Три ошибки

21 июля 2012 - Вионор Меретуков

...Возможно, загадка смерти решается просто. Но пока до правильного вразумительного ответа никто не додумался.

               Я стоял в махровом халате у раскрытого окна и благосклонно озирал обширную площадь Республики, которая с утра выглядела так, словно ее вымыли дамским шампунем и расчесали деревянным гребнем. Площадь благоухала свежестью. Так пахнут пожилые ухоженные женщины.   

           Гостиницы привлекательны тем, что там часто в голову приходят дельные мысли. Итак, сейчас меня интересовала мысль о загадке смерти и всего того, что произойдет с моей душой после завершающего сокращения моей бесценной сердечной мышцы. Мысль, скажу прямо, не совсем веселая.

              Я совершенно уверен, что бессмертие существует. Но оно имеет такие формы, которые меня не устраивают. Отлетев, душа попадает в некое безразмерное вместилище, где хранится общая душа человечества.

         Душа почившего индивидуума вливается в громадную общечеловеческую душу, где она обезличивается, как бы растворяясь в густом растворе, замешанном задолго до того, как туда попали грешные души авторов Библии.

              По мере надобности Господь разливательной ложкой черпает из этого котла порцию наваристой душевной субстанции и наполняет ею корпус очередного новорожденного младенца.

            Попадет туда, в эту метафизическую ложку, частица твоего бессмертного «я» или не попадет, никакой роли не играет. Все равно это уже будешь не «ты», а некий новый человеческий продукт, который проживет свою жизнь от звонка до звонка, и это будет его жизнь и ничья другая. Вот тебе и вся идея бессмертия...

                Интересно, до чего бы я додумался, если бы вчера допил остатки виски?..

                Пора было сниматься с уже насиженного места и перебираться куда-нибудь подальше, туда, где нет толп туристов, где не горланят песни по ночам и где властвуют покой, воля и надмирные законы, которые помогут мне думать о не написанной еще строке, как о части моего «я». Надо было думать о книге, требовательном читателе и своей совести. Средь фальшивых звуков не родится чистая нота.

                 Отец последует за мной, куда бы меня ни занес случай. В этом я был уверен.
Даже если привидевшийся мне образ лишь порожденный моим расшатанным воображением символ, он сидит во мне, как застрявшая в горле кость, и он умрет тогда, когда перестанет биться мое сердце.

                В середине дня я освободил номер и на арендованном «Пежо» выехал из города. Я ехал наобум. Но мною руководила твердая уверенность, что я все делаю правильно.

                 Язык дорожных рекламных щитов говорил, что я опять в Австрии. Или – в Германии. Или где-то в пограничной области. Мне было наплевать, где я нахожусь.

                 Около трех пополудни я свернул с трассы и, проехав несколько километров по местному шоссе, въехал в маленький городок, названия которого потом так никогда и не мог вспомнить.

                  На центральной и единственной площади располагались три гостиницы. Я выбрал ту, которая на моем пути оказалась третьей, и уже через полчаса сидел в ресторане и за две щеки уплетал деревенский обед, состоявший из куска запеченной баранины с острой приправой и горы жареной картошки. Всю эту красоту я запил литровой кружкой отменного пива.

                  Я так наелся, что мне стало трудно дышать.

                  Обслуживал меня сам хозяин. Звали его Аксель Фокс. Герр Аксель сказал, что я буду жить в лучшем номере гостиницы, окна которого выходят на площадь.

               Я не удержался и заметил, что предпочел бы, чтобы окна выходили во внутренний дворик. Тогда он сказал, что окна всех номеров выходят на площадь.

               Я не нашелся, что ответить, и в замешательстве пожал плечами. Аксель засмеялся.

-        Вы русский? – спросил он.

         Я на секунду задумался. У меня по-прежнему был паспорт на имя Паоло Солари, и паспорт этот герр Аксель мне еще не вернул.

-        Пожалуй, русский.

          Аксель удовлетворенно крякнул.

-        Я русских определяю безошибочно, - сказал он.   

-         Как вам это удается?

-         Это не сложно. Русские обычно прикрывают свою неуверенность развязностью. Простите...

-         И это все?

-         Они заказывают слишком много блюд. Потом пытаются все это съесть. И редко кому это удается.

-         Очень интересно. Но ко мне это, вроде бы, не имеет никакого отношения: мой обед мог заказать любой немец или англичанин... И, как вы заметили, мне удалось съесть все, что вы подали. А знаете, почему? Обед мне очень понравился.

           Аксель расплылся.

-          Благодарю. И, тем не менее, я вас распознал.

-          Вам бы в полиции работать, герр Аксель.

-          А я там и работал. Пока не получил наследство. Я не стал класть деньги в банк, я приобрел вот этот домишко, открыл гостиницу и вышел на пенсию. Думаю, я сделал правильно.

           Он принес мне еще одну кружку пива. Я тут же прильнул к ней губами.

-          Не сочтите это пустым любопытством, - герр Аксель сделал строгое лицо, -
но мой долг гражданина...

           Он запнулся. Я повторил:

-          Итак, ваш долг гражданина…

-          Да, мой долг гражданина и бывшего полицейского…

-          Я вас понимаю, - сказал я и улыбнулся. – Моя жена итальянка…

           Он изумился:

-          И вы взяли фамилию итальянки?!..

-          А что тут такого? Ага, понимаю, вы не любите итальянцев.

           Он хитро подмигнул.

-          Напротив, я очень люблю итальянцев, можно сказать, я их просто обожаю, особенно – итальянок. У меня у самого жена итальянка. Но! – он поднял указательный палец. – Я бы не советовал никому брать фамилии жен. Вот я, например. Я заставил жену взять мою фамилию. А заодно и поменять вероисповедание. Хотя, если честно, мне было на это наплевать. Я в Бога, если откровенно, не очень-то...  Но мне необходимо было настоять на своем. С этого, с расстановки правильных акцентов, должна начинаться всякая супружеская жизнь.

          Я оторвался от кружки и внимательно посмотрел на хозяина.

-        Я полностью разделяю ваши суровые, но такие разумные взгляды на брак.

-        Да-да! – воскликнул он. - Если вы этого не сделаете, жена быстренько сядет вам на шею, вы и заметить не успеете. И ваша жизнь превратится в ад. А если вы хотите, чтобы ваша жизнь с женой была полна гармонии и любви, вы должны все время держать ее в узде. Иногда полезно доставать из чулана арапник и...  Это я к тому, что не стоит ограничиваться только демонстрацией... Наши предки в этом отношении могут служить нам примером. Короче, она поняла, что если будет артачиться, то я на ней не женюсь.

-         И вы?..

-         Я поступил как благородный человек... Она ведь была на сносях. Она была готова на все, только бы выскочить замуж.

-          Итак, вы женились…

-          Женился. А что мне оставалось делать? Иначе ее братья со мной бы расправились. Безжалостный народ...

-         Неужели?

-         Да, такие у них, у итальянцев, законы... Они бы меня зарезали. Да и ее заодно...- он хихикнул. – Это же итальянцы, что с них взять: они у нее в роду там все такие: по виду тихони, а чуть что – сразу за тесак.  А теперь мы родственники... – добавил он сокрушенно. – А вы, я смотрю, странствуете без жены? Счастливый человек! - он завистливо вздохнул.

-         Моя жена умерла, - похоронным голосом произнес я.

-         Господи Иисусе! – перепугался он. – Недавно?

           Я покачал головой.

-         Стало быть, давно?   

-         Стало быть, да.    
   
          Он понимающе кивнул.

          А теперь он, наверно, скажет: «Так-так-так, значит, жена ваша померла, а фамилию-то вы оставили. На память, так сказать. К чему бы это?..».

       Но он обманул мои ожидания.      

-      Ваша жена была католичкой? – спросил он после паузы. Я посмотрел на него. Его плутовские глаза были полны участия.    
      
-         Да, - твердо сказал я.

-         Слава Богу, - успокоился он. – Было бы хуже, если бы ваша покойная... – он опять сделал паузу и, не скрывая лицемерия, поджал губы, - если  бы ваша покойная жена была вне вероисповедания. А так, по крайней мере, теперь вы знаете, где она… - он возвел глаза к потолку.

           То, что мой хозяин безбожно врет, было ясно как день. Но врал он творчески, вдохновенно. Это, конечно, касалось и его итальянских родственников, этих мифических братьев с острыми ножами и всего прочего. Я даже думаю, - и его полицейского прошлого. И это в нем привлекало.  Меня начинал забавлять этот разговор.

-         Да, вы теперь точно знаете, где пребывает ее душа, -  повторил он, заглядывая мне в глаза.

-          Не уверен…

-          Но она была, наверно, святой женщиной? Что-то мне подсказывает, что с вами ей пришлось нелегко, и только святая женщина…

           Я с удовольствием кивнул.

-         Вы правы. Разумеется, она там, - я тоже посмотрел на потолок. – Моя жена была, действительно святой женщиной.

-         Это случается… - с сомнением сказал герр Аксель и вздохнул.

-         А вы, простите, католик? – спросил я.

-         Избави Боже! Протестант, разумеется. Но здесь поблизости нет кирхи, и я вынужден посещать службу в католической церкви. Правда, я хожу туда только летом, потому что зимой меня почему-то не тянет к Богу и больше тянет в сон, а летом в церкви прохладно и мухи не залетают...

-          Я смотрю, вы богохульник, герр Аксель.

-          Не без того.

           Он принес кофе и здоровенный кусок шоколадного торта.      

-          Дочка печет, - сообщил он с гордостью, - не хуже, чем в Линце. А вы путешествуете просто так или по делам службы? – вопрос был в гоголевском стиле.

-          Да как вам сказать... Я писатель.

-          Вот как! Вы, наверно, очень умный человек?

            Я с достоинством наклонил голову.

           Я отправил кусочек торта в рот и поднял брови. Торт был необыкновенно вкусный. Я расправился с ним меньше, чем за минуту.

-          Передайте вашей дочери мой искренний восторг и сердечную благодарность. Что там Линц! Если бы за изготовление тортов давала ордена, я бы ходатайствовал перед вашим президентом о награждении фрейлейн Фокс самой высокой государственной наградой.    
         
           Хозяин гостиницы покраснел от удовольствия.

-         Однако, я заболтался, - сказал я, вставая из-за стола. - Спасибо за превосходный обед. Пойду, вздремну, устал с дороги...   
                           
          

                                            *********************

           Если все сущее создано Богом, то в этом должен быть какой-то смысл. Мир абсурден. Мир как был, так и остался хаосом. Только мы называем это иначе.

         Я думаю, что в хаосе и абсурде должен быть некий смысл. Уловить его - задача не из простых. Думаю, что тот, кто сумеет это сделать, станет величайшим из мудрецов или безумцем из безумцев.

         …Я спал не менее двух часов. Кровать была очень широкая, с ровным и мягким матрацем, и я великолепно выспался.  Приняв душ и выпив в баре чашку кофе, я отправился на прогулку.

         Я сделал круг по площади. Миновал несколько открытых ресторанчиков. Почти все столики были заняты. За ними сидели некие праздные люди и с удовольствием утоляли жажду вином.

         Я зашел в церковь. Хотя было около восьми вечера, церковь была открыта. Внутри не было ни души.

        Стараясь ступать бесшумно, я  прошел по мраморному полу к алтарю и осенил себя крестным знамением. По-православному. Надеюсь, Господь на меня не в обиде.
Ему ведь все равно, на каком языке и в каком храме, католическом, православном или мусульманском, к нему обращаются с просьбами.

         Не переставая креститься, я осторожно опустился на колени. Я видел себя со стороны. Вспомнился «Блудный сын» Рембрандта. Моя голова была покрыта коростой, израненные ноги загрубели и опухли. Я замер у ног отца, благодарно прижавшись к его коленям.

          Слезы полились из моих глаз...   

           Я крестился и сквозь слезы жарко просил Господа вернуть мне отца. Мне казалось, он страдает и ждет от меня помощи...

         ...Я не искал отца, Вернее, искал, но делал это неубедительно. Потому что знал – отца не найти. Тем не менее, я обратился в районное отделение милиции.

-      Базилевский? А вы ему кто? Сын? Тогда пишите заявление, - в последнее время участились случаи пропажи евреев. Вы знали об этом?

-       О чем, о пропажах евреев? Но мой отец не еврей.

-       Все так говорят, - майор тяжело вздохнул. – Да вы не обижайтесь. У меня у самого жена наполовину еврейка.

-       Я не обижаюсь: просто он не еврей.

        Майор опять вздохнул.

-       Информация строго конфиденциальная, - сказал майор вполголоса и потыкал пальцем в бумаги. Мне показалось, что майор был под мухой. – Массово исчезают евреи... Как вы думаете, почему?

-       Знать бы... Может, уезжают...

-       Возможно, хотя времена теперь не те, - пробормотал майор и странно посмотрел на меня. Потом протянул чистый лист бумаги. – Пишите... Я такой-то, словом, заполните всё и верните мне...   

         Через месяц я получил извещение, что отца пока не нашли. Но поиски продолжаются, и об их результатах меня будут регулярно информировать в письменной форме. Я получил разновременно три уведомления самого пессимистичного содержания. Я понял, что надежд найти отца у меня нет.

        «Господи, - шептал я, стоя на коленях, - что я делаю здесь, в чужой стране, за тысячи километров от родного дома?

        Родного дома?! Да ведь я бездомный... Ну, хорошо, не от дома: от родных березок.

         Господи, если Ты есть, а я знаю, что Ты есть, спасибо Тебе, что Ты
дал мне жизнь, пусть даже такую непутевую... О, нет! Я не ропщу на свою жизнь, во всем виноват только я один. И было бы куда хуже, если бы я не родился! Спасибо Тебе и прости меня! Я много грешил, и главный мой грех...»

        Я вытер слезы и задумался. Какой же мой главный грех? И есть ли он у меня? Ну вот, ляпнул, не подумав... И в добротную, грамотно выстроенную молитву всадил опрометчивый посыл.

       Я долгое время верил, что жизнь – это цепь приключений.

А оказалось, жизнь – одно сплошное испытание. Когда я впервые понял это, то страшно удивился. Ведь лет до двадцати я был уверен в своей несомненной везучести.

Мне везло во всем: в карты, в спорах, в играх... Не было случая, чтобы я не успел на последнюю электричку.

Я выигрывал все соревнования, в которых участвовал.

На экзаменах я вытягивал тот единственный билет, который знал назубок.

Однажды зимой я споткнулся, на миг замешкался, пропустив вперед себя пешехода с кожаным портфелем, и несчастного убила громадная сосулька, предназначавшаяся вроде бы мне...

         Потом в один день все поменялось, и разовое удивление от неожиданной неудачи сменилось печальной уверенностью, что время тотального везения бесследно кануло в прошлое, и отныне мне будет везти не чаще, чем везет среднестатистическому обывателю.

С этим было трудно примириться. Но я примирился. Но где-то у глубине души продолжал надеяться, что времена везения еще вернутся.

          И вот мне повезло и повезло неслыханно: я нашел чемоданы с деньгами. Но – повезло ли? Мне сорок лет, а я еще ничего не успел сделать. И деньги никак не помогли мне избавиться от неудовлетворенности самим собой.   

         Я только попусту тратил время и увлеченно скорбел об этом. Я и еще Карл. Мы с ним только этим и занимались. Мы пара пустоцветов, родившихся не по воле Всевышнего, а по воле случая. Может, мой главный грех в том, что я родился?

       Мудрец сказал, что жизнь дается для того, чтобы человек каждодневно доказывал правомерность своего появления на свет. Звучит излишне нравоучительно и скучно.

И мне так жить не хочется. До того, в чем состоит смысл жизни, мне все равно не докопаться. Так коли уж я родился и пока еще жив, мне надо успеть на этом свете что-то совершить, хотя бы наделать как можно больше ошибок.




                                       ***************

                                              

          ...Первую я совершил уже на следующее утро, решив остаться в маленьком городке без названия еще на несколько дней. Я же сказал накануне герру Акселю, что он удостоился чести принимать у себя писателя.  Не стоило отступать и разочаровывать милого хозяина с собачьей фамилией. Каково жить под такой фамилией его итальянской жене? Интересно, а какую она носила до замужества?   

          Итак, поддержим герра Фокса в его заблуждении относительно моего ума и моего писательства. Не будем его разочаровывать.  Я попросил принести в номер писчую бумагу и ручку.

          Надо было хотя бы приступить к первой главе. А в идеале – в течение недели и закончить ее.

           Раздался стук в дверь, и в комнату вошла девушка.

           Я посмотрел ей глаза. Это была моя вторая ошибка. Третью мы совершим вместе, двумя днями позже.

           А пока я лишь посмотрел ей в глаза. Это «лишь» надо убрать. Потому что я утонул... И понял, что если и выплыву, то это буду уже не я, а кто-то другой...

                

                                                    ******************

          Все полетело к черту. В дыру между пространством и временем провалился  герр Фокс с его итальянской женой, которую я так ни разу и не сподобился увидеть.

Туда же низвергся городок с церковью и моей лживой молитвой. И я сам с моими вялыми амбициями и мировыми скорбями провалился в бездонную расщелину, называемую любовью, страстью, смертельной немочью и полоумием.

    …И спустя несколько месяцев я очутился на привокзальной площади Чинквеченто в центре Рима. Без документов, без плаща, хотя по ночам было уже прохладно, без часов, отданных мною накануне за бутылку кока-колы и гамбургер, и самое главное – без желания жить.

Если во мне еще что-то и оставалось, так это туполобое стремление во что бы то ни стало вернуться в Москву.   
         
         Дочь герра Фокса, Мишель, оказалась маленькой дрянью, сорившей моими деньгами с такой умопомрачительной лихостью, что очень скоро от моего миллиона осталось лишь волнующее воспоминание.

         То, что Мишель дрянь, мне было ясно почти с самого начала. Но я заболел любовью, и излечить меня могла только пуля, петля или время.


                                                          *********

       ...Описывать свою возлюбленную я не берусь. Таких женщин прежде я не встречал. Много позже я перечел  Набокова. Но не «Лолиту», а «Дар». И многое прояснилось.

           Мишель была одушевленной копией моих представлений о любви, если рассматривать любовь как болезнь...

Ее душа, если она у нее была, принимала те метафизические формы, какие я хотел в ней видеть. Мишель сходу  угадывала любое мое желание. Это было какое-то злобное волшебство, волхвование с привкусом садистского безразличия, которое  мой замутненный глаз все же подмечал…

                                                       ********

      …Сначала мы развлекались в Париже, Брюсселе, Амстердаме, Барселоне, Венеции…

         Когда ей осточертела Европа, она потащила меня в Лас-Вегас.

         Там остатков моего миллиона хватило ровно на неделю.

         Мишель бросила меня и исчезла с каким-то худосочным юнцом, который в отличие от меня казино не посещал. Зато у него был лимузин с ливрейным шофером.

         Повторяю, все произошло настолько стремительно, что я даже не успел отругать себя за идиотизм.
   
         Но, видно, Господь хранит идиотов. Спас Он и меня. Похоже, Господь иногда помогает тем, кто много и подолгу молит его о помощи. А я так страстно молился, что у меня болели скулы.

         И Господь услышал меня. Он послал ко мне ангела. Ангел, пока пронизывал мировое пространство и, преодолевая гравитацию, спускался с облаков, преобразился и явился ко мне в обличье Аделаиды.

          Сначала я увидел слугу ангела, ловкого юношу с тонкими усиками. Он с демонстративным усердием толкал перед собой тележку, на которой были аккуратно сложены знакомые красные чемоданы с уголками, сиявшими в лучах утреннего солнца так, словно они были сделаны не из латуни, а из чистого золота.

          Потом я увидел Аделаиду, рядом с которой вышагивал гигант в белом колониальном костюме. На голове гиганта помещалась соломенная шляпа с ярко-красным пером. Это был Петрунис. У меня мелькнула шальная мысль.  А что если Славик убил Карла и Беттину и присвоил себе замечательную шляпу? А потом, войдя в раж, убил Сильвио, чтобы заодно уж завладеть и Аделаидой?

           Я сидел на скамейке и не двигался. Я вдруг почувствовал стыд…
Я был грязен, не брит, не чесан, словом, ничем не отличался от нищего. Каковым, в общем-то, и являлся.

           Сонные глазки Аделаида встретились с моими глазами. Полные губы скривила улыбка.

-          Я так и знала… - она не закончила фразы, подошла и положила мне руку на плечо.



                                          (Фрагмент романа «Восходящие потоки»)

.

© Copyright: Вионор Меретуков, 2012

Регистрационный номер №0064388

от 21 июля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0064388 выдан для произведения:

...Возможно, загадка смерти решается просто. Но пока до правильного вразумительного ответа никто не додумался.

               Я стоял в махровом халате у раскрытого окна и благосклонно озирал обширную площадь Республики, которая с утра выглядела так, словно ее вымыли дамским шампунем и расчесали деревянным гребнем. Площадь благоухала свежестью. Так пахнут пожилые ухоженные женщины.   

           Гостиницы привлекательны тем, что там часто в голову приходят дельные мысли. Итак, сейчас меня интересовала мысль о загадке смерти и всего того, что произойдет с моей душой после завершающего сокращения моей бесценной сердечной мышцы. Мысль, скажу прямо, не совсем веселая.

              Я совершенно уверен, что бессмертие существует. Но оно имеет такие формы, которые меня не устраивают. Отлетев, душа попадает в некое безразмерное вместилище, где хранится общая душа человечества.

         Душа почившего индивидуума вливается в громадную общечеловеческую душу, где она обезличивается, как бы растворяясь в густом растворе, замешанном задолго до того, как туда попали грешные души авторов Библии.

              По мере надобности Господь разливательной ложкой черпает из этого котла порцию наваристой душевной субстанции и наполняет ею корпус очередного новорожденного младенца.

            Попадет туда, в эту метафизическую ложку, частица твоего бессмертного «я» или не попадет, никакой роли не играет. Все равно это уже будешь не «ты», а некий новый человеческий продукт, который проживет свою жизнь от звонка до звонка, и это будет его жизнь и ничья другая. Вот тебе и вся идея бессмертия...

                Интересно, до чего бы я додумался, если бы вчера допил остатки виски?..

                Пора было сниматься с уже насиженного места и перебираться куда-нибудь подальше, туда, где нет толп туристов, где не горланят песни по ночам и где властвуют покой, воля и надмирные законы, которые помогут мне думать о не написанной еще строке, как о части моего «я». Надо было думать о книге, требовательном читателе и своей совести. Средь фальшивых звуков не родится чистая нота.

                 Отец последует за мной, куда бы меня ни занес случай. В этом я был уверен.
Даже если привидевшийся мне образ лишь порожденный моим расшатанным воображением символ, он сидит во мне, как застрявшая в горле кость, и он умрет тогда, когда перестанет биться мое сердце.

                В середине дня я освободил номер и на арендованном «Пежо» выехал из города. Я ехал наобум. Но мною руководила твердая уверенность, что я все делаю правильно.

                 Язык дорожных рекламных щитов говорил, что я опять в Австрии. Или – в Германии. Или где-то в пограничной области. Мне было наплевать, где я нахожусь.

                 Около трех пополудни я свернул с трассы и, проехав несколько километров по местному шоссе, въехал в маленький городок, названия которого потом так никогда и не мог вспомнить.

                  На центральной и единственной площади располагались три гостиницы. Я выбрал ту, которая на моем пути оказалась третьей, и уже через полчаса сидел в ресторане и за две щеки уплетал деревенский обед, состоявший из куска запеченной баранины с острой приправой и горы жареной картошки. Всю эту красоту я запил литровой кружкой отменного пива.

                  Я так наелся, что мне стало трудно дышать.

                  Обслуживал меня сам хозяин. Звали его Аксель Фокс. Герр Аксель сказал, что я буду жить в лучшем номере гостиницы, окна которого выходят на площадь.

               Я не удержался и заметил, что предпочел бы, чтобы окна выходили во внутренний дворик. Тогда он сказал, что окна всех номеров выходят на площадь.

               Я не нашелся, что ответить, и в замешательстве пожал плечами. Аксель засмеялся.

-        Вы русский? – спросил он.

         Я на секунду задумался. У меня по-прежнему был паспорт на имя Паоло Солари, и паспорт этот герр Аксель мне еще не вернул.

-        Пожалуй, русский.

          Аксель удовлетворенно крякнул.

-        Я русских определяю безошибочно, - сказал он.   

-         Как вам это удается?

-         Это не сложно. Русские обычно прикрывают свою неуверенность развязностью. Простите...

-         И это все?

-         Они заказывают слишком много блюд. Потом пытаются все это съесть. И редко кому это удается.

-         Очень интересно. Но ко мне это, вроде бы, не имеет никакого отношения: мой обед мог заказать любой немец или англичанин... И, как вы заметили, мне удалось съесть все, что вы подали. А знаете, почему? Обед мне очень понравился.

           Аксель расплылся.

-          Благодарю. И, тем не менее, я вас распознал.

-          Вам бы в полиции работать, герр Аксель.

-          А я там и работал. Пока не получил наследство. Я не стал класть деньги в банк, я приобрел вот этот домишко, открыл гостиницу и вышел на пенсию. Думаю, я сделал правильно.

           Он принес мне еще одну кружку пива. Я тут же прильнул к ней губами.

-          Не сочтите это пустым любопытством, - герр Аксель сделал строгое лицо, -
но мой долг гражданина...

           Он запнулся. Я повторил:

-          Итак, ваш долг гражданина…

-          Да, мой долг гражданина и бывшего полицейского…

-          Я вас понимаю, - сказал я и улыбнулся. – Моя жена итальянка…

           Он изумился:

-          И вы взяли фамилию итальянки?!..

-          А что тут такого? Ага, понимаю, вы не любите итальянцев.

           Он хитро подмигнул.

-          Напротив, я очень люблю итальянцев, можно сказать, я их просто обожаю, особенно – итальянок. У меня у самого жена итальянка. Но! – он поднял указательный палец. – Я бы не советовал никому брать фамилии жен. Вот я, например. Я заставил жену взять мою фамилию. А заодно и поменять вероисповедание. Хотя, если честно, мне было на это наплевать. Я в Бога, если откровенно, не очень-то...  Но мне необходимо было настоять на своем. С этого, с расстановки правильных акцентов, должна начинаться всякая супружеская жизнь.

          Я оторвался от кружки и внимательно посмотрел на хозяина.

-        Я полностью разделяю ваши суровые, но такие разумные взгляды на брак.

-        Да-да! – воскликнул он. - Если вы этого не сделаете, жена быстренько сядет вам на шею, вы и заметить не успеете. И ваша жизнь превратится в ад. А если вы хотите, чтобы ваша жизнь с женой была полна гармонии и любви, вы должны все время держать ее в узде. Иногда полезно доставать из чулана арапник и...  Это я к тому, что не стоит ограничиваться только демонстрацией... Наши предки в этом отношении могут служить нам примером. Короче, она поняла, что если будет артачиться, то я на ней не женюсь.

-         И вы?..

-         Я поступил как благородный человек... Она ведь была на сносях. Она была готова на все, только бы выскочить замуж.

-          Итак, вы женились…

-          Женился. А что мне оставалось делать? Иначе ее братья со мной бы расправились. Безжалостный народ...

-         Неужели?

-         Да, такие у них, у итальянцев, законы... Они бы меня зарезали. Да и ее заодно...- он хихикнул. – Это же итальянцы, что с них взять: они у нее в роду там все такие: по виду тихони, а чуть что – сразу за тесак.  А теперь мы родственники... – добавил он сокрушенно. – А вы, я смотрю, странствуете без жены? Счастливый человек! - он завистливо вздохнул.

-         Моя жена умерла, - похоронным голосом произнес я.

-         Господи Иисусе! – перепугался он. – Недавно?

           Я покачал головой.

-         Стало быть, давно?   

-         Стало быть, да.    
   
          Он понимающе кивнул.

          А теперь он, наверно, скажет: «Так-так-так, значит, жена ваша померла, а фамилию-то вы оставили. На память, так сказать. К чему бы это?..».

       Но он обманул мои ожидания.      

-      Ваша жена была католичкой? – спросил он после паузы. Я посмотрел на него. Его плутовские глаза были полны участия.    
      
-         Да, - твердо сказал я.

-         Слава Богу, - успокоился он. – Было бы хуже, если бы ваша покойная... – он опять сделал паузу и, не скрывая лицемерия, поджал губы, - если  бы ваша покойная жена была вне вероисповедания. А так, по крайней мере, теперь вы знаете, где она… - он возвел глаза к потолку.

           То, что мой хозяин безбожно врет, было ясно как день. Но врал он творчески, вдохновенно. Это, конечно, касалось и его итальянских родственников, этих мифических братьев с острыми ножами и всего прочего. Я даже думаю, - и его полицейского прошлого. И это в нем привлекало.  Меня начинал забавлять этот разговор.

-         Да, вы теперь точно знаете, где пребывает ее душа, -  повторил он, заглядывая мне в глаза.

-          Не уверен…

-          Но она была, наверно, святой женщиной? Что-то мне подсказывает, что с вами ей пришлось нелегко, и только святая женщина…

           Я с удовольствием кивнул.

-         Вы правы. Разумеется, она там, - я тоже посмотрел на потолок. – Моя жена была, действительно святой женщиной.

-         Это случается… - с сомнением сказал герр Аксель и вздохнул.

-         А вы, простите, католик? – спросил я.

-         Избави Боже! Протестант, разумеется. Но здесь поблизости нет кирхи, и я вынужден посещать службу в католической церкви. Правда, я хожу туда только летом, потому что зимой меня почему-то не тянет к Богу и больше тянет в сон, а летом в церкви прохладно и мухи не залетают...

-          Я смотрю, вы богохульник, герр Аксель.

-          Не без того.

           Он принес кофе и здоровенный кусок шоколадного торта.      

-          Дочка печет, - сообщил он с гордостью, - не хуже, чем в Линце. А вы путешествуете просто так или по делам службы? – вопрос был в гоголевском стиле.

-          Да как вам сказать... Я писатель.

-          Вот как! Вы, наверно, очень умный человек?

            Я с достоинством наклонил голову.

           Я отправил кусочек торта в рот и поднял брови. Торт был необыкновенно вкусный. Я расправился с ним меньше, чем за минуту.

-          Передайте вашей дочери мой искренний восторг и сердечную благодарность. Что там Линц! Если бы за изготовление тортов давала ордена, я бы ходатайствовал перед вашим президентом о награждении фрейлейн Фокс самой высокой государственной наградой.    
         
           Хозяин гостиницы покраснел от удовольствия.

-         Однако, я заболтался, - сказал я, вставая из-за стола. - Спасибо за превосходный обед. Пойду, вздремну, устал с дороги...   
                           
          

                                            *********************

           Если все сущее создано Богом, то в этом должен быть какой-то смысл. Мир абсурден. Мир как был, так и остался хаосом. Только мы называем это иначе.

         Я думаю, что в хаосе и абсурде должен быть некий смысл. Уловить его - задача не из простых. Думаю, что тот, кто сумеет это сделать, станет величайшим из мудрецов или безумцем из безумцев.

         …Я спал не менее двух часов. Кровать была очень широкая, с ровным и мягким матрацем, и я великолепно выспался.  Приняв душ и выпив в баре чашку кофе, я отправился на прогулку.

         Я сделал круг по площади. Миновал несколько открытых ресторанчиков. Почти все столики были заняты. За ними сидели некие праздные люди и с удовольствием утоляли жажду вином.

         Я зашел в церковь. Хотя было около восьми вечера, церковь была открыта. Внутри не было ни души.

        Стараясь ступать бесшумно, я  прошел по мраморному полу к алтарю и осенил себя крестным знамением. По-православному. Надеюсь, Господь на меня не в обиде.
Ему ведь все равно, на каком языке и в каком храме, католическом, православном или мусульманском, к нему обращаются с просьбами.

         Не переставая креститься, я осторожно опустился на колени. Я видел себя со стороны. Вспомнился «Блудный сын» Рембрандта. Моя голова была покрыта коростой, израненные ноги загрубели и опухли. Я замер у ног отца, благодарно прижавшись к его коленям.

          Слезы полились из моих глаз...   

           Я крестился и сквозь слезы жарко просил Господа вернуть мне отца. Мне казалось, он страдает и ждет от меня помощи...

         ...Я не искал отца, Вернее, искал, но делал это неубедительно. Потому что знал – отца не найти. Тем не менее, я обратился в районное отделение милиции.

-      Базилевский? А вы ему кто? Сын? Тогда пишите заявление, - в последнее время участились случаи пропажи евреев. Вы знали об этом?

-       О чем, о пропажах евреев? Но мой отец не еврей.

-       Все так говорят, - майор тяжело вздохнул. – Да вы не обижайтесь. У меня у самого жена наполовину еврейка.

-       Я не обижаюсь: просто он не еврей.

        Майор опять вздохнул.

-       Информация строго конфиденциальная, - сказал майор вполголоса и потыкал пальцем в бумаги. Мне показалось, что майор был под мухой. – Массово исчезают евреи... Как вы думаете, почему?

-       Знать бы... Может, уезжают...

-       Возможно, хотя времена теперь не те, - пробормотал майор и странно посмотрел на меня. Потом протянул чистый лист бумаги. – Пишите... Я такой-то, словом, заполните всё и верните мне...   

         Через месяц я получил извещение, что отца пока не нашли. Но поиски продолжаются, и об их результатах меня будут регулярно информировать в письменной форме. Я получил разновременно три уведомления самого пессимистичного содержания. Я понял, что надежд найти отца у меня нет.

        «Господи, - шептал я, стоя на коленях, - что я делаю здесь, в чужой стране, за тысячи километров от родного дома?

        Родного дома?! Да ведь я бездомный... Ну, хорошо, не от дома: от родных березок.

         Господи, если Ты есть, а я знаю, что Ты есть, спасибо Тебе, что Ты
дал мне жизнь, пусть даже такую непутевую... О, нет! Я не ропщу на свою жизнь, во всем виноват только я один. И было бы куда хуже, если бы я не родился! Спасибо Тебе и прости меня! Я много грешил, и главный мой грех...»

        Я вытер слезы и задумался. Какой же мой главный грех? И есть ли он у меня? Ну вот, ляпнул, не подумав... И в добротную, грамотно выстроенную молитву всадил опрометчивый посыл.

       Я долгое время верил, что жизнь – это цепь приключений.

А оказалось, жизнь – одно сплошное испытание. Когда я впервые понял это, то страшно удивился. Ведь лет до двадцати я был уверен в своей несомненной везучести.

Мне везло во всем: в карты, в спорах, в играх... Не было случая, чтобы я не успел на последнюю электричку.

Я выигрывал все соревнования, в которых участвовал.

На экзаменах я вытягивал тот единственный билет, который знал назубок.

Однажды зимой я споткнулся, на миг замешкался, пропустив вперед себя пешехода с кожаным портфелем, и несчастного убила громадная сосулька, предназначавшаяся вроде бы мне...

         Потом в один день все поменялось, и разовое удивление от неожиданной неудачи сменилось печальной уверенностью, что время тотального везения бесследно кануло в прошлое, и отныне мне будет везти не чаще, чем везет среднестатистическому обывателю.

С этим было трудно примириться. Но я примирился. Но где-то у глубине души продолжал надеяться, что времена везения еще вернутся.

          И вот мне повезло и повезло неслыханно: я нашел чемоданы с деньгами. Но – повезло ли? Мне сорок лет, а я еще ничего не успел сделать. И деньги никак не помогли мне избавиться от неудовлетворенности самим собой.   

         Я только попусту тратил время и увлеченно скорбел об этом. Я и еще Карл. Мы с ним только этим и занимались. Мы пара пустоцветов, родившихся не по воле Всевышнего, а по воле случая. Может, мой главный грех в том, что я родился?

       Мудрец сказал, что жизнь дается для того, чтобы человек каждодневно доказывал правомерность своего появления на свет. Звучит излишне нравоучительно и скучно.

И мне так жить не хочется. До того, в чем состоит смысл жизни, мне все равно не докопаться. Так коли уж я родился и пока еще жив, мне надо успеть на этом свете что-то совершить, хотя бы наделать как можно больше ошибок.




                                       ***************

                                              

          ...Первую я совершил уже на следующее утро, решив остаться в маленьком городке без названия еще на несколько дней. Я же сказал накануне герру Акселю, что он удостоился чести принимать у себя писателя.  Не стоило отступать и разочаровывать милого хозяина с собачьей фамилией. Каково жить под такой фамилией его итальянской жене? Интересно, а какую она носила до замужества?   

          Итак, поддержим герра Фокса в его заблуждении относительно моего ума и моего писательства. Не будем его разочаровывать.  Я попросил принести в номер писчую бумагу и ручку.

          Надо было хотя бы приступить к первой главе. А в идеале – в течение недели и закончить ее.

           Раздался стук в дверь, и в комнату вошла девушка.

           Я посмотрел ей глаза. Это была моя вторая ошибка. Третью мы совершим вместе, двумя днями позже.

           А пока я лишь посмотрел ей в глаза. Это «лишь» надо убрать. Потому что я утонул... И понял, что если и выплыву, то это буду уже не я, а кто-то другой...

                

                                                    ******************

          Все полетело к черту. В дыру между пространством и временем провалился  герр Фокс с его итальянской женой, которую я так ни разу и не сподобился увидеть.

Туда же низвергся городок с церковью и моей лживой молитвой. И я сам с моими вялыми амбициями и мировыми скорбями провалился в бездонную расщелину, называемую любовью, страстью, смертельной немочью и полоумием.

    …И спустя несколько месяцев я очутился на привокзальной площади Чинквеченто в центре Рима. Без документов, без плаща, хотя по ночам было уже прохладно, без часов, отданных мною накануне за бутылку кока-колы и гамбургер, и самое главное – без желания жить.

Если во мне еще что-то и оставалось, так это туполобое стремление во что бы то ни стало вернуться в Москву.   
         
         Дочь герра Фокса, Мишель, оказалась маленькой дрянью, сорившей моими деньгами с такой умопомрачительной лихостью, что очень скоро от моего миллиона осталось лишь волнующее воспоминание.

         То, что Мишель дрянь, мне было ясно почти с самого начала. Но я заболел любовью, и излечить меня могла только пуля, петля или время.


                                                          *********

       ...Описывать свою возлюбленную я не берусь. Таких женщин прежде я не встречал. Много позже я перечел  Набокова. Но не «Лолиту», а «Дар». И многое прояснилось.

           Мишель была одушевленной копией моих представлений о любви, если рассматривать любовь как болезнь...

Ее душа, если она у нее была, принимала те метафизические формы, какие я хотел в ней видеть. Мишель сходу  угадывала любое мое желание. Это было какое-то злобное волшебство, волхвование с привкусом садистского безразличия, которое  мой замутненный глаз все же подмечал…

                                                       ********

      …Сначала мы развлекались в Париже, Брюсселе, Амстердаме, Барселоне, Венеции…

         Когда ей осточертела Европа, она потащила меня в Лас-Вегас.

         Там остатков моего миллиона хватило ровно на неделю.

         Мишель бросила меня и исчезла с каким-то худосочным юнцом, который в отличие от меня казино не посещал. Зато у него был лимузин с ливрейным шофером.

         Повторяю, все произошло настолько стремительно, что я даже не успел отругать себя за идиотизм.
   
         Но, видно, Господь хранит идиотов. Спас Он и меня. Похоже, Господь иногда помогает тем, кто много и подолгу молит его о помощи. А я так страстно молился, что у меня болели скулы.

         И Господь услышал меня. Он послал ко мне ангела. Ангел, пока пронизывал мировое пространство и, преодолевая гравитацию, спускался с облаков, преобразился и явился ко мне в обличье Аделаиды.

          Сначала я увидел слугу ангела, ловкого юношу с тонкими усиками. Он с демонстративным усердием толкал перед собой тележку, на которой были аккуратно сложены знакомые красные чемоданы с уголками, сиявшими в лучах утреннего солнца так, словно они были сделаны не из латуни, а из чистого золота.

          Потом я увидел Аделаиду, рядом с которой вышагивал гигант в белом колониальном костюме. На голове гиганта помещалась соломенная шляпа с ярко-красным пером. Это был Петрунис. У меня мелькнула шальная мысль.  А что если Славик убил Карла и Беттину и присвоил себе замечательную шляпу? А потом, войдя в раж, убил Сильвио, чтобы заодно уж завладеть и Аделаидой?

           Я сидел на скамейке и не двигался. Я вдруг почувствовал стыд…
Я был грязен, не брит, не чесан, словом, ничем не отличался от нищего. Каковым, в общем-то, и являлся.

           Сонные глазки Аделаида встретились с моими глазами. Полные губы скривила улыбка.

-          Я так и знала… - она не закончила фразы, подошла и положила мне руку на плечо.



                                          (Фрагмент романа «Восходящие потоки»)

.

Рейтинг: 0 226 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!