ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → ВЕРА ПРОКОПЬЕВНА

ВЕРА ПРОКОПЬЕВНА

7 августа 2013 - Василий Храмцов

ВЕРА ПРОКОПЬЕВНА

Более приятного человека, чем Вера Прокопьевна, я не встречал. Такое ощущение у меня всегда оставалось после встречи с ней. Ростом она не вышла, но зато взяла статью. На открытом симпатичном лице ее почти всегда светилась улыбка. На ней любая одежда казалась праздничной. В стеганой фуфайке, в умеренной длины юбке и резиновых сапожках на изящной ноге с рельефными икрами она походила на актрису, которая взялась играть роль сельской девушки. Но вряд ли бы кто из актрис так артистично управлялся по хозяйству в сельском дворе. А в птичнике, в котором она работала, глаз отдыхал, глядя на ухоженных, резвых и нарядных в своем чистом оперении кур.

У моего отца была старшая сестра Александра Михайловна. Вера - ее средняя дочь. Когда я после восьми лет учебы и службы в армии вернулся в родное село, Вера уже жила в своем небольшом уютном домике с маленькой дочерью.

Последний раз я видел ее, когда был восьмилетним мальчиком. Отцы, братья и сверстники уходили на войну, и женщины, девчата моложе и старше ее, заменили их на колхозных работах. Брат ее, Илья, тоже был призван на войну. Отца, кузнеца Прокопия Бондаренко, тоже призвали бы, но он перед началом войны умер. А дома еще были маленькие Маня, Митя, Шура и Надя. Все хотели есть.

 Работала на очистке зерна на току в числе нескольких женщин. Одна из них, соседка Дарья Сидоровна, глядя по сторонам, заговорщически стала говорить все настойчивее и настойчивее о том, что сегодня они смогут понемногу унести домой зерна: за ними нет присмотра. Когда собрались идти домой, набрала моя сестра в карман пшеницы, как советовала соседка. Дарья Сидоровна тоже как будто бы набирала. А навстречу им бригадир и участковый милиционер. У соседки карманы оказались пустыми, а у Веры – с зерном. И за это ее судили и отправили в лагеря для заключенных. Вины за ней, кроме  унесенного в кармане зерна, не числилось.

Когда я встретился с сестрой, была хрущевская оттепель. Соломенные крыши сельских домов заменяли на шиферные. А за крайней улицей местные трактористы осваивали целину. Бежавшие ранее в поисках лучшей жизни сельчане теперь приезжали в родное село под видом целинников и получали солидные деньги для обустройства. Возвращенцам пособия не полагались, но местные власти закрывали на это глаза. Молчало и село, хоть и видело, что вернувшиеся получают дармовые деньги. Все-таки свои, не пришлые люди.

Но Вера для села была уже чужой. Сколько раз, сидя в камере или находясь на работах, вспоминала она поведение соседки Дарьи Сидоровны. В конце концов пришла к выводу, что была та в сговоре с бригадиром и участковым милиционером. Не зря она подбивала ее, чтобы прихватила зерна, а сама этого не сделала. Не знала  тогда Вера, что у отдела милиции было задание на количество арестованных. Не догадывалась она и о том, что живет и работает рядом с провокатором. Вот ее, молодую и неопытную, и подвели под статью.

 Наслушавшись блатных песен и всяких сплетен об условиях в тюрьмах, жители настороженно встретили свою землячку. Стороной обходили ее и потенциальные женихи. «Мало ли что с ней в зоне делали?» – говорили злые языки. Хочу, кстати, заметить, что злые языки никогда не переводились. Они и сейчас есть.   

Вернулась сестра из заключения в рассвете молодости. Была она худой, если не сказать – изможденной. Нашлись в селе опытные люди, посоветовали, как не повредить ее здоровью при переходе с тюремной баланды на деревенскую пищу. «Не давайте ей много есть. Заворот кишок может получиться», - говорили они. Мать ограничивала ее, особенно в количестве еды. Кормила понемногу, но часто. И месяца через два щечки ее налились румянцем, и возвратилось к ней девичье обаяние.

Только местные парни по-прежнему отворачивались от нее. «Мало ли что с ней там вытворяли». Будто бы клеймо было на сестре. А в чем ее вина? В том, что хотела облегчить голодную участь малышам? Много ли в карманах унесешь зерна? Сколько оно, то зерно, стоило в переводе на деньги? Сейчас это смешно. Совсем недавно, в начале перестройки, я сам видел, как под колесами самосвалов и комбайнов оставались десятки килограммов отборной пшеницы, да что там - центнеры. И никого в мою бытность не отправили бы за решетку за карман зерна.

Был, правда, случай в восьмидесятые годы, когда человека осудили за кражу зерна. Для хлеборобов Буджакской степи, жителей Одесской области, это было невероятной новостью, и она передавалась из уст в уста.

Жили в болгарском селе два взрослых семейных брата, Иван и Петр. Иван был комбайнером и во время уборки спрятал несколько мешков зерна в лесополосе. Петр же всю сознательную жизнь занимался овцами, ходил с отарой по скудным пастбищам, а после уборки – по сжатым полям. Такие отары шутники называли «народным контролем», так как после себя овцы не оставляли ни колоска. Иван обратился к брату с просьбой: «Ты на своей подводе вывези мешки. Потом поделимся». Петр вместо этого вызвал председателя колхоза и милицию. Ивана отправили в тюрьму. Когда сельчане спросили Петра, почему он так поступил, он ответил просто: «Да потому, что он воровал и стал богаче меня!»

Иван был человеком взрослым и действительно вором. А сестра пробыла в лагере лучшие годы своей  юности за карман пшеницы. Домой вернулась целой и невредимой, но с исковерканной судьбой. Ничего в этом лагере с ней не делали. Она была чиста, как библейская девственница.

А ее обходили стороной. Война уже давно закончилась, многие возвратились из армии и обзаводились семьями. Вернулся и ее старший брат Илья. Но и ему не дали пожить на гражданке, за ним приехали офицеры. На моей сестре никто не женился. Полюбил ее скотник молочно-товарной фермы, но приходил тайно, чтобы ни жена, ни соседи не узнали. Родила Вера себе девочку. Считается, без отца, но все в селе знали, чей она ребенок. Но разрушать семью и строить свое счастье на чужом несчастье Вера не стала.

Как я могу без боли в сердце вспоминать те времена? Как я могу забыть всего того, что пережили дети войны? Не для наказания отправили в лагеря Веру за украденный карман пшеницы, а для пополнения армии бесплатных и бессловесных работников. Их потом реабилитировали, сняли судимость. Но кому от этого легче? Вере, которая до самой смерти носила клеймо заключенной? Дочери ее, выросшей без отцовской ласки и поддержки?

 В конце пятидесятых годов я видел два или три трудовых лагеря, находясь по эту сторону колючей проволоки. В одном случае заключенные строили в степи совхозные животноводческие помещения. В другом – крупный высокотехнологичный маслозавод. Были бы построены эти объекты гражданскими лицами? Теоретически возможно – только плати хорошую зарплату. А практически? У государства не было на это средств. А выходить из послевоенной разрухи как-то надо было.

 Сейчас разгорелся спор вокруг личности Сталина. Действительно: злодей он или гений? По отношению к сестре моей Вере – точно злодей. А как строитель государства – не знаю.

                           Василий ХРАМЦОВ.

 

 

© Copyright: Василий Храмцов, 2013

Регистрационный номер №0151665

от 7 августа 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0151665 выдан для произведения:

ВЕРА ПРОКОПЬЕВНА

Более приятного человека, чем Вера Прокопьевна, я не встречал. Такое ощущение у меня всегда оставалось после встречи с ней. Ростом она не вышла, но зато взяла статью. На открытом симпатичном лице ее почти всегда светилась улыбка. На ней любая одежда казалась праздничной. В стеганой фуфайке, в умеренной длины юбке и резиновых сапожках на изящной ноге с рельефными икрами она походила на актрису, которая взялась играть роль сельской девушки. Но вряд ли бы кто из актрис так артистично управлялся по хозяйству в сельском дворе. А в птичнике, в котором она работала, глаз отдыхал, глядя на ухоженных, резвых и нарядных в своем чистом оперении кур.

У моего отца была старшая сестра Александра Михайловна. Вера - ее средняя дочь. Когда я после восьми лет учебы и службы в армии вернулся в родное село, Вера уже жила в своем небольшом уютном домике с маленькой дочерью.

Последний раз я видел ее, когда был восьмилетним мальчиком. Отцы, братья и сверстники уходили на войну, и женщины, девчата моложе и старше ее, заменили их на колхозных работах. Брат ее, Илья, тоже был призван на войну. Отца, кузнеца Прокопия Бондаренко, тоже призвали бы, но он перед началом войны умер. А дома еще были маленькие Маня, Митя, Шура и Надя. Все хотели есть.

 Работала на очистке зерна на току в числе нескольких женщин. Одна из них, соседка Дарья Сидоровна, глядя по сторонам, заговорщически стала говорить все настойчивее и настойчивее о том, что сегодня они смогут понемногу унести домой зерна: за ними нет присмотра. Когда собрались идти домой, набрала моя сестра в карман пшеницы, как советовала соседка. Дарья Сидоровна тоже как будто бы набирала. А навстречу им бригадир и участковый милиционер. У соседки карманы оказались пустыми, а у Веры – с зерном. И за это ее судили и отправили в лагеря для заключенных. Вины за ней, кроме  унесенного в кармане зерна, не числилось.

Когда я встретился с сестрой, была хрущевская оттепель. Соломенные крыши сельских домов заменяли на шиферные. А за крайней улицей местные трактористы осваивали целину. Бежавшие ранее в поисках лучшей жизни сельчане теперь приезжали в родное село под видом целинников и получали солидные деньги для обустройства. Возвращенцам пособия не полагались, но местные власти закрывали на это глаза. Молчало и село, хоть и видело, что вернувшиеся получают дармовые деньги. Все-таки свои, не пришлые люди.

Но Вера для села была уже чужой. Сколько раз, сидя в камере или находясь на работах, вспоминала она поведение соседки Дарьи Сидоровны. В конце концов пришла к выводу, что была та в сговоре с бригадиром и участковым милиционером. Не зря она подбивала ее, чтобы прихватила зерна, а сама этого не сделала. Не знала  тогда Вера, что у отдела милиции было задание на количество арестованных. Не догадывалась она и о том, что живет и работает рядом с провокатором. Вот ее, молодую и неопытную, и подвели под статью.

 Наслушавшись блатных песен и всяких сплетен об условиях в тюрьмах, жители настороженно встретили свою землячку. Стороной обходили ее и потенциальные женихи. «Мало ли что с ней в зоне делали?» – говорили злые языки. Хочу, кстати, заметить, что злые языки никогда не переводились. Они и сейчас есть.   

Вернулась сестра из заключения в рассвете молодости. Была она худой, если не сказать – изможденной. Нашлись в селе опытные люди, посоветовали, как не повредить ее здоровью при переходе с тюремной баланды на деревенскую пищу. «Не давайте ей много есть. Заворот кишок может получиться», - говорили они. Мать ограничивала ее, особенно в количестве еды. Кормила понемногу, но часто. И месяца через два щечки ее налились румянцем, и возвратилось к ней девичье обаяние.

Только местные парни по-прежнему отворачивались от нее. «Мало ли что с ней там вытворяли». Будто бы клеймо было на сестре. А в чем ее вина? В том, что хотела облегчить голодную участь малышам? Много ли в карманах унесешь зерна? Сколько оно, то зерно, стоило в переводе на деньги? Сейчас это смешно. Совсем недавно, в начале перестройки, я сам видел, как под колесами самосвалов и комбайнов оставались десятки килограммов отборной пшеницы, да что там - центнеры. И никого в мою бытность не отправили бы за решетку за карман зерна.

Был, правда, случай в восьмидесятые годы, когда человека осудили за кражу зерна. Для хлеборобов Буджакской степи, жителей Одесской области, это было невероятной новостью, и она передавалась из уст в уста.

Жили в болгарском селе два взрослых семейных брата, Иван и Петр. Иван был комбайнером и во время уборки спрятал несколько мешков зерна в лесополосе. Петр же всю сознательную жизнь занимался овцами, ходил с отарой по скудным пастбищам, а после уборки – по сжатым полям. Такие отары шутники называли «народным контролем», так как после себя овцы не оставляли ни колоска. Иван обратился к брату с просьбой: «Ты на своей подводе вывези мешки. Потом поделимся». Петр вместо этого вызвал председателя колхоза и милицию. Ивана отправили в тюрьму. Когда сельчане спросили Петра, почему он так поступил, он ответил просто: «Да потому, что он воровал и стал богаче меня!»

Иван был человеком взрослым и действительно вором. А сестра пробыла в лагере лучшие годы своей  юности за карман пшеницы. Домой вернулась целой и невредимой, но с исковерканной судьбой. Ничего в этом лагере с ней не делали. Она была чиста, как библейская девственница.

А ее обходили стороной. Война уже давно закончилась, многие возвратились из армии и обзаводились семьями. Вернулся и ее старший брат Илья. Но и ему не дали пожить на гражданке, за ним приехали офицеры. На моей сестре никто не женился. Полюбил ее скотник молочно-товарной фермы, но приходил тайно, чтобы ни жена, ни соседи не узнали. Родила Вера себе девочку. Считается, без отца, но все в селе знали, чей она ребенок. Но разрушать семью и строить свое счастье на чужом несчастье Вера не стала.

Как я могу без боли в сердце вспоминать те времена? Как я могу забыть всего того, что пережили дети войны? Не для наказания отправили в лагеря Веру за украденный карман пшеницы, а для пополнения армии бесплатных и бессловесных работников. Их потом реабилитировали, сняли судимость. Но кому от этого легче? Вере, которая до самой смерти носила клеймо заключенной? Дочери ее, выросшей без отцовской ласки и поддержки?

 В конце пятидесятых годов я видел два или три трудовых лагеря, находясь по эту сторону колючей проволоки. В одном случае заключенные строили в степи совхозные животноводческие помещения. В другом – крупный высокотехнологичный маслозавод. Были бы построены эти объекты гражданскими лицами? Теоретически возможно – только плати хорошую зарплату. А практически? У государства не было на это средств. А выходить из послевоенной разрухи как-то надо было.

 Сейчас разгорелся спор вокруг личности Сталина. Действительно: злодей он или гений? По отношению к сестре моей Вере – точно злодей. А как строитель государства – не знаю.

                           Василий ХРАМЦОВ.

 

 

Рейтинг: +1 253 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
113
105
105
88
84
83
82
79
78
76
75
73
73
70
68
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
59
59
58
57
57
55
53
52
51
50
49
44
43