ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Вальс (Гвоздичка II)

 

Вальс (Гвоздичка II)

9 декабря 2014 - Арсений Небельман
Гвоздик не была удивлена, увидев во главе стола ребенка. Токсичный воздух и вода, получаемая из отходов, многих оставили в клетках детских тел. Важнее было то, с какой жесткостью и самообладанием смотрели его миндалевидные карие глаза. Черная оправа очков резко выделялась на его мелово-бледном лице.
— Меня зовут Уолтз, — хрипло прошептал он, проникая своим увядающим голосом в каждый уголок темного помещения.
«Borutzu», — пробормотал под нос сидящий неподалеку мужчина: на полузабытом наречии восточных архипелагов.
«Какой же вальс ты станцуешь со мной?» — мысленно отпустила унылую шутку женщина. Вести о том, что санинспекция прикрыла «Гвоздичку» не могла не достигнуть ушей мастеров, и ей до сверботы в носу было любопытно, насколько они боялись мести.
Впрочем, первое ее впечатление от мастера над мастерами было даже не положительным, но настораживающим. Этот, пожалуй, мог и сдать ее властям, узнав о заданной Анжело взбучке.
Гвоздик, ведомая безошибочным чутьем вечного беглеца, начала подчищать хвосты заранее, но не бросала кафе до последнего — всегда есть надежда на лучшее. В окрестностях начали пропадать бродячие животные, и на улицах уже подолгу не слышали собачьего воя. Это могло означать что угодно, но чаще всего бездомными тварями промышляли сбежавшие кадавры. Гвоздик была без понятия, кто оказался настолько туп, что его перехитрило собственное безмозглое творение просто на этот раз «Гвоздичка» оказалась под пристальным вниманием инспекторов.
Санитары никогда не страдали избыточным чувством такта: когда вонючий, поросший грибами чистильщик ввалился в кафе, посетителей как ветром сдуло. После подобной «рекламы» в любом случае можно было бы прощаться с заведением.
Споры, которыми были заражены тела правительственных ищеек, чутко реагируют на любое вторжение в человеческий организм, поскольку сами ему чужеродны. При этом санитары начинают весело светиться и испытывают сильную головную боль. Разумеется, при встрече со слегка «модифицированной» хозяйкой, инспектора перекосило, и, хотя Гвоздик и смогла отбрехаться, упирая на железную пластину в позвоночнике, ей была насильно всучена повестка в медицинский центр для обследования.

Собрание началось с переклички, затем были произнесены слова какого-то идиотского обета. Все поочередно хвастали о своих успехах (пустое бахвальство) — и Гвоздик с председателем были единственными, кто большей частью молчал.
Всех, кто пытался завести с ней разговор, или просто встречался глазами, хирург одаряла тяжелым взглядом из-под набухших век, и вскоре на нее перестали обращать внимание.
Уолтз внимательно слушал выступающих, иногда сдержанно хвалил и так же умеренно порицал, но по делу от него не было слышно ни слова. Он был верхушкой этой нелепой организации, но Гвоздик не могла понять, чего он стоил вне бумажек и мелких интриг, там, где ему должно было быть: за хирургическим столом.
Когда собрание (к тому времени уже изрядно напоминавшее детский утренник) подошло к концу, и толпа рассосалась, Уолтз остался за столом. Гвоздик тоже не торопилась уходить, и вскоре они остались вдвоем — не считая нескольких оживленно общающихся кучек по сторонам.
Парень упорно отказывался замечать свою визави, рассеянным взглядом уставившись в охватившую зал темноту.
— Полагаю, ты обо мне наслышан, — не выдержала женщина, со скрежетом отодвинувшая свой стул и подошедшая к председательскому креслу. По мере того, как она приближалась к собеседнику, тот казался ей все меньше и меньше с высоты ее огромного роста. Он также вышел из-за стола и непринужденным жестом одернул сюртук.
— Да, мы знакомы, — тихо произнес он, уже без шепота, но тихим, слабым голосом, — Мне тяжело говорить подолгу, поэтому прошу извинить свою немногословность.
Он изобразил полупоклон, чуть шаркнув каблуком. С невольным удивлением Гвоздик заметила, что ног у него далеко за две. Брюки его представляли собой причудливую композицию, из многочисленных раструбов которой свисал по крайней мере десяток лишних конечностей: миниатюрных размеров, и каждая одета в черный лакированный башмачок. В костюме Уолтз изрядно напоминал гусеницу из сказки.
— Я один из мастеров, волею судеб избранный на руководящую должность. Ни в чем не блистаю, но вежлив и образован. Тем и живу.
— Да и скромностью не обделен, — грубовато добавила женщина. — Как ты работаешь в столь… неподходящей оболочке?
Было решительно непонятно, задел ли его этот явно провокационный вопрос.
— В наш просвещенный век даже у низкорослого хирурга есть шанс… — последовал бесстрастный ответ. — Вам есть, где остановиться?
— Уж найду, спасибо, — недружелюбно фыркнула Гвоздик.
— У нас есть помещение…
— Полноте.
— Воля ваша.
Парень склонил голову и сделал движение к выходу.
— Боишься меня, Уолтз? — вкрадчиво спросила женщина, как бы невзначай заграждая путь своими огромными телесами.
Главный мастер остановился, и слабый намек на гнев скользнул в его темных глазах.
— Во мне борются уважение и презрение, — наконец ответил он, — Но сейчас чаша весов склоняется к последнему.
— Это еще почему? — осведомилась Гвоздик, невольно посторонившись.
— Потому что согласно любому закону, любого времени, пролить родную кровь — преступление, — ровно ответил этот взрослый ребенок, обходя женщину. Он медленно перебирал ногами, и казалось, будто он плыл по воздуху. Конечности поменьше слабо покачивались на весу.
«Да что б ты понимал!» — захотелось крикнуть ему вслед, но женщина сдержалась. В вязкой, почти осязаемой темноте, лишь сквозь прикрытую дверь пробивалась полоска света. Достав карманный фонарик, — вещицу незаменимую для владелицы подземной лаборатории,
— Гвоздик направила широкий луч внутрь помещения.
Оттуда на нее глянули грубо намалеванные морды зверей.

На следующий день Гвоздик подкараулила Уолтза в одном из бесчисленных коридоров «крепости» мастеров. Он шел куда-то, минуя нескончаемую череду ответвлений и прогнивших деревянных дверей, окруженный тошнотворно-болотным цветом, в который были выкрашены все стены. Хирург без труда нагнала его, едва увидев, и непринужденно взяла под локоть.
— Как поживает Анжело? — спросила она так, будто бы их прошлый разговор и не завершался.
— Не имею ни малейшего желания обсуждать с вами своих соратников, — холодно ответил Уолтз, мягко, но настойчиво попытавшись вывернуть руку из цепких пальцев хирурга. 
— Ну как же? — сладко пропела Гвоздик, все сильнее сжимая его мягкую плоть, чувствовавшуюся сквозь пиджак, — Ведь именно из-за него я оказалась на улице. В этом холодном, иссушенном городе…
— Пустословие, — отрезал Уолтз, чуть замедлив шаг, — Где доказательства?
— В моем подвале разрослись грибы, и боле туда хода нет, — Сокрушенно вздохнула Гвоздик.
— В таком случае, ничем не могу помочь.
Разговор явно заходил в тупик, но женщина не сдавалась.
— Я бы с удовольствием с ним пообщалась. Без шуток, просто поговорить, — сменила тактику она.
Уолтз вздохнул и бросил на нее усталый взгляд.
— Это абсолютно невозможно. Анжело сейчас… нет в городе.
— И где же он?
— Под землей, — холодно ответил парень, — И, боюсь, на этом разговор окончен.
Несмотря на всю свою самоуверенность, Гвоздик почувствовала угрозу, исходившую от этого маленького человечка, и ослабила хватку.
— Премного, — прошипел он, растирая предплечье.
Мастер последовал дальше, а Гвоздик смотрела ему вслед, наблюдая, как жутко, и в то же время забавно, — на некий извращенный манер, — «шли» по воздуху его недоразвитые ноги. Пальцы его время от времени судорожно, нервно сжимались.
— Вальс! — окликнула она. Тот, помедлив, обернулся. — Зачем вы угнездились в детском саду? Эта мазня в зале…
Он немного вжал голову в плечи — так, будто бы вопрос застал его врасплох. 
— Здание как здание, — наконец ответил он. — Не понимаю, чем оно отличается от других.
— Ну как же, — не удержалась Гвоздик, — ясли — самое подходящее место для маленького человечка вроде тебя.
И Уолтз улыбнулся впервые за эти два дня.

Гвоздик умела копаться не только в человеческих внутренностях, но также и в мотивах. Уолтз отчаянно нуждался в друге; среди этого-то сброда недоумков. Все либо заглядывали ему в рот, либо хамили, но снизу вверх. Что такое быть единственной взрослой среди детей Гвоздик знала сама, поэтому понимала и где-то даже сочувствовала мастеру над мастерами.
Оказалось, что Анжело и впрямь запустил ей в подвал кадавра — в отместку за унижение и провал. Тот, изголодавшись, предпочел выбраться на поверхность, и под угрозой оказался целый квартал. Мастера, как выяснилось, подобного не прощают: это было явным нарушением конспирации и, как выразился Уолтз, «этикета». Кстати, обещанных денег Гвоздик так и не увидела, что вряд ли согласуется с джентльменским поведением, но после демонтажа лаборатории и побега из кафе, искусственные желудки для химер были ей без надобности. Все ее «детки» давным-давно упокоились на дне полноводного и мутного потока дегтярно-синей воды далеко за городом.
Гвоздик и Уолтз повадились чаёвничать в председательском кабинете. Он жил там же, но в кабинете не пахло квартирой — лишь легкий аромат кофе вперемешку с тонкими нотками одеколона. Скромная кушетка в нише за ширмой — вот веся мебель мастера над мастерами.
Однажды он свернул поднос с чайником, на что женщина не преминула заметить:
— Ты беспомощен как котенок.
Уолтз по своему обыкновению мягко улыбнулся, медленно и осторожно преклонив многочисленные колени, дабы нейтрализовать последствия катастрофы.
— От тебя это звучит совсем не обидно, — отозвался он чуть позже.
Гвоздик пожала плечами.
— Надо же, чтобы хоть кто-то из этой кодлы говорил тебе правду в лицо.
Она не скрывала свое презрение к мастерам, но никогда не обобщала их с шефом.
— Мне нравятся котята, — после небольшой паузы признался парень, все еще возвращавший чашки на поднос. Ни одна из них не была разбита, но видавший виды потертый ковер явно пострадал лишний раз, — Когда я был маленький, у меня была кошка. Родители принесли ее, явно чувстуя мое одиночество. Я до сих пор помню ее первый приплод.
Гвоздик тоже многое могла бы рассказать о своих молодых годах и котятах, но она мудро рассудила, что выслушивать подобное собеседнику было бы неприятно.
— Расскажи о своем детстве, — ухватилась вместо этого за ниточку она.
Уолтз позволил себе шумно вздохнуть, но женщина отдавала себе отчёт, о чем спрашивала. Все мастера делили схожий набор пагубных страстей: садизм, кровавый фетишизм и желание бросить вызов Богу за хирургическим столом. Ни один ребенок, в голове которого бушует такое, толком еще не оформившееся пламя, априори не мог быть счастлив — а у Уолтза еще и уродства, вкупе с отставанием по росту.
— Мое детство было на редкость спокойным, за что я благодарен родителям, — медленно начал рассказывать он, — Я родился в аристократической семье, которая была частью одной религиозной общины, так что такой… необычный первенец был встречен с радостью и смирением.
Он умолк, снял очки и устало потер глаза. Без контрастной оправы его лицо цвета слоновой кости казалось погребальной маской.
— Несчастья начались позже, когда мне пришлось столкнуться с реалиями нашего мира. Дело было даже не в насмешках ровесников, напротив: дети гораздо более мобильны, и играют даже с особыми сверстниками. Больнее всего било то показное сочувствие, укор и любопытство в глазах учителей и врачей, а так же последователей разномастных доктрин и учений. Ну а я… — он еле слышно рассмеялся, — я сделан из другого теста. Я верил, что смогу помочь ситуации сам, и что нет греха в исправлении ошибок, допущенных природой. После получения степени я стал практикующим врачом, но в силу известных причин испытал давление саниспекции.
Уолтз мог бы не продолжать. Гвоздик тоже большую часть жизни проработала в медицине. Когда твои руки отваливаются от плеч, нелегко сшить даже простого кадавра. 
— Ты оперировал себя?.. — скорее утвердительно сказала женщина. Уолтз, ссутулившись, кивнул. — В этом нет ничего страшного, — ободряюще улыбнулась она.
— Мне стоило большого труда завершить ту операцию, — с некоторым усилием сказал парень.
— Конечно, — важно кивнула женщина, — Потому что ты не мастер.
Наступившая тишина была оглушительной. Женщина совсем по-змеиному замерла в кресле, а Уолтз медленно клонился вперед, скрипя кожаной обивкой.
— То есть? — с ударением на каждое слово спросил он.
— Мастера работают над улучшением человека. Мы подобны Богам, что правят и изменяют саму структуру тела по своей прихоти. Мы чувствуем красоту в том, что многие сочтут отвратительным. И что же, твоя деятельность подходит под описание?
— Быть может, я работаю от противного? — неуверенно улыбнулся Уолтз. На его лице проступила темно-синяя сетка сосудов. Гвоздик чувствовала, как в его сердце скапливается жидкость понимания. Это было начало грандиозной агонии мечты — но к чему приведет эта «болезнь»? Здесь все зависило лишь от внутренней силы Уолтза.
— Что ж, и как проходит работа? — тихо спросила женщина.
— Да… — слабым, дрожащим голосом ответил он, — Я знаю, что ты хочешь сказать. В своей погоне за сверхчеловеческим ты и себе пришила клешню; ты наравне со своими творениями, разделила их дар… Но кто я — с рождения обладающий излишком, который не делает меня лучше, но напротив уродует? Неудавшийся кадавр нашей коварной матери?
— Ты человек, Уолтз, — мягко ответила Гвоздик, — И, как мнимый мастер, стремишься к человеческому через наши практики.
— И что дальше? — он поднял на женщину ясный, полный вновь обретенного самообладания взгляд.
— Я могу исполнить твое желание, — почти прошептала женщина, вдруг ощутив фантомный поцелуй хирургической маски.
Уолтз засмеялся — хрипло и страшно.
— Только если ты займешь мое место, — сказал он, вновь соскочив на шепот.
Бывшая хозяйка кафе ухмыльнулась и, не раздумывая, пожала фарфоровую, протянутую к ней руку.

© Copyright: Арсений Небельман, 2014

Регистрационный номер №0258258

от 9 декабря 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0258258 выдан для произведения: Гвоздик не была удивлена, увидев во главе стола ребенка. Токсичный воздух и вода, получаемая из отходов, многих оставили в клетках детских тел. Важнее было то, с какой жесткостью и самообладанием смотрели его миндалевидные карие глаза. Черная оправа очков резко выделялась на его мелово-бледном лице.
— Меня зовут Уолтз, — хрипло прошептал он, проникая своим увядающим голосом в каждый уголок темного помещения.
«Borutzu», — пробормотал под нос сидящий неподалеку мужчина: на полузабытом наречии восточных архипелагов.
«Какой же вальс ты станцуешь со мной?» — мысленно отпустила унылую шутку женщина. Вести о том, что санинспекция прикрыла «Гвоздичку» не могла не достигнуть ушей мастеров, и ей до сверботы в носу было любопытно, насколько они боялись мести.
Впрочем, первое ее впечатление от мастера над мастерами было даже не положительным, но настораживающим. Этот, пожалуй, мог и сдать ее властям, узнав о заданной Анжело взбучке.
Гвоздик, ведомая безошибочным чутьем вечного беглеца, начала подчищать хвосты заранее, но не бросала кафе до последнего — всегда есть надежда на лучшее. В окрестностях начали пропадать бродячие животные, и на улицах уже подолгу не слышали собачьего воя. Это могло означать что угодно, но чаще всего бездомными тварями промышляли сбежавшие кадавры. Гвоздик была без понятия, кто оказался настолько туп, что его перехитрило собственное безмозглое творение просто на этот раз «Гвоздичка» оказалась под пристальным вниманием инспекторов.
Санитары никогда не страдали избыточным чувством такта: когда вонючий, поросший грибами чистильщик ввалился в кафе, посетителей как ветром сдуло. После подобной «рекламы» в любом случае можно было бы прощаться с заведением.
Споры, которыми были заражены тела правительственных ищеек, чутко реагируют на любое вторжение в человеческий организм, поскольку сами ему чужеродны. При этом санитары начинают весело светиться и испытывают сильную головную боль. Разумеется, при встрече со слегка «модифицированной» хозяйкой, инспектора перекосило, и, хотя Гвоздик и смогла отбрехаться, упирая на железную пластину в позвоночнике, ей была насильно всучена повестка в медицинский центр для обследования.

Собрание началось с переклички, затем были произнесены слова какого-то идиотского обета. Все поочередно хвастали о своих успехах (пустое бахвальство) — и Гвоздик с председателем были единственными, кто большей частью молчал.
Всех, кто пытался завести с ней разговор, или просто встречался глазами, хирург одаряла тяжелым взглядом из-под набухших век, и вскоре на нее перестали обращать внимание.
Уолтз внимательно слушал выступающих, иногда сдержанно хвалил и так же умеренно порицал, но по делу от него не было слышно ни слова. Он был верхушкой этой нелепой организации, но Гвоздик не могла понять, чего он стоил вне бумажек и мелких интриг, там, где ему должно было быть: за хирургическим столом.
Когда собрание (к тому времени уже изрядно напоминавшее детский утренник) подошло к концу, и толпа рассосалась, Уолтз остался за столом. Гвоздик тоже не торопилась уходить, и вскоре они остались вдвоем — не считая нескольких оживленно общающихся кучек по сторонам.
Парень упорно отказывался замечать свою визави, рассеянным взглядом уставившись в охватившую зал темноту.
— Полагаю, ты обо мне наслышан, — не выдержала женщина, со скрежетом отодвинувшая свой стул и подошедшая к председательскому креслу. По мере того, как она приближалась к собеседнику, тот казался ей все меньше и меньше с высоты ее огромного роста. Он также вышел из-за стола и непринужденным жестом одернул сюртук.
— Да, мы знакомы, — тихо произнес он, уже без шепота, но тихим, слабым голосом, — Мне тяжело говорить подолгу, поэтому прошу извинить свою немногословность.
Он изобразил полупоклон, чуть шаркнув каблуком. С невольным удивлением Гвоздик заметила, что ног у него далеко за две. Брюки его представляли собой причудливую композицию, из многочисленных раструбов которой свисал по крайней мере десяток лишних конечностей: миниатюрных размеров, и каждая одета в черный лакированный башмачок. В костюме Уолтз изрядно напоминал гусеницу из сказки.
— Я один из мастеров, волею судеб избранный на руководящую должность. Ни в чем не блистаю, но вежлив и образован. Тем и живу.
— Да и скромностью не обделен, — грубовато добавила женщина. — Как ты работаешь в столь… неподходящей оболочке?
Было решительно непонятно, задел ли его этот явно провокационный вопрос.
— В наш просвещенный век даже у низкорослого хирурга есть шанс… — последовал бесстрастный ответ. — Вам есть, где остановиться?
— Уж найду, спасибо, — недружелюбно фыркнула Гвоздик.
— У нас есть помещение…
— Полноте.
— Воля ваша.
Парень склонил голову и сделал движение к выходу.
— Боишься меня, Уолтз? — вкрадчиво спросила женщина, как бы невзначай заграждая путь своими огромными телесами.
Главный мастер остановился, и слабый намек на гнев скользнул в его темных глазах.
— Во мне борются уважение и презрение, — наконец ответил он, — Но сейчас чаша весов склоняется к последнему.
— Это еще почему? — осведомилась Гвоздик, невольно посторонившись.
— Потому что согласно любому закону, любого времени, пролить родную кровь — преступление, — ровно ответил этот взрослый ребенок, обходя женщину. Он медленно перебирал ногами, и казалось, будто он плыл по воздуху. Конечности поменьше слабо покачивались на весу.
«Да что б ты понимал!» — захотелось крикнуть ему вслед, но женщина сдержалась. В вязкой, почти осязаемой темноте, лишь сквозь прикрытую дверь пробивалась полоска света. Достав карманный фонарик, — вещицу незаменимую для владелицы подземной лаборатории,
— Гвоздик направила широкий луч внутрь помещения.
Оттуда на нее глянули грубо намалеванные морды зверей.

На следующий день Гвоздик подкараулила Уолтза в одном из бесчисленных коридоров «крепости» мастеров. Он шел куда-то, минуя нескончаемую череду ответвлений и прогнивших деревянных дверей, окруженный тошнотворно-болотным цветом, в который были выкрашены все стены. Хирург без труда нагнала его, едва увидев, и непринужденно взяла под локоть.
— Как поживает Анжело? — спросила она так, будто бы их прошлый разговор и не завершался.
— Не имею ни малейшего желания обсуждать с вами своих соратников, — холодно ответил Уолтз, мягко, но настойчиво попытавшись вывернуть руку из цепких пальцев хирурга. 
— Ну как же? — сладко пропела Гвоздик, все сильнее сжимая его мягкую плоть, чувствовавшуюся сквозь пиджак, — Ведь именно из-за него я оказалась на улице. В этом холодном, иссушенном городе…
— Пустословие, — отрезал Уолтз, чуть замедлив шаг, — Где доказательства?
— В моем подвале разрослись грибы, и боле туда хода нет, — Сокрушенно вздохнула Гвоздик.
— В таком случае, ничем не могу помочь.
Разговор явно заходил в тупик, но женщина не сдавалась.
— Я бы с удовольствием с ним пообщалась. Без шуток, просто поговорить, — сменила тактику она.
Уолтз вздохнул и бросил на нее усталый взгляд.
— Это абсолютно невозможно. Анжело сейчас… нет в городе.
— И где же он?
— Под землей, — холодно ответил парень, — И, боюсь, на этом разговор окончен.
Несмотря на всю свою самоуверенность, Гвоздик почувствовала угрозу, исходившую от этого маленького человечка, и ослабила хватку.
— Премного, — прошипел он, растирая предплечье.
Мастер последовал дальше, а Гвоздик смотрела ему вслед, наблюдая, как жутко, и в то же время забавно, — на некий извращенный манер, — «шли» по воздуху его недоразвитые ноги. Пальцы его время от времени судорожно, нервно сжимались.
— Вальс! — окликнула она. Тот, помедлив, обернулся. — Зачем вы угнездились в детском саду? Эта мазня в зале…
Он немного вжал голову в плечи — так, будто бы вопрос застал его врасплох. 
— Здание как здание, — наконец ответил он. — Не понимаю, чем оно отличается от других.
— Ну как же, — не удержалась Гвоздик, — ясли — самое подходящее место для маленького человечка вроде тебя.
И Уолтз улыбнулся впервые за эти два дня.

Гвоздик умела копаться не только в человеческих внутренностях, но также и в мотивах. Уолтз отчаянно нуждался в друге; среди этого-то сброда недоумков. Все либо заглядывали ему в рот, либо хамили, но снизу вверх. Что такое быть единственной взрослой среди детей Гвоздик знала сама, поэтому понимала и где-то даже сочувствовала мастеру над мастерами.
Оказалось, что Анжело и впрямь запустил ей в подвал кадавра — в отместку за унижение и провал. Тот, изголодавшись, предпочел выбраться на поверхность, и под угрозой оказался целый квартал. Мастера, как выяснилось, подобного не прощают: это было явным нарушением конспирации и, как выразился Уолтз, «этикета». Кстати, обещанных денег Гвоздик так и не увидела, что вряд ли согласуется с джентльменским поведением, но после демонтажа лаборатории и побега из кафе, искусственные желудки для химер были ей без надобности. Все ее «детки» давным-давно упокоились на дне полноводного и мутного потока дегтярно-синей воды далеко за городом.
Гвоздик и Уолтз повадились чаёвничать в председательском кабинете. Он жил там же, но в кабинете не пахло квартирой — лишь легкий аромат кофе вперемешку с тонкими нотками одеколона. Скромная кушетка в нише за ширмой — вот веся мебель мастера над мастерами.
Однажды он свернул поднос с чайником, на что женщина не преминула заметить:
— Ты беспомощен как котенок.
Уолтз по своему обыкновению мягко улыбнулся, медленно и осторожно преклонив многочисленные колени, дабы нейтрализовать последствия катастрофы.
— От тебя это звучит совсем не обидно, — отозвался он чуть позже.
Гвоздик пожала плечами.
— Надо же, чтобы хоть кто-то из этой кодлы говорил тебе правду в лицо.
Она не скрывала свое презрение к мастерам, но никогда не обобщала их с шефом.
— Мне нравятся котята, — после небольшой паузы признался парень, все еще возвращавший чашки на поднос. Ни одна из них не была разбита, но видавший виды потертый ковер явно пострадал лишний раз, — Когда я был маленький, у меня была кошка. Родители принесли ее, явно чувстуя мое одиночество. Я до сих пор помню ее первый приплод.
Гвоздик тоже многое могла бы рассказать о своих молодых годах и котятах, но она мудро рассудила, что выслушивать подобное собеседнику было бы неприятно.
— Расскажи о своем детстве, — ухватилась вместо этого за ниточку она.
Уолтз позволил себе шумно вздохнуть, но женщина отдавала себе отчёт, о чем спрашивала. Все мастера делили схожий набор пагубных страстей: садизм, кровавый фетишизм и желание бросить вызов Богу за хирургическим столом. Ни один ребенок, в голове которого бушует такое, толком еще не оформившееся пламя, априори не мог быть счастлив — а у Уолтза еще и уродства, вкупе с отставанием по росту.
— Мое детство было на редкость спокойным, за что я благодарен родителям, — медленно начал рассказывать он, — Я родился в аристократической семье, которая была частью одной религиозной общины, так что такой… необычный первенец был встречен с радостью и смирением.
Он умолк, снял очки и устало потер глаза. Без контрастной оправы его лицо цвета слоновой кости казалось погребальной маской.
— Несчастья начались позже, когда мне пришлось столкнуться с реалиями нашего мира. Дело было даже не в насмешках ровесников, напротив: дети гораздо более мобильны, и играют даже с особыми сверстниками. Больнее всего било то показное сочувствие, укор и любопытство в глазах учителей и врачей, а так же последователей разномастных доктрин и учений. Ну а я… — он еле слышно рассмеялся, — я сделан из другого теста. Я верил, что смогу помочь ситуации сам, и что нет греха в исправлении ошибок, допущенных природой. После получения степени я стал практикующим врачом, но в силу известных причин испытал давление саниспекции.
Уолтз мог бы не продолжать. Гвоздик тоже большую часть жизни проработала в медицине. Когда твои руки отваливаются от плеч, нелегко сшить даже простого кадавра. 
— Ты оперировал себя?.. — скорее утвердительно сказала женщина. Уолтз, ссутулившись, кивнул. — В этом нет ничего страшного, — ободряюще улыбнулась она.
— Мне стоило большого труда завершить ту операцию, — с некоторым усилием сказал парень.
— Конечно, — важно кивнула женщина, — Потому что ты не мастер.
Наступившая тишина была оглушительной. Женщина совсем по-змеиному замерла в кресле, а Уолтз медленно клонился вперед, скрипя кожаной обивкой.
— То есть? — с ударением на каждое слово спросил он.
— Мастера работают над улучшением человека. Мы подобны Богам, что правят и изменяют саму структуру тела по своей прихоти. Мы чувствуем красоту в том, что многие сочтут отвратительным. И что же, твоя деятельность подходит под описание?
— Быть может, я работаю от противного? — неуверенно улыбнулся Уолтз. На его лице проступила темно-синяя сетка сосудов. Гвоздик чувствовала, как в его сердце скапливается жидкость понимания. Это было начало грандиозной агонии мечты — но к чему приведет эта «болезнь»? Здесь все зависило лишь от внутренней силы Уолтза.
— Что ж, и как проходит работа? — тихо спросила женщина.
— Да… — слабым, дрожащим голосом ответил он, — Я знаю, что ты хочешь сказать. В своей погоне за сверхчеловеческим ты и себе пришила клешню; ты наравне со своими творениями, разделила их дар… Но кто я — с рождения обладающий излишком, который не делает меня лучше, но напротив уродует? Неудавшийся кадавр нашей коварной матери?
— Ты человек, Уолтз, — мягко ответила Гвоздик, — И, как мнимый мастер, стремишься к человеческому через наши практики.
— И что дальше? — он поднял на женщину ясный, полный вновь обретенного самообладания взгляд.
— Я могу исполнить твое желание, — почти прошептала женщина, вдруг ощутив фантомный поцелуй хирургической маски.
Уолтз засмеялся — хрипло и страшно.
— Только если ты займешь мое место, — сказал он, вновь соскочив на шепот.
Бывшая хозяйка кафе ухмыльнулась и, не раздумывая, пожала фарфоровую, протянутую к ней руку.
Рейтинг: 0 160 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!