – 26-00 Р. 02 2014?
- Это значит, что пачка сигарет стоит 26 рублей. А произведены они в феврале 2014 года.

В воздухе повисла довольно продолжительная пауза. Пока Маяковский молчал, я быстренько достал зажигалку, протянул ему сигарету:
- Закурите, Владим Владимыч! Этой вот жёлтой стороной в рот, это специальный фильтр, такие ещё не скоро появятся!

Отказываться он не стал, лишь несколько недоверчиво повертел сигарету в пальцах. Я чиркнул зажигалкой, поэт пару раз затянулся, звучно кашлянул, взял у меня зажигалку, принялся и её внимательно рассматривать, поворачивая так и сяк.

- Вот здесь надо нажимать, чтобы огонёк появился, - проделал я нехитрую манипуляцию, которую он тут же повторил вслед за мной и хмыкнул. 
-А вот ещё у меня есть штучка! – я быстро достал из сумки свой мобильник уже устаревшей модели. Включил его и, приблизив к лицу поэта, последовательно нажал несколько кнопок.
– Это такой переносной телефон из будущего, только позвонить по нему я сейчас не могу, некому. Все мои адресаты – там, в моём времени.
Маяковский помолчал, а потом повелительно изрёк:
- Вот что. Пошли-ка ко мне. Поговорим у меня, а не здесь, на улице. Как Вас звать?
- Андреем.
Отчество я называть не стал, хотя мы с ним и были ровесниками, ведь и ему было тридцать шесть, но внутренне я ощущал его гораздо старше.

Зашагал вслед за ним. Вошли в подъезд, поднялись на четвёртый этаж, после парадной двери очутились в маленькой передней, затем в первой комнате по левой стороне.
Действительно «лодочка»! – не больше 10-12 квадратных метров. Маленький стол с пепельницей посередине, бюро красного дерева, в углу притулился небольшой книжный шкаф, на белой стене - вырезанная из журнала и прикрепленная кнопкой фотография Ленина, старый диван...

Маяковский показал жестом на стул возле стола, сам встал спиной к почерневшему камину, положив локти на каминную полку и скрестив ноги:
- Ну, рассказывайте, Андрей, раз Вы из будущего – что там и как? В двадцать первом вашем веке?- спросил он слегка насмешливо.

Тут опять наступила продолжительная пауза, уже из-за меня, суматошно соображавшего, что же именно ему рассказать? Не могу же поэту революции всю правду-матку поведать! И молнией мелькнула мысль: если сегодня 8 апреля 1930 года, то до самоубийства остаётся всего шесть дней!
- Ну, чего молчите, я жду! Начинайте!
- Владимир Владимирович, рассказ может долгим получиться. Давайте я вкратце перескажу основное. А появятся вопросы – постараюсь ответить. Хотя далеко не всё детально знаю.
И я начал медленно, подбирая слова, говорить. О том, что Советская власть будет укрепляться, о коллективизации и индустриализации (не вдаваясь в подробности).

Чуть передохнул и добавил:
- И будет, увы, большая, тяжелейшая война…
- Когда начнётся, с кем будем воевать, с немцами? – перебил Маяковский, в эти минуты закуривший папиросу.
- Да. С фашистами немецкими. Начнётся 22 июня 1941 года. И несколько лет будет длиться. У нас будут страшные миллионные потери, разрушенные города и сёла. Но мы всё равно победим и войну завершим в Берлине.
И неожиданно для себя горячо воскликнул:
- Владим Владимыч, дорогой, хотя бы за год до её начала предупредите Советское правительство, раз уж мы сейчас встретились! Дайте знать Сталину! Чтоб наши лучше подготовились!

Поэт перекатил из угла в угол рта папиросу, помолчал и спросил:
- А как там, в будущем, с поэзией? С литературой и искусством вообще? Много появилось сильных поэтов?

- С поэзией всё нормально, хотя равных Вам по мощи таланта не появилось, но это лишь моё личное мнение. Вас в будущем помнят. Памятники Вам установлены, музеи открыты, хоть Вам и наплевать на бронзы многопудье. Кино стало совсем другим, цветным и стереоскопичным, много отличных фильмов сделано. Да что кино! Театры полны, музеи, библиотеки, выставки всякие…. А города раздались вширь и вверх. Почти как в Америке. Транспорт стал другим – самолёты и поезда, корабли и автомобили. И после войны с фашистами мировая система социализма появилась – десятки стран…. И наш советский человек первым отправился в космос! Простой смоленский парень! Ракеты будут летать к Луне и планетам!

Я почувствовал возросший интерес поэта, настроение его явно улучшилось. Но как ему сказать, чтоб он не стрелялся? Чтобы поберёг себя для будущего? Чтобы освободился от бриковской кабалы?! Вспомнилось смеляковское: «Ты б гудел, как трёхтрубный крейсер, в нашем общем многоголосье, но они тебя доконали, эти лили и эти оси…».
Но какое я имею право лезть ему в мятущуюся кровоточащую душу? И помогут ли мои слова, даже самые верные, искренние и тактичные?

- Вот что, Андрей, про будущее Вы рассказываете интересно. Но верить Вам у меня нет оснований. Все эти штучки-дрючки с сигаретами и прочим могут быть обыкновенным фокусом. Я и сам мог бы нечто подобное нафантазировать. Присочиняете? Кто Вы на самом деле? С какой целью меня поджидали?
- Воля Ваша – верить или нет.

Маяковский звучно высморкался в платок и требовательно спросил:
- Ну ладно. Ответьте мне хотя бы на такой вот вопрос: когда я…. (он сделал секундную паузу) умру?
- Не отвечу. Хотя точно знаю. Может быть, я и неправ, но думаю, что у Вас с юности какая-то мания самоубийства, ещё с «Флейты". Впрочем, как знать,- вдруг наша сегодняшняя встреча действительно не случайна? Ведь переместился я во времени и пространстве именно к Вашему дому и именно в этот год… Я вот что сейчас подумал: как раз вчера до поздней ночи читал книгу о Вас, довольно интересную, хотя и спорную. К тому же, честно сказать, сам порой пишу в рифму. Ну, это так, для души,- понимаю, что не тот уровень. Хорошо на эту тему сказано у одного моего современника:

И вот его желанье гложет,
А по ночам бессилье точит,
Но так, как хочет, он не может,
А так, как может, он не хочет!

А в нынешних Ваших житейских проблемах - и литературных, и личных – я более-менее осведомлён. И никем я не подослан! Не верите – дело Ваше! Доказать-то я ничего не могу. Если честно – единственное, чего я хочу – снова отправиться в своё время, в свой год. 

- А что - вы все там очень счастливо живёте?
- Какое там! (Здесь я чуть-чуть не начал говорить лишнее, ведь душа моя и сердце из-за сегодняшней пертурбации были не на месте). – По большому счёту мало что изменилось: очень даже на планете неспокойно. Для счастья она и в наше время мало оборудована. 
- Как хотите, Андрей, можете обижаться, но вот Вам моя проверка. Никому пока я не читал и не показывал то, что пишу во втором вступлении к поэме «Во весь голос». Читали? Знаете? Как в целом поэма, получилась?
- Выдающаяся вещь! А насчёт проверки – мои две любимые строфы вот эти:

Я знаю силу слов. Я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От слов таких срываются гроба
Шагать четвёркою своих дубовых ножек.
Бывает – выбросят, не напечатав, не издав.
Но слово мчится, подтянув подпруги,
Звенит в веках, и подползают поезда
Лизать поэзии мозолистые руки.

-Странно всё это…. Значит, о моих сегодняшних проблемах там, в будущем, всё известно? И литкритики у вас в будущем всё по полочкам уже разложили? Мол, надо было вот так, а не этак?

-Знаете, опять же это моё личное мнение, но зря Вы выбрасываете в корзину такие строфы, как, например, вот эту: «Я хочу быть понят моею страной. А не буду понят – что ж – по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь…». Это же гениальная лирика, а не какие-то розовые сопли! И второе вступление «Во весь голос» - самое Ваше лучшее! Ни о какой амортизации сердца и души даже не заикайтесь! Вы ещё столько всего выдающегося напишете, Владим Владимыч! - горячо уверил я поэта. - И не обращайте внимания на травлю литературных мосек, всех этих сосновских и коганов! Они канут в небытие, а Ваше творчество навсегда останется в истории литературы! Все эти рапповцы исчезнут, будет единый союз писателей на всю страну.

-Ну ладно, посланец из будущего, - опять несколько насмешливо и в то же время с какой-то тоской в простуженном голосе спросил он меня, – что там у вас, в будущем, известно относительно моих личных дел? Сплетничают?

- Сплетничали всегда. В будущем – тоже не без этого. Знаю то, что Вы недавно заплатили первый взнос на будущую кооперативную квартиру. И это – верное решение, как я думаю. О Вашем личном не хочу говорить, не считаю себя вправе. Но вот Вам ещё одно доказательство, что я действительно из будущего. Исследован каждый год Вашей жизни. Чуть ли не каждый день! Например, возьмём завтрашний день. Если не ошибаюсь с датами, то завтра Вы должны выступатьв Институте народного хозяйства имени Плеханова.В наше время говорят сокращённо – в Плешке. И выступать у Вас особого желания нет, но уговорили. И скажете Вы там помимо всего прочего и про сплетни. Мол, про меня и такое болтают, что ездил по Москве голый с лозунгом «Долой стыд». 

Да, Вы устали, не очень здоровы, нервы расшатались, а отдыхать по-настоящему не умеете - в голове всё время варианты строк и рифм – из года в год…. Вы слишком добры и доверчивы, прям по-рыцарски благородны: за малейшую услугу платите стократ, за маленькое доброе дело – всей жизнью! Надо ли так? Или по-другому не можете?

В этот момент я не выдержал, можно сказать – сорвался (потому что всё время в подсознании занозой сидела мысль о шести днях) и выдал, смотря поэту в глаза:
- Через несколько дней тут будет стоять Полонская, и Вы будете её умолять остаться, пропустить репетицию…

Маяковский вздрогнул, глаза его сверкнули, а нижняя челюсть грозно подалась вперёд. 
В это время в кармане моих брюк что-то тихо загудело. Я достал тот самый шар, который снова как будто ожил, снова на его поверхности мелькали, сменяя друг друга, десятки цветов, а кнопка была уже не зелёной, а красной. Но по-прежнему утопленной внутрь.

-Вот что хочу я Вам откровенно сказать, Владимир Владимирович,… - начал было я, но в этот миг кнопка шара, выложенного мной на стол, налилась ярким багровым цветом, выскочила вверх и…

И всё исчезло – Маяковский, комната-лодочка – всё!…. Вновь я очутился на той самой лужайке на краю леска у реки, среди знакомых с детства окрестностей, вдали на возвышенности виднелись наши городские кварталы. А шара не было. Как будто его вообще не существовало.

В общем, побыв минут пять в некоем оцепенении, поспешил я домой. В квартире тут же потянулся к книжной полке, достал красный том Маяковского, быстро пролистал страницы в поисках его биографии. Нашёл. Дата смерти – 14 апреля 1930 года…

Сильно я в тот вечер напился…

© Copyright: Геннадий Ростовский, 2014

Регистрационный номер №0241372

от 25 сентября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0241372 выдан для произведения:

Что-то произошло, случилось - мгновенно и вдруг. Сердце ёкнуло, ухнуло, стало падать вниз, к кишкам, потом нехотя вернулось на место, но билось сильно и часто. Мир вокруг стал совершенно другим: вместо одиночества у речки с рощицей, мирных сельских видов – городской несовременный пейзаж, гудки машин и трамвайные звоны, прохожие, идущие мимо и бросающие на меня косые взгляды. Чего они косятся? Что со мной не так? Одежда моя на мне – куртка, рубашка, брюки, кеды…. А вот они одеты по старинке: в довоенные какие-то пальто и плащи, старомодные шляпы, картузы, шляпки, береты и платки у молодых женщин, завязанные концами назад. Вдали маячит фигурка милиционера-регулировщика – белый верх, галифе и сапоги…

Я что – заснул наяву, что ли? Как это у Пушкина: «Люблю летать, заснувши наяву, в Коломну, к Покрову…». Явно не Коломна; место чем-то знакомо, где-то раньше я его уже видел. Но где, когда? Вот этот четырёхэтажный дом – я его точно видел раньше!
Так, моя сумка с сигаретами, мобильником и прочим при мне, через плечо, да ещё в ладони этот самый шар…

Похожий на апельсин средних размеров, такого же цвета, лежавший в траве, он минуту назад привлёк моё внимание. Но когда оказался в ладонях, его поверхность изменила окраску, стала переливаться - нет, не всеми цветами радуги, а, наверно, десятками цветов, по ней бежали огоньки, волнистые линии, скручиваясь в спирали. Я заворожённо уставился на них, повертел шар и разглядел зелёный выступ, похожий на кнопку. Ни о чём не думая, машинально нажал на него… 

Был день моего рождения, на этот раз 8 апреля ко мне припожаловали мои тридцать шесть, решил я этим солнечным весенним утром немного пообщаться с природой. И вот на тебе! Что ж это получается? – в другое время и в другое место переместился? Кстати, шар перестал таинственно переливаться, лишь неярко светилась утопленная зелёная кнопка. Недолго думая, сунул его в карман. Пересохло в горле, волной по телу пробежала нервная дрожь…. 
 
И что мне теперь делать? Спрашивать у прохожих, где я и который век на дворе? Век-то, судя по всему, двадцатый. И вроде весна. Но вопросы задавать не хочется: могут пальцем у виска покрутить или шарахнуться от меня. Достал пачку сигарет, жадно затянулся в раздумьях. Позвонить по мобильнику? Авось кто ответит? Позвонил: как и следовало ожидать – мёртвое молчание. Но всё же: вот этот дом, этот двор - где я их видел, чёрт возьми?! Вспомнил! – это же тот самый дом в Лубянском проезде, в котором на четвёртом этаже в своей «комнате-лодочке» жил Маяковский! На прошлой неделе я видел фотографию, когда гуглил в интернете картинки старой Москвы. Нет, ну как бы узнать и у кого - который год?

Ладно, спрошу у первого встречного. Вон у того спешащего симпатичного вьюноши в полосатой футболке с длинными рукавами (весьма легкомысленно одетого для такой прохладной погоды). Уже и рот было открыл, чтоб его окликнуть, но краем глаза заметил метрах в двадцати знакомую высокую фигуру. Стоп!! Человек приближался ко мне и чем ближе подходил, тем я всё отчётливее (внутренне ужасаясь и восторгаясь) сознавал, что это… сам Маяковский!!! Ущипнул себя на всякий случай – не помогло. Сглотнул слюну и когда поэт почти поравнялся со мной, явно направляясь к подъездной двери, почти крикнул: - Владимир Владимирович, подождите!

Маяковский медленно и неохотно развернулся в мою сторону, исподлобья взглянул и как-то устало и не очень приветливо произнёс: - Что Вам угодно?
- Здравствуйте, Владим Владимыч, очень прошу! – уделите мне несколько минут, мне просто не к кому больше обратиться!
-Слушаю.
- Со мной случилась странная история. Просто фантастическая! Но Вы взгляните внимательно на меня, посмотрите мне в глаза: похож я на сумасшедшего? Или на пьяного? 

Сделав небольшую, в несколько секунд, паузу, я снова зачастил: 
- Владим Владимыч, не собираюсь вешать на Вас свои проблемы и отнимать у Вас Ваше драгоценное время. И Вам будет трудно поверить в то, о чём я скажу. Тем не менее, это правда, пусть и невероятная. Если я Вас сейчас вижу и с Вами разговариваю, значит, я очутился в конце двадцатых годов. Или в тридцатом. Верно?

Поэт во время этой моей тирады пристально в меня вглядывался, в его хмуром лице отобразилось любопытство: - Вы явно не пьяны. Насчёт сумасшествия ничего сказать не могу, не психиатр. А год сейчас действительно тридцатый, восьмое апреля. И что? Почему Вы этого не знаете?

Мгновенно приняв решение, я лихорадочно достал из сумки красную пачку сигарет и протянул её поэту: - Как у Вас со зрением, мелкий шрифт можете прочесть? Почитайте, что на пачке написано! Особенно на торце!

Он не очень уверенно взял «Святого Георгия» в широкую ладонь, поднёс к глазам и стал рассматривать. Наверняка и читал. На пачке красовались всякие надписи типа минздравовских предупреждений, но главное было на торце. Маяковский вгляделся в мелкие эти цифры: - Что это значит – 26-00 Р. 02 2014?

- Это значит, что пачка сигарет стоит 26 рублей. А произведены они в феврале 2014 года.
В воздухе повисла довольно продолжительная пауза. Пока Маяковский молчал, я быстренько достал зажигалку, протянул ему сигарету:
-Закурите. Владим Владимыч! Этой вот жёлтой стороной в рот, это специальный фильтр, такие ещё не скоро появятся! 

Отказываться он не стал, лишь несколько недоверчиво повертел сигарету в пальцах. Я чиркнул зажигалкой, поэт пару раз затянулся, звучно кашлянул, взял у меня зажигалку, принялся и её внимательно разглядывать, поворачивая так и сяк. 
-Вот здесь надо нажимать, чтобы огонёк появился, - проделал я нехитрую манипуляцию, которую он повторил вслед за мной и хмыкнул. Снова помолчал, а потом повелительно изрёк: - Вот что. Пошли-ка ко мне. Поговорим у меня,
а не здесь, на улице. Как Вас звать? 
-Андреем.
Отчество я называть не стал, хотя мы с ним и были ровесниками, ведь и ему было тридцать шесть, но внутренне я ощущал его гораздо старше.

Зашагал вслед за ним, вошли в подъезд, поднялись на четвёртый этаж, после парадной двери очутились в маленькой передней, затем в первой комнате по левой стороне.
Действительно «лодочка»! – не больше 10-12 квадратных метров. Маленький стол с пепельницей посередине, бюро красного дерева, в углу притулился небольшой книжный шкаф, на белой стене - вырезанная из журнала и прикрепленная кнопкой фотография Ленина, старый диван... 
 
Маяковский показал жестом на стул возле стола, сам встал спиной к почерневшему камину, положив локти на каминную полку и скрестив ноги: - Ну, рассказывайте, Андрей, раз Вы из будущего – что там и как? В двадцать первом вашем веке?- спросил он слегка насмешливо.

Тут опять наступила продолжительная пауза, уже из-за меня, суматошно соображавшего, что же именно ему рассказать? Не могу же поэту революции всю правду-матку поведать! И молнией мелькнула мысль: если сегодня 8 апреля 1930 года, то до самоубийства остаётся всего шесть дней!
-Ну, чего молчите, я жду! Начинайте!

-Владимир Владимирович, рассказ может долгим получиться. Давайте я вкратце перескажу основное. А появятся вопросы – постараюсь ответить. Хотя далеко не всё детально знаю.
И я начал медленно, подбирая слова, говорить. О том, что Советская власть будет укрепляться, о коллективизации и индустриализации (в общих чертах).
- И будет, увы, большая, тяжелейшая война…
-Когда начнётся, с кем будем воевать, с немцами? – перебил Маяковский, в эти минуты закуривший папиросу.

- Да. С фашистами немецкими. Начнётся 22 июня 1941 года. И несколько лет будет длиться. У нас будут страшные миллионные потери, разрушенные города и сёла. Но мы всё равно победим и войну завершим в Берлине.
И неожиданно для себя горячо воскликнул: - Владим Владимыч, дорогой, хотя бы за год до её начала предупредите Советское правительство, раз уж мы сейчас встретились! Дайте знать Сталину! Чтоб наши лучше подготовились!

Поэт перекатил из угла в угол рта папиросу, помолчал и спросил:
-А как там, в будущем, с поэзией? С литературой и искусством вообще? Много появилось сильных поэтов?

- С поэзией всё нормально, хотя равных Вам по мощи таланта не появилось, но это лишь моё личное мнение. Вас в будущем помнят. Памятники и музеи Вашего имени есть, хоть Вам и «наплевать на бронзы многопудье». Кино стало совсем другим, цветным и стереоскопичным, много отличных фильмов сделано. Да что кино! Театры полны, музеи, библиотеки, выставки всякие…. А города раздались вширь и вверх. Почти как в Америке. Транспорт стал другим – самолёты и поезда, корабли и автомобили. И после войны с фашистами мировая система социализма появилась – десятки стран…

Я почувствовал возросший интерес поэта, настроение его явно улучшилось. Но как ему сказать, чтоб он не стрелялся? Чтобы поберёг себя для будущего? Чтобы освободился от бриковской кабалы?! Вспомнилось смеляковское: «Ты б гудел, как трёхтрубный крейсер, в нашем общем многоголосье, но они тебя доконали, эти лили и эти оси…».
Но какое я имею право лезть ему в мятущуюся кровоточащую душу? И помогут ли мои слова, даже самые верные и тактичные?

-Знаете, опять же это моё личное мнение, но зря Вы выбрасываете в корзину такие великолепные строфы, как, например, вот эту: «Я хочу быть понят моею страной. А не буду понят – что ж – по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь…». Это же гениальная лирика, а не какие-то розовые сопли! И второе вступление «Во весь голос», которое сейчас пишите, – это просто потрясающая вещь! Ни о какой амортизации сердца и души даже не заикайтесь! Вы ещё столько всего выдающегося напишете, Владим Владимыч! - горячо уверил я поэта. - И не обращайте внимания на травлю литературных мосек, всех этих сосновских и коганов! Они канут в небытие, а Ваше творчество навсегда останется в истории литературы!

В это время в кармане моих брюк что-то тихо загудело. Я достал тот самый шар, который снова как будто ожил, снова на его поверхности мелькали, сменяя друг друга, десятки цветов, а кнопка была уже не зелёной, а красной. Но по-прежнему утопленной внутрь. 
-И ещё вот что хочу Вам сказать, Владимир Владимирович,… - начал было я, но в этот миг кнопка шара, выложенного мной на стол, налилась ярким багровым цветом, выскочила вверх и…

И всё исчезло – Маяковский, комната-лодочка…. Вновь я очутился на той самой лужайке на краю леска у реки, среди знакомых с детства окрестностей, вдали на возвышенности виднелись наши городские кварталы. А шара не было. Как будто его вообще не существовало.

В общем, побыв минут пять в некоем оцепенении, поспешил я домой. В квартире тут же потянулся к книжной полке, достал красный том Маяковского, быстро пролистал страницы в поисках его биографии. Нашёл. Дата смерти – 14 апреля 1930 года…

Сильно я в тот вечер напился…

Рейтинг: +1 196 просмотров
Комментарии (1)
Галина Софронова # 30 сентября 2014 в 15:53 0
Рассказ замечательный! Читала с интересом,тем более, что пишите о прекрасном поэте - Маяковском!

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
114
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
102
99
89
88
87
86
86
83
78
78
77
76
75
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
74
73
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
65
64
63