ГлавнаяВся прозаМалые формыНовеллы → Линцский торт

Линцский торт

15 февраля 2012 - Вионор Меретуков

...Возможно, загадка смерти решается просто. Но пока до правильного вразумительного ответа никто не додумался.

               Я стоял в махровом халате у раскрытого окна и благосклонно озирал обширную площадь Республики, которая с утра выглядела так, словно ее вымыли дамским шампунем и расчесали деревянным гребнем. Площадь благоухала свежестью. Так пахнут пожилые ухоженные женщины.   

           Гостиницы привлекательны тем, что там часто в голову приходят дельные мысли. Итак, сейчас меня интересовала мысль о загадке смерти и всего того, что произойдет с моей душой после завершающего сокращения моей бесценной сердечной мышцы. Мысль, скажу прямо, не совсем веселая.

              Я совершенно уверен, что бессмертие существует. Но оно имеет такие формы, которые меня не устраивают. Отлетев, душа попадает в некое безразмерное вместилище, где хранится общая душа человечества.

         Душа почившего индивидуума вливается в громадную общечеловеческую душу, где она обезличивается, как бы растворяясь в густом растворе, замешанном задолго до того, как туда попали грешные души авторов Библии.

              По мере надобности Господь разливательной ложкой черпает из этого котла порцию наваристой душевной субстанции и наполняет ею корпус очередного новорожденного младенца.

            Попадет туда, в эту метафизическую ложку, частица твоего бессмертного «я» или не попадет, никакой роли не играет. Все равно это уже будешь не «ты», а некий новый человеческий продукт, который проживет свою жизнь от звонка до звонка, и это будет его жизнь и ничья другая. Вот тебе и вся идея бессмертия...

                Интересно, до чего бы я додумался, если бы вчера допил остатки виски?..

                Пора было сниматься с уже насиженного места и перебираться куда-нибудь подальше, туда, где нет толп туристов, где не горланят песни по ночам и где властвуют покой, воля и надмирные законы, которые помогут мне думать о не написанной еще строке, как о части моего «я». Надо было думать о книге, требовательном читателе и своей совести. Средь фальшивых звуков не родится чистая нота.

                 Отец последует за мной, куда бы меня ни занес случай. В этом я был уверен.
Даже если привидевшийся мне образ лишь порожденный моим расшатанным воображением символ, он сидит во мне, как застрявшая в горле кость, и он умрет тогда, когда перестанет биться мое сердце.

                В середине дня я освободил номер и на арендованном «Пежо» выехал из города. Я ехал наобум. Но мною руководила твердая уверенность, что я все делаю правильно.

                 Язык дорожных рекламных щитов говорил, что я опять в Австрии. Или – в Германии. Или где-то в пограничной области. Мне было наплевать, где я нахожусь.

                 Около трех пополудни я свернул с трассы и, проехав несколько километров по местному шоссе, въехал в маленький городок, названия которого потом так никогда и не мог вспомнить.

                  На центральной и единственной площади располагались три гостиницы. Я выбрал ту, которая на моем пути оказалась третьей, и уже через полчаса сидел в ресторане и за две щеки уплетал деревенский обед, состоявший из куска запеченной баранины с острой приправой и горы жареной картошки. Всю эту красоту я запил литровой кружкой отменного пива.

                  Я так наелся, что мне стало трудно дышать.

                  Обслуживал меня сам хозяин. Звали его Аксель Фокс. Герр Аксель сказал, что я буду жить в лучшем номере гостиницы, окна которого выходят на площадь.

               Я не удержался и заметил, что предпочел бы, чтобы окна выходили во внутренний дворик. Тогда он сказал, что окна всех номеров выходят на площадь.

               Я не нашелся, что ответить, и в замешательстве пожал плечами. Аксель засмеялся.

-        Вы русский? – спросил он.

         Я на секунду задумался. У меня по-прежнему был паспорт на имя Паоло Солари, и паспорт этот герр Аксель мне еще не вернул.

-        Пожалуй, русский.

          Аксель удовлетворенно крякнул.

-        Я русских определяю безошибочно, - сказал он.   

-         Как вам это удается?

-         Это не сложно. Русские обычно прикрывают свою неуверенность развязностью. Простите...

-         И это все?

-         Они заказывают слишком много блюд. Потом пытаются все это съесть. И редко кому это удается.

-         Очень интересно. Но ко мне это, вроде бы, не имеет никакого отношения: мой обед мог заказать любой немец или англичанин... И, как вы заметили, мне удалось съесть все, что вы подали. А знаете, почему? Обед мне очень понравился.

           Аксель расплылся.

-          Благодарю. И, тем не менее, я вас распознал.

-          Вам бы в полиции работать, герр Аксель.

-          А я там и работал. Пока не получил наследство. Я не стал класть деньги в банк, я приобрел вот этот домишко, открыл гостиницу и вышел на пенсию. Думаю, я сделал правильно.

           Он принес мне еще одну кружку пива. Я тут же прильнул к ней губами.

-          Не сочтите это пустым любопытством, - герр Аксель сделал строгое лицо, -
но мой долг гражданина...

           Он запнулся. Я повторил:

-          Итак, ваш долг гражданина…

-          Да, мой долг гражданина и бывшего полицейского…

-          Я вас понимаю, - сказал я и улыбнулся. – Моя жена итальянка…

           Он изумился:

-          И вы взяли фамилию итальянки?!..

-          А что тут такого? Ага, понимаю, вы не любите итальянцев.

           Он хитро подмигнул.

-          Напротив, я очень люблю итальянцев, можно сказать, я их просто обожаю, особенно – итальянок. У меня у самого жена итальянка. Но! – он поднял указательный палец. – Я бы не советовал никому брать фамилии жен. Вот я, например. Я заставил жену взять мою фамилию. А заодно и поменять вероисповедание. Хотя, если честно, мне было на это наплевать. Я в Бога, если откровенно, не очень-то...  Но мне необходимо было настоять на своем. С этого, с расстановки правильных акцентов, должна начинаться всякая супружеская жизнь.

          Я оторвался от кружки и внимательно посмотрел на хозяина.

-        Я полностью разделяю ваши суровые, но такие разумные взгляды на брак.

-        Да-да! – воскликнул он. - Если вы этого не сделаете, жена быстренько сядет вам на шею, вы и заметить не успеете. И ваша жизнь превратится в ад. А если вы хотите, чтобы ваша жизнь с женой была полна гармонии и любви, вы должны все время держать ее в узде. Иногда полезно доставать из чулана арапник и...  Это я к тому, что не стоит ограничиваться только демонстрацией... Наши предки в этом отношении могут служить нам примером. Короче, она поняла, что если будет артачиться, то я на ней не женюсь.

-         И вы?..

-         Я поступил как благородный человек... Она ведь была на сносях. Она была готова на все, только бы выскочить замуж.

-          Итак, вы женились…

-          Женился. А что мне оставалось делать? Иначе ее братья со мной бы расправились. Безжалостный народ...

-         Неужели?

-         Да, такие у них, у итальянцев, законы... Они бы меня зарезали. Да и ее заодно...- он хихикнул. – Это же итальянцы, что с них взять: они у нее в роду там все такие: по виду тихони, а чуть что – сразу за тесак.  А теперь мы родственники... – добавил он сокрушенно. – А вы, я смотрю, странствуете без жены? Счастливый человек! - он завистливо вздохнул.

-         Моя жена умерла, - похоронным голосом произнес я.

-         Господи Иисусе! – перепугался он. – Недавно?

           Я покачал головой.

-         Стало быть, давно?   

-         Стало быть, да.    
   
          Он понимающе кивнул.

          А теперь он, наверно, скажет: «Так-так-так, значит, жена ваша померла, а фамилию-то вы оставили. На память, так сказать. К чему бы это?..».

       Но он обманул мои ожидания.      

-      Ваша жена была католичкой? – спросил он после паузы. Я посмотрел на него. Его плутовские глаза были полны участия.    
      
-         Да, - твердо сказал я.

-         Слава Богу, - успокоился он. – Было бы хуже, если бы ваша покойная... – он опять сделал паузу и, не скрывая лицемерия, поджал губы, - если  бы ваша покойная жена была вне вероисповедания. А так, по крайней мере, теперь вы знаете, где она… - он возвел глаза к потолку.

           То, что мой хозяин безбожно врет, было ясно как день. Но врал он творчески, вдохновенно. Это, конечно, касалось и его итальянских родственников, этих мифических братьев с острыми ножами и всего прочего. Я даже думаю, - и его полицейского прошлого. И это в нем привлекало.  Меня начинал забавлять этот разговор.

-         Да, вы теперь точно знаете, где пребывает ее душа, -  повторил он, заглядывая мне в глаза.

-          Не уверен…

-          Но она была, наверно, святой женщиной? Что-то мне подсказывает, что с вами ей пришлось нелегко, и только святая женщина…

           Я с удовольствием кивнул.

-         Вы правы. Разумеется, она там, - я тоже посмотрел на потолок. – Моя жена была, действительно святой женщиной.

-         Это случается… - с сомнением сказал герр Аксель и вздохнул.

-         А вы, простите, католик? – спросил я.

-         Избави Боже! Протестант, разумеется. Но здесь поблизости нет кирхи, и я вынужден посещать службу в католической церкви. Правда, я хожу туда только летом, потому что зимой меня почему-то не тянет к Богу и больше тянет в сон, а летом в церкви прохладно и мухи не залетают...

-          Я смотрю, вы богохульник, герр Аксель.

-          Не без того.

           Он принес кофе и здоровенный кусок шоколадного торта.      

-          Дочка печет, - сообщил он с гордостью, - не хуже, чем в Линце. А вы путешествуете просто так или по делам службы? – вопрос был в гоголевском стиле.

-          Да как вам сказать... Я писатель.

-          Вот как! Вы, наверно, очень умный человек?

            Я с достоинством наклонил голову.

           Я отправил кусочек торта в рот и поднял брови. Торт был необыкновенно вкусный. Я расправился с ним меньше, чем за минуту.

-          Передайте вашей дочери мой искренний восторг и сердечную благодарность. Что там Линц! Если бы за изготовление тортов давала ордена, я бы ходатайствовал перед вашим президентом о награждении фрейлейн Фокс самой высокой государственной наградой.    
         
           Хозяин гостиницы покраснел от удовольствия.

-         Однако, я заболтался, - сказал я, вставая из-за стола. - Спасибо за превосходный обед. Пойду, вздремну, устал с дороги...   
                           
          

                                            *********************

           Если все сущее создано Богом, то в этом должен быть какой-то смысл. Мир абсурден. Мир как был, так и остался хаосом. Только мы называем это иначе.

         Я думаю, что в хаосе и абсурде должен быть некий смысл. Уловить его - задача не из простых. Думаю, что тот, кто сумеет это сделать, станет величайшим из мудрецов или безумцем из безумцев.

         …Я спал не менее двух часов. Кровать была очень широкая, с ровным и мягким матрацем, и я великолепно выспался.  Приняв душ и выпив в баре чашку кофе, я отправился на прогулку.

         Я сделал круг по площади. Миновал несколько открытых ресторанчиков. Почти все столики были заняты. За ними сидели некие праздные люди и с удовольствием утоляли жажду вином.

         Я зашел в церковь. Хотя было около восьми вечера, церковь была открыта. Внутри не было ни души.

        Стараясь ступать бесшумно, я  прошел по мраморному полу к алтарю и осенил себя крестным знамением. По-православному. Надеюсь, Господь на меня не в обиде.
Ему ведь все равно, на каком языке и в каком храме, католическом, православном или мусульманском, к нему обращаются с просьбами.

         Не переставая креститься, я осторожно опустился на колени. Я видел себя со стороны. Вспомнился «Блудный сын» Рембрандта. Моя голова была покрыта коростой, израненные ноги загрубели и опухли. Я замер у ног отца, благодарно прижавшись к его коленям.

          Слезы полились из моих глаз...   

           Я крестился и сквозь слезы жарко просил Господа вернуть мне отца. Мне казалось, он страдает и ждет от меня помощи...

         ...Я не искал отца, Вернее, искал, но делал это неубедительно. Потому что знал – отца не найти. Тем не менее, я обратился в районное отделение милиции.

-      Базилевский? А вы ему кто? Сын? Тогда пишите заявление, - в последнее время участились случаи пропажи евреев. Вы знали об этом?

-       О чем, о пропажах евреев? Но мой отец не еврей.

-       Все так говорят, - майор тяжело вздохнул. – Да вы не обижайтесь. У меня у самого жена наполовину еврейка.

-       Я не обижаюсь: просто он не еврей.

        Майор опять вздохнул.

-       Информация строго конфиденциальная, - сказал майор вполголоса и потыкал пальцем в бумаги. Мне показалось, что майор был под мухой. – Массово исчезают евреи... Как вы думаете, почему?

-       Знать бы... Может, уезжают...

-       Возможно, хотя времена теперь не те, - пробормотал майор и странно посмотрел на меня. Потом протянул чистый лист бумаги. – Пишите... Я такой-то, словом, заполните всё и верните мне...   

         Через месяц я получил извещение, что отца пока не нашли. Но поиски продолжаются, и об их результатах меня будут регулярно информировать в письменной форме. Я получил разновременно три уведомления самого пессимистичного содержания. Я понял, что надежд найти отца у меня нет.

        «Господи, - шептал я, стоя на коленях, - что я делаю здесь, в чужой стране, за тысячи километров от родного дома?

        Родного дома?! Да ведь я бездомный... Ну, хорошо, не от дома: от родных березок.

         Господи, если Ты есть, а я знаю, что Ты есть, спасибо Тебе, что Ты
дал мне жизнь, пусть даже такую непутевую... О, нет! Я не ропщу на свою жизнь, во всем виноват только я один. И было бы куда хуже, если бы я не родился! Спасибо Тебе и прости меня! Я много грешил, и главный мой грех...»

        Я вытер слезы и задумался. Какой же мой главный грех? И есть ли он у меня? Ну вот, ляпнул, не подумав... И в добротную, грамотно выстроенную молитву всадил опрометчивый посыл.

       Я долгое время верил, что жизнь – это цепь приключений.

А оказалось, жизнь – одно сплошное испытание. Когда я впервые понял это, то страшно удивился. Ведь лет до двадцати я был уверен в своей несомненной везучести.

Мне везло во всем: в карты, в спорах, в играх... Не было случая, чтобы я не успел на последнюю электричку.

Я выигрывал все соревнования, в которых участвовал.

На экзаменах я вытягивал тот единственный билет, который знал назубок.

Однажды зимой я споткнулся, на миг замешкался, пропустив вперед себя пешехода с кожаным портфелем, и несчастного убила громадная сосулька, предназначавшаяся вроде бы мне...

         Потом в один день все поменялось, и разовое удивление от неожиданной неудачи сменилось печальной уверенностью, что время тотального везения бесследно кануло в прошлое, и отныне мне будет везти не чаще, чем везет среднестатистическому обывателю.

С этим было трудно примириться. Но я примирился. Но где-то у глубине души продолжал надеяться, что времена везения еще вернутся.

          И вот мне повезло и повезло неслыханно: я нашел чемоданы с деньгами. Но – повезло ли? Мне сорок лет, а я еще ничего не успел сделать. И деньги никак не помогли мне избавиться от неудовлетворенности самим собой.   

         Я только попусту тратил время и увлеченно скорбел об этом. Я и еще Карл. Мы с ним только этим и занимались. Мы пара пустоцветов, родившихся не по воле Всевышнего, а по воле случая. Может, мой главный грех в том, что я родился?

       Мудрец сказал, что жизнь дается для того, чтобы человек каждодневно доказывал правомерность своего появления на свет. Звучит излишне нравоучительно и скучно.

И мне так жить не хочется. До того, в чем состоит смысл жизни, мне все равно не докопаться. Так коли уж я родился и пока еще жив, мне надо успеть на этом свете что-то совершить, хотя бы наделать как можно больше ошибок.




                                       ***************

                                              

          ...Первую я совершил уже на следующее утро, решив остаться в маленьком городке без названия еще на несколько дней. Я же сказал накануне герру Акселю, что он удостоился чести принимать у себя писателя.  Не стоило отступать и разочаровывать милого хозяина с собачьей фамилией. Каково жить под такой фамилией его итальянской жене? Интересно, а какую она носила до замужества?   

          Итак, поддержим герра Фокса в его заблуждении относительно моего ума и моего писательства. Не будем его разочаровывать.  Я попросил принести в номер писчую бумагу и ручку.

          Надо было хотя бы приступить к первой главе. А в идеале – в течение недели и закончить ее.

           Раздался стук в дверь, и в комнату вошла девушка.

           Я посмотрел ей глаза. Это была моя вторая ошибка. Третью мы совершим вместе, двумя днями позже.

           А пока я лишь посмотрел ей в глаза. Это «лишь» надо убрать. Потому что я утонул... И понял, что если и выплыву, то это буду уже не я, а кто-то другой...

                

                                                    ******************

          Все полетело к черту. В дыру между пространством и временем провалился  герр Фокс с его итальянской женой, которую я так ни разу и не сподобился увидеть.

Туда же низвергся городок с церковью и моей лживой молитвой. И я сам с моими вялыми амбициями и мировыми скорбями провалился в бездонную расщелину, называемую любовью, страстью, смертельной немочью и полоумием.

    …И спустя несколько месяцев я очутился на привокзальной площади Чинквеченто в центре Рима. Без документов, без плаща, хотя по ночам было уже прохладно, без часов, отданных мною накануне за бутылку кока-колы и гамбургер, и самое главное – без желания жить.

Если во мне еще что-то и оставалось, так это туполобое стремление во что бы то ни стало вернуться в Москву.   
         
         Дочь герра Фокса, Мишель, оказалась маленькой дрянью, сорившей моими деньгами с такой умопомрачительной лихостью, что очень скоро от моего миллиона осталось лишь волнующее воспоминание.

         То, что Мишель дрянь, мне было ясно почти с самого начала. Но я заболел любовью, и излечить меня могла только пуля, петля или время.


                                                          *********

       ...Описывать свою возлюбленную я не берусь. Таких женщин прежде я не встречал. Много позже я перечел  Набокова. Но не «Лолиту», а «Дар». И многое прояснилось.

           Мишель была одушевленной копией моих представлений о любви, если рассматривать любовь как болезнь...

Ее душа, если она у нее была, принимала те метафизические формы, какие я хотел в ней видеть. Мишель сходу  угадывала любое мое желание. Это было какое-то злобное волшебство, волхвование с привкусом садистского безразличия, которое  мой замутненный глаз все же подмечал…

                                                       ********

      …Сначала мы развлекались в Париже, Брюсселе, Амстердаме, Барселоне, Венеции…

         Когда ей осточертела Европа, она потащила меня в Лас-Вегас.

         Там остатков моего миллиона хватило ровно на неделю.

         Мишель бросила меня и исчезла с каким-то худосочным юнцом, который в отличие от меня казино не посещал. Зато у него был лимузин с ливрейным шофером.

         Повторяю, все произошло настолько стремительно, что я даже не успел отругать себя за идиотизм.
   
         Но, видно, Господь хранит идиотов. Спас Он и меня. Похоже, Господь иногда помогает тем, кто много и подолгу молит его о помощи. А я так страстно молился, что у меня болели скулы.

         И Господь услышал меня. Он послал ко мне ангела. Ангел, пока пронизывал мировое пространство и, преодолевая гравитацию, спускался с облаков, преобразился и явился ко мне в обличье Аделаиды.

          Сначала я увидел слугу ангела, ловкого юношу с тонкими усиками. Он с демонстративным усердием толкал перед собой тележку, на которой были аккуратно сложены знакомые красные чемоданы с уголками, сиявшими в лучах утреннего солнца так, словно они были сделаны не из латуни, а из чистого золота.

          Потом я увидел Аделаиду, рядом с которой вышагивал гигант в белом колониальном костюме. На голове гиганта помещалась соломенная шляпа с ярко-красным пером. Это был Петрунис. У меня мелькнула шальная мысль.  А что если Славик убил Карла и Беттину и присвоил себе замечательную шляпу? А потом, войдя в раж, убил Сильвио, чтобы заодно уж завладеть и Аделаидой?

           Я сидел на скамейке и не двигался. Я вдруг почувствовал стыд…
Я был грязен, не брит, не чесан, словом, ничем не отличался от нищего. Каковым, в общем-то, и являлся.

           Сонные глазки Аделаида встретились с моими глазами. Полные губы скривила улыбка.

-          Я так и знала… - она не закончила фразы, подошла и положила мне руку на плечо.



                                          (Фрагмент романа «Восходящие потоки»)

.

© Copyright: Вионор Меретуков, 2012

Регистрационный номер №0026746

от 15 февраля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0026746 выдан для произведения:

...Возможно, загадка смерти решается просто. Но пока до правильного вразумительного ответа никто не додумался.

               Я стоял в махровом халате у раскрытого окна и благосклонно озирал обширную площадь Республики, которая с утра выглядела так, словно ее вымыли дамским шампунем и расчесали деревянным гребнем. Площадь благоухала свежестью. Так пахнут пожилые ухоженные женщины.   

           Гостиницы привлекательны тем, что там часто в голову приходят дельные мысли. Итак, сейчас меня интересовала мысль о загадке смерти и всего того, что произойдет с моей душой после завершающего сокращения моей бесценной сердечной мышцы. Мысль, скажу прямо, не совсем веселая.

              Я совершенно уверен, что бессмертие существует. Но оно имеет такие формы, которые меня не устраивают. Отлетев, душа попадает в некое безразмерное вместилище, где хранится общая душа человечества.

         Душа почившего индивидуума вливается в громадную общечеловеческую душу, где она обезличивается, как бы растворяясь в густом растворе, замешанном задолго до того, как туда попали грешные души авторов Библии.

              По мере надобности Господь разливательной ложкой черпает из этого котла порцию наваристой душевной субстанции и наполняет ею корпус очередного новорожденного младенца.

            Попадет туда, в эту метафизическую ложку, частица твоего бессмертного «я» или не попадет, никакой роли не играет. Все равно это уже будешь не «ты», а некий новый человеческий продукт, который проживет свою жизнь от звонка до звонка, и это будет его жизнь и ничья другая. Вот тебе и вся идея бессмертия...

                Интересно, до чего бы я додумался, если бы вчера допил остатки виски?..

                Пора было сниматься с уже насиженного места и перебираться куда-нибудь подальше, туда, где нет толп туристов, где не горланят песни по ночам и где властвуют покой, воля и надмирные законы, которые помогут мне думать о не написанной еще строке, как о части моего «я». Надо было думать о книге, требовательном читателе и своей совести. Средь фальшивых звуков не родится чистая нота.

                 Отец последует за мной, куда бы меня ни занес случай. В этом я был уверен.
Даже если привидевшийся мне образ лишь порожденный моим расшатанным воображением символ, он сидит во мне, как застрявшая в горле кость, и он умрет тогда, когда перестанет биться мое сердце.

                В середине дня я освободил номер и на арендованном «Пежо» выехал из города. Я ехал наобум. Но мною руководила твердая уверенность, что я все делаю правильно.

                 Язык дорожных рекламных щитов говорил, что я опять в Австрии. Или – в Германии. Или где-то в пограничной области. Мне было наплевать, где я нахожусь.

                 Около трех пополудни я свернул с трассы и, проехав несколько километров по местному шоссе, въехал в маленький городок, названия которого потом так никогда и не мог вспомнить.

                  На центральной и единственной площади располагались три гостиницы. Я выбрал ту, которая на моем пути оказалась третьей, и уже через полчаса сидел в ресторане и за две щеки уплетал деревенский обед, состоявший из куска запеченной баранины с острой приправой и горы жареной картошки. Всю эту красоту я запил литровой кружкой отменного пива.

                  Я так наелся, что мне стало трудно дышать.

                  Обслуживал меня сам хозяин. Звали его Аксель Фокс. Герр Аксель сказал, что я буду жить в лучшем номере гостиницы, окна которого выходят на площадь.

               Я не удержался и заметил, что предпочел бы, чтобы окна выходили во внутренний дворик. Тогда он сказал, что окна всех номеров выходят на площадь.

               Я не нашелся, что ответить, и в замешательстве пожал плечами. Аксель засмеялся.

-        Вы русский? – спросил он.

         Я на секунду задумался. У меня по-прежнему был паспорт на имя Паоло Солари, и паспорт этот герр Аксель мне еще не вернул.

-        Пожалуй, русский.

          Аксель удовлетворенно крякнул.

-        Я русских определяю безошибочно, - сказал он.   

-         Как вам это удается?

-         Это не сложно. Русские обычно прикрывают свою неуверенность развязностью. Простите...

-         И это все?

-         Они заказывают слишком много блюд. Потом пытаются все это съесть. И редко кому это удается.

-         Очень интересно. Но ко мне это, вроде бы, не имеет никакого отношения: мой обед мог заказать любой немец или англичанин... И, как вы заметили, мне удалось съесть все, что вы подали. А знаете, почему? Обед мне очень понравился.

           Аксель расплылся.

-          Благодарю. И, тем не менее, я вас распознал.

-          Вам бы в полиции работать, герр Аксель.

-          А я там и работал. Пока не получил наследство. Я не стал класть деньги в банк, я приобрел вот этот домишко, открыл гостиницу и вышел на пенсию. Думаю, я сделал правильно.

           Он принес мне еще одну кружку пива. Я тут же прильнул к ней губами.

-          Не сочтите это пустым любопытством, - герр Аксель сделал строгое лицо, -
но мой долг гражданина...

           Он запнулся. Я повторил:

-          Итак, ваш долг гражданина…

-          Да, мой долг гражданина и бывшего полицейского…

-          Я вас понимаю, - сказал я и улыбнулся. – Моя жена итальянка…

           Он изумился:

-          И вы взяли фамилию итальянки?!..

-          А что тут такого? Ага, понимаю, вы не любите итальянцев.

           Он хитро подмигнул.

-          Напротив, я очень люблю итальянцев, можно сказать, я их просто обожаю, особенно – итальянок. У меня у самого жена итальянка. Но! – он поднял указательный палец. – Я бы не советовал никому брать фамилии жен. Вот я, например. Я заставил жену взять мою фамилию. А заодно и поменять вероисповедание. Хотя, если честно, мне было на это наплевать. Я в Бога, если откровенно, не очень-то...  Но мне необходимо было настоять на своем. С этого, с расстановки правильных акцентов, должна начинаться всякая супружеская жизнь.

          Я оторвался от кружки и внимательно посмотрел на хозяина.

-        Я полностью разделяю ваши суровые, но такие разумные взгляды на брак.

-        Да-да! – воскликнул он. - Если вы этого не сделаете, жена быстренько сядет вам на шею, вы и заметить не успеете. И ваша жизнь превратится в ад. А если вы хотите, чтобы ваша жизнь с женой была полна гармонии и любви, вы должны все время держать ее в узде. Иногда полезно доставать из чулана арапник и...  Это я к тому, что не стоит ограничиваться только демонстрацией... Наши предки в этом отношении могут служить нам примером. Короче, она поняла, что если будет артачиться, то я на ней не женюсь.

-         И вы?..

-         Я поступил как благородный человек... Она ведь была на сносях. Она была готова на все, только бы выскочить замуж.

-          Итак, вы женились…

-          Женился. А что мне оставалось делать? Иначе ее братья со мной бы расправились. Безжалостный народ...

-         Неужели?

-         Да, такие у них, у итальянцев, законы... Они бы меня зарезали. Да и ее заодно...- он хихикнул. – Это же итальянцы, что с них взять: они у нее в роду там все такие: по виду тихони, а чуть что – сразу за тесак.  А теперь мы родственники... – добавил он сокрушенно. – А вы, я смотрю, странствуете без жены? Счастливый человек! - он завистливо вздохнул.

-         Моя жена умерла, - похоронным голосом произнес я.

-         Господи Иисусе! – перепугался он. – Недавно?

           Я покачал головой.

-         Стало быть, давно?   

-         Стало быть, да.    
   
          Он понимающе кивнул.

          А теперь он, наверно, скажет: «Так-так-так, значит, жена ваша померла, а фамилию-то вы оставили. На память, так сказать. К чему бы это?..».

       Но он обманул мои ожидания.      

-      Ваша жена была католичкой? – спросил он после паузы. Я посмотрел на него. Его плутовские глаза были полны участия.    
      
-         Да, - твердо сказал я.

-         Слава Богу, - успокоился он. – Было бы хуже, если бы ваша покойная... – он опять сделал паузу и, не скрывая лицемерия, поджал губы, - если  бы ваша покойная жена была вне вероисповедания. А так, по крайней мере, теперь вы знаете, где она… - он возвел глаза к потолку.

           То, что мой хозяин безбожно врет, было ясно как день. Но врал он творчески, вдохновенно. Это, конечно, касалось и его итальянских родственников, этих мифических братьев с острыми ножами и всего прочего. Я даже думаю, - и его полицейского прошлого. И это в нем привлекало.  Меня начинал забавлять этот разговор.

-         Да, вы теперь точно знаете, где пребывает ее душа, -  повторил он, заглядывая мне в глаза.

-          Не уверен…

-          Но она была, наверно, святой женщиной? Что-то мне подсказывает, что с вами ей пришлось нелегко, и только святая женщина…

           Я с удовольствием кивнул.

-         Вы правы. Разумеется, она там, - я тоже посмотрел на потолок. – Моя жена была, действительно святой женщиной.

-         Это случается… - с сомнением сказал герр Аксель и вздохнул.

-         А вы, простите, католик? – спросил я.

-         Избави Боже! Протестант, разумеется. Но здесь поблизости нет кирхи, и я вынужден посещать службу в католической церкви. Правда, я хожу туда только летом, потому что зимой меня почему-то не тянет к Богу и больше тянет в сон, а летом в церкви прохладно и мухи не залетают...

-          Я смотрю, вы богохульник, герр Аксель.

-          Не без того.

           Он принес кофе и здоровенный кусок шоколадного торта.      

-          Дочка печет, - сообщил он с гордостью, - не хуже, чем в Линце. А вы путешествуете просто так или по делам службы? – вопрос был в гоголевском стиле.

-          Да как вам сказать... Я писатель.

-          Вот как! Вы, наверно, очень умный человек?

            Я с достоинством наклонил голову.

           Я отправил кусочек торта в рот и поднял брови. Торт был необыкновенно вкусный. Я расправился с ним меньше, чем за минуту.

-          Передайте вашей дочери мой искренний восторг и сердечную благодарность. Что там Линц! Если бы за изготовление тортов давала ордена, я бы ходатайствовал перед вашим президентом о награждении фрейлейн Фокс самой высокой государственной наградой.    
         
           Хозяин гостиницы покраснел от удовольствия.

-         Однако, я заболтался, - сказал я, вставая из-за стола. - Спасибо за превосходный обед. Пойду, вздремну, устал с дороги...   
                           
          

                                            *********************

           Если все сущее создано Богом, то в этом должен быть какой-то смысл. Мир абсурден. Мир как был, так и остался хаосом. Только мы называем это иначе.

         Я думаю, что в хаосе и абсурде должен быть некий смысл. Уловить его - задача не из простых. Думаю, что тот, кто сумеет это сделать, станет величайшим из мудрецов или безумцем из безумцев.

         …Я спал не менее двух часов. Кровать была очень широкая, с ровным и мягким матрацем, и я великолепно выспался.  Приняв душ и выпив в баре чашку кофе, я отправился на прогулку.

         Я сделал круг по площади. Миновал несколько открытых ресторанчиков. Почти все столики были заняты. За ними сидели некие праздные люди и с удовольствием утоляли жажду вином.

         Я зашел в церковь. Хотя было около восьми вечера, церковь была открыта. Внутри не было ни души.

        Стараясь ступать бесшумно, я  прошел по мраморному полу к алтарю и осенил себя крестным знамением. По-православному. Надеюсь, Господь на меня не в обиде.
Ему ведь все равно, на каком языке и в каком храме, католическом, православном или мусульманском, к нему обращаются с просьбами.

         Не переставая креститься, я осторожно опустился на колени. Я видел себя со стороны. Вспомнился «Блудный сын» Рембрандта. Моя голова была покрыта коростой, израненные ноги загрубели и опухли. Я замер у ног отца, благодарно прижавшись к его коленям.

          Слезы полились из моих глаз...   

           Я крестился и сквозь слезы жарко просил Господа вернуть мне отца. Мне казалось, он страдает и ждет от меня помощи...

         ...Я не искал отца, Вернее, искал, но делал это неубедительно. Потому что знал – отца не найти. Тем не менее, я обратился в районное отделение милиции.

-      Базилевский? А вы ему кто? Сын? Тогда пишите заявление, - в последнее время участились случаи пропажи евреев. Вы знали об этом?

-       О чем, о пропажах евреев? Но мой отец не еврей.

-       Все так говорят, - майор тяжело вздохнул. – Да вы не обижайтесь. У меня у самого жена наполовину еврейка.

-       Я не обижаюсь: просто он не еврей.

        Майор опять вздохнул.

-       Информация строго конфиденциальная, - сказал майор вполголоса и потыкал пальцем в бумаги. Мне показалось, что майор был под мухой. – Массово исчезают евреи... Как вы думаете, почему?

-       Знать бы... Может, уезжают...

-       Возможно, хотя времена теперь не те, - пробормотал майор и странно посмотрел на меня. Потом протянул чистый лист бумаги. – Пишите... Я такой-то, словом, заполните всё и верните мне...   

         Через месяц я получил извещение, что отца пока не нашли. Но поиски продолжаются, и об их результатах меня будут регулярно информировать в письменной форме. Я получил разновременно три уведомления самого пессимистичного содержания. Я понял, что надежд найти отца у меня нет.

        «Господи, - шептал я, стоя на коленях, - что я делаю здесь, в чужой стране, за тысячи километров от родного дома?

        Родного дома?! Да ведь я бездомный... Ну, хорошо, не от дома: от родных березок.

         Господи, если Ты есть, а я знаю, что Ты есть, спасибо Тебе, что Ты
дал мне жизнь, пусть даже такую непутевую... О, нет! Я не ропщу на свою жизнь, во всем виноват только я один. И было бы куда хуже, если бы я не родился! Спасибо Тебе и прости меня! Я много грешил, и главный мой грех...»

        Я вытер слезы и задумался. Какой же мой главный грех? И есть ли он у меня? Ну вот, ляпнул, не подумав... И в добротную, грамотно выстроенную молитву всадил опрометчивый посыл.

       Я долгое время верил, что жизнь – это цепь приключений.

А оказалось, жизнь – одно сплошное испытание. Когда я впервые понял это, то страшно удивился. Ведь лет до двадцати я был уверен в своей несомненной везучести.

Мне везло во всем: в карты, в спорах, в играх... Не было случая, чтобы я не успел на последнюю электричку.

Я выигрывал все соревнования, в которых участвовал.

На экзаменах я вытягивал тот единственный билет, который знал назубок.

Однажды зимой я споткнулся, на миг замешкался, пропустив вперед себя пешехода с кожаным портфелем, и несчастного убила громадная сосулька, предназначавшаяся вроде бы мне...

         Потом в один день все поменялось, и разовое удивление от неожиданной неудачи сменилось печальной уверенностью, что время тотального везения бесследно кануло в прошлое, и отныне мне будет везти не чаще, чем везет среднестатистическому обывателю.

С этим было трудно примириться. Но я примирился. Но где-то у глубине души продолжал надеяться, что времена везения еще вернутся.

          И вот мне повезло и повезло неслыханно: я нашел чемоданы с деньгами. Но – повезло ли? Мне сорок лет, а я еще ничего не успел сделать. И деньги никак не помогли мне избавиться от неудовлетворенности самим собой.   

         Я только попусту тратил время и увлеченно скорбел об этом. Я и еще Карл. Мы с ним только этим и занимались. Мы пара пустоцветов, родившихся не по воле Всевышнего, а по воле случая. Может, мой главный грех в том, что я родился?

       Мудрец сказал, что жизнь дается для того, чтобы человек каждодневно доказывал правомерность своего появления на свет. Звучит излишне нравоучительно и скучно.

И мне так жить не хочется. До того, в чем состоит смысл жизни, мне все равно не докопаться. Так коли уж я родился и пока еще жив, мне надо успеть на этом свете что-то совершить, хотя бы наделать как можно больше ошибок.




                                       ***************

                                              

          ...Первую я совершил уже на следующее утро, решив остаться в маленьком городке без названия еще на несколько дней. Я же сказал накануне герру Акселю, что он удостоился чести принимать у себя писателя.  Не стоило отступать и разочаровывать милого хозяина с собачьей фамилией. Каково жить под такой фамилией его итальянской жене? Интересно, а какую она носила до замужества?   

          Итак, поддержим герра Фокса в его заблуждении относительно моего ума и моего писательства. Не будем его разочаровывать.  Я попросил принести в номер писчую бумагу и ручку.

          Надо было хотя бы приступить к первой главе. А в идеале – в течение недели и закончить ее.

           Раздался стук в дверь, и в комнату вошла девушка.

           Я посмотрел ей глаза. Это была моя вторая ошибка. Третью мы совершим вместе, двумя днями позже.

           А пока я лишь посмотрел ей в глаза. Это «лишь» надо убрать. Потому что я утонул... И понял, что если и выплыву, то это буду уже не я, а кто-то другой...

                

                                                    ******************

          Все полетело к черту. В дыру между пространством и временем провалился  герр Фокс с его итальянской женой, которую я так ни разу и не сподобился увидеть.

Туда же низвергся городок с церковью и моей лживой молитвой. И я сам с моими вялыми амбициями и мировыми скорбями провалился в бездонную расщелину, называемую любовью, страстью, смертельной немочью и полоумием.

    …И спустя несколько месяцев я очутился на привокзальной площади Чинквеченто в центре Рима. Без документов, без плаща, хотя по ночам было уже прохладно, без часов, отданных мною накануне за бутылку кока-колы и гамбургер, и самое главное – без желания жить.

Если во мне еще что-то и оставалось, так это туполобое стремление во что бы то ни стало вернуться в Москву.   
         
         Дочь герра Фокса, Мишель, оказалась маленькой дрянью, сорившей моими деньгами с такой умопомрачительной лихостью, что очень скоро от моего миллиона осталось лишь волнующее воспоминание.

         То, что Мишель дрянь, мне было ясно почти с самого начала. Но я заболел любовью, и излечить меня могла только пуля, петля или время.


                                                          *********

       ...Описывать свою возлюбленную я не берусь. Таких женщин прежде я не встречал. Много позже я перечел  Набокова. Но не «Лолиту», а «Дар». И многое прояснилось.

           Мишель была одушевленной копией моих представлений о любви, если рассматривать любовь как болезнь...

Ее душа, если она у нее была, принимала те метафизические формы, какие я хотел в ней видеть. Мишель сходу  угадывала любое мое желание. Это было какое-то злобное волшебство, волхвование с привкусом садистского безразличия, которое  мой замутненный глаз все же подмечал…

                                                       ********

      …Сначала мы развлекались в Париже, Брюсселе, Амстердаме, Барселоне, Венеции…

         Когда ей осточертела Европа, она потащила меня в Лас-Вегас.

         Там остатков моего миллиона хватило ровно на неделю.

         Мишель бросила меня и исчезла с каким-то худосочным юнцом, который в отличие от меня казино не посещал. Зато у него был лимузин с ливрейным шофером.

         Повторяю, все произошло настолько стремительно, что я даже не успел отругать себя за идиотизм.
   
         Но, видно, Господь хранит идиотов. Спас Он и меня. Похоже, Господь иногда помогает тем, кто много и подолгу молит его о помощи. А я так страстно молился, что у меня болели скулы.

         И Господь услышал меня. Он послал ко мне ангела. Ангел, пока пронизывал мировое пространство и, преодолевая гравитацию, спускался с облаков, преобразился и явился ко мне в обличье Аделаиды.

          Сначала я увидел слугу ангела, ловкого юношу с тонкими усиками. Он с демонстративным усердием толкал перед собой тележку, на которой были аккуратно сложены знакомые красные чемоданы с уголками, сиявшими в лучах утреннего солнца так, словно они были сделаны не из латуни, а из чистого золота.

          Потом я увидел Аделаиду, рядом с которой вышагивал гигант в белом колониальном костюме. На голове гиганта помещалась соломенная шляпа с ярко-красным пером. Это был Петрунис. У меня мелькнула шальная мысль.  А что если Славик убил Карла и Беттину и присвоил себе замечательную шляпу? А потом, войдя в раж, убил Сильвио, чтобы заодно уж завладеть и Аделаидой?

           Я сидел на скамейке и не двигался. Я вдруг почувствовал стыд…
Я был грязен, не брит, не чесан, словом, ничем не отличался от нищего. Каковым, в общем-то, и являлся.

           Сонные глазки Аделаида встретились с моими глазами. Полные губы скривила улыбка.

-          Я так и знала… - она не закончила фразы, подошла и положила мне руку на плечо.



                                          (Фрагмент романа «Восходящие потоки»)

.

Рейтинг: +1 743 просмотра
Комментарии (1)
Лидия Копасова # 27 июля 2015 в 14:50 0
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
92
91
90
86
82
80
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
58
58
56
54