ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Тепло русской печки

Тепло русской печки

18 апреля 2012 - Ольга Бугримова
article43491.jpg

Рассказ был номинирован на национальную литературную премию "Писатель года 2011"

Учёные всего мира бьются над вопросами: есть ли душа у человека и где она находится. И даже, говорят, в одном засекреченном НИИ в Ленинградской области физики смогли на чувствительных приборах зафиксировать грушевидную её форму с весом от 2,5 до 6 граммов. Возможно это и так. Но вряд ли учёным когда-либо удастся разгадать, что является душой русской избы, где пахнет пирогами и наваристыми щами. Сейчас исчезло в деревне ощущение тепла и неосязаемой атмосферы и, я бы сказала, особой духовности, дающей в семье начало всему доброму и уютному. А случилось это, на мой взгляд, из-за того, что стала исчезать из обихода обыкновенная русская печь. Именно она испокон веков согревала, обмывала, лечила, кормила. На печи согревались не только теплом, но и душой. На печи любили друг друга, зачинали детей, рожали. На печи в тепле держали недоношенных детей, и они вырастали, ничем не отличаясь от обычных. Многие события происходили вокруг обыкновенной печки.
Она обычно стояла величественным монументом, чуть ли не в половину избы. Таинственная, выбеленная извёсткой, печь красовалась пёстрыми петухами и незамысловатыми цветными узорами. Её большое устье было обращено на небольшое оконце в кухне, чтобы был веден свод и под, куда укладывалась с вечера «колодцем» поленница дров. Утром бабушка щепала лучины, поджигала их и подкладывала под «колодец» и они, весело потрескивая, охватывали огнём дрова. Пламя заполняло свод печки, нагревая кирпичи и внося в раннее утро суету. Нужно было быстро, пока не прогорели дрова, напечь гору румяных пузырчатых блинов, чтобы накормить ораву ребятишек и проводить их в школу. Она быстро снимала со сковородок блины, а мы мазали их растопленным маслом гусиным пером и посыпали сахаром. И только после этого ставились подготовленные чугуны со щами, кашей, картошкой и водой для скотины. Печь топила, конечно же, бабушка. Так было заведено исстари: молодые хозяйки к печи допускались в том случае, если старшая не могла по каким-то уважительным причинам исполнять свои обязанности. Поэтому указания бабушки всеми исполнялись беспрекословно. Прогоревшие угли выгребались на загнётку, и поверх чугунов ставились железные листы с вареной резаной свеклой. Вечером, после уборки и дойки вся семья хрустела поджаристыми сладкими кусочками свеклы, как мы называли её – курагой.
Для «сугрева», как любил говорить дед, мы ложились на тёплую, застеленную старыми лоскутными одеялами и фуфайками, печь. Через полчаса нас начинал пробирать пот и мы слетали оттуда на полати или казёнку, где было прохладнее. Под полатями в зимнее время находились или ягнята, или телёнок. Сквозь щели в дверце они смешно поднимали мордочки и старались достать нас мягкими губами. Но не было для нас счастья большего, чем вечером залезть на печь к бабушке под тёплый бок и слушать сказки. Она бодро начинала рассказ о сером волке, укравшем Елену Прекрасную, или про Крошечку-Хаврошечку, но минут через десять её речь становилась медленной, с перерывами. Нам очень хотелось дослушать сказку до конца, и мы тихонько толкали засыпающую бабушку в бок. Она начинала её снова, но скоро речь её становилась бессвязной и мы, прижавшись, друг к другу, разморённые, засыпали вместе с ней. Взрослые начинали стаскивать нас с печи на кровати, мы капризничали, но в полудрёме быстро успокаивались.
На печи у каждого был свой укромный уголок. Мальчишки прятали рогатки и самопалы под кучи тряпок, а мы тряпичные куклы наверх под потолок. Чтобы не видела мама, как вместо уроков мы читаем художественную литературу, задёргивали штору и затихали, переносясь в мир Тома Сойера, Чука и Гека и других героев книг. Здесь же я в третьем классе впервые прочитала «Войну и мир» Льва Толстого, почти не поняв текста и пропуская батальные сцены.
В семье строго соблюдалась очерёдность отдыха на печке. Как во времена «Домостроя» первоочередной отдых предназначался старшему поколению. Если в доме не хватало тепла, мы ложились на полати и засовывали ноги в печурки, где лежали носки и варежки для просушки. Время отдыха старших считалось священным. С детства мы были приучены к тому, что взрослые встают с зарёй и сон в течение дня им необходим.
- Будить спящего человека грех,- говорила бабушка, и мы тихо сидели по своим местам, стараясь не шуметь. Это уважение к спящему члену семьи соблюдается в наших семьях до сих пор.
Вряд ли кто помнит сейчас, как мылись в деревнях, когда не было бань. О! Это был особый ритуал…
С утра долго топили печь сухими берёзовыми поленьями, для «лёгкого духа». Ставились большие чугуны с водой. К вечеру всё из печи вынималось, подметался под, споласкивался водой, чтобы нигде не оставалась сажа. Ржаную солому стелили, заливали небольшим количеством воды, чтобы она размякла. В уголок ставили таз с водой и замоченным веником. Правом первого пара пользовался, конечно, дед. Нас закрывали в другую комнату, и мы слышали, как, кряхтя и охая, он залезал в печь. Затем его охи становились всё веселее, и было слышно, как довольный, он начинал мыться. Около печи ставилось корыто с такой же ржаной соломой и тёплой водой, чтобы не застывали ноги. Выходил дед из кухни помолодевший, румяный, в белых кальсонах и рубахе навыпуск.
Затем наступала очередь нашей помывки. В печь залезала тётя, как самая выносливая, а мама по очереди заталкивала нас с сестрой к ней и закрывала заслонку. Мы визжали, упирались от страха, но тётя тут же начинала в полнейшей темноте и тесноте хлестать нас веником, не давая продыху. От жары мы задыхались, но, понимая, что биться о горячие кирпичи ещё хуже, с трудом выносили пытки. Выдержав экзекуцию минут десять, мы как угри, еле живые выползали из жерла печи. Нас, красных от веника, принимали мама с бабушкой, быстро мыли головы, споласкивали и клали на кровать. Затем такая же мучительная процедура повторялась с братьями. Тетя выползала из печи в полубессознательном состоянии. Сил помыться у неё еле хватало. Но самым приятным было совместное чаепитие за общим столом у огромного самовара, который топился углями и раздувался сапогом. Бабушка вытаскивала из укромных уголков варёный сахар, комковой рафинад и мы, наливая горячий чай в блюдца, сидели за столом, наслаждаясь разговорами. Такую баню в семье устраивали приблизительно раз в месяц. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится и смешно и грустно от того, в каких условиях мы росли. Но атмосфера единства, дружбы, сплочённости и чувства локтя царили в нашей семье всегда.
С печью были связаны некоторые суеверия. Так, если мы встречали покойника, то мы опрометью бежали к печке и заглядывали в дымоход, чтобы не бояться. Если на печи пел сверчок, значит, ждали счастья. Под печку ставили тарелку с чистой водой и клали на край кусочек хлеба – задабривали домового.
Мой племянник, выросший в городских условиях и впервые увидевший печку у бабушки, закричал: «Мама, посмотри, паровоз в доме». Он никак не хотел слезать с неё, уверяя нас, что как Емеля поедет на ней в Москву.
Я вспоминаю, как в новом доме, который мы построили, отделившись от деда, клали печь. Сначала во главе с дедушкой ездили за глиной. Он сажал нас на повозку и вёз к карьеру, где мы лопатами выбирали коричневую маслянистую породу, грузили, а затем дедушка с мальчишками, впрягшись, словно кони, с трудом вытаскивали нагруженную до верху повозку в гору. Мы с сёстрами подталкивали повозку сзади, прикладывая свои маломощные силёнки. Но самым интересным было то, как весело месили глину целой ватагой. К нам присоединялись все наши друзья. В круг, выложенный из глины, наливалась вода, добавлялся песок, и мы, положив, друг другу руки на плечи, начинали своеобразный ритуальный, как у горцев, танец. С хохотом и шутками голыми ногами мы выделывали сложные танцевальные фигуры, превращая глину в однородную вязкую массу. А затем бежали на речку и долго плескались в тёплой летней воде. И были горды своей причастностью к стройке.
Но до сих пор я не разгадала одну загадку, связанную с кладкой печи в нашем доме…
В округе было несколько мастеров печного дела. Но самым известным печником слыл дядя Петя из села, что находилось в двенадцати километрах от нашего дома. Его кладка отличалась аккуратностью, можно сказать, изяществом работы. Очередь к нему была на несколько месяцев вперёд, но из уважения к маме, он согласился сложить печь вне очереди. И в назначенный день к дому подъехала запряжённая телега. На ней сидел улыбчивый нестарый мужчина. Но когда он стал слезать с неё, мы, дети, испытали шок. Он был безногим, с привязанной к поясу коляской на маленьких деревянных колёсиках, в которых в послевоенное время катали детей. Оказывается, он был инвалидом войны. Дядя Петя сразу же приступил к делу, распределив обязанности и руководя нами, словно умелый командир. Мы носили кирпичи, глину, воду без перерыва. Любое замешательство в работе вызывало у него недовольство и ворчанье. Работать он умел!
Кирпичик к кирпичику ложился ровно, хотя никакого уровня он не применял. Вместо него к потолку была привязана холщовая нитка с грузилом на конце, и дядя Петя ровнял кирпичи по этой нити. К вечеру печь была выложена до устья. Печник доставал до него руками. Нас мучила догадка: как же он будет выкладывать верхнюю часть печки? Но на следующий день дядя Петя попросил дедушку поставить ему стол. И, взобравшись на него, он продолжал своё дело так же лихо и умело. Мы с замиранием сердца ждали момента, как же печник будет взбираться на потолок, ведь там надо выкладывать боровок и трубу. Лестницу он не просил, как взбирался наверх, никто не видел. Он отсылал нас, якобы по делам, а сам каким-то чудом молниеносно оказывался на потолке. И сверху тут же покрикивал на нас, чтобы не медлили с подносом материала. Причём, вёдра на потолок принимал сам, сбрасывая нам верёвку с крюком. Вечерами мы, раскрыв рты, слушали рассказы захмелевшего дяди Пети о войне. Он мало рассказывал о себе. В основном говорил о друзьях, с которыми воевал.
За три дня печь была готова. Наступил волнующий момент – печь нужно было опробовать. Печники всегда волнуются, как он пройдёт. Бывали случаи, когда дым не шёл в трубу, и нужно было искать ошибку в кладке. Мама принесла газеты, нащепала лучин. Мы, стояли рядом, словно Государственная комиссия по приёму важного объекта. Дядя Петя, не торопясь, зажёг газеты, и поднёс к устью печи. Пламя заметалось из стороны в сторону не находя какое-то мгновение выхода, а затем потянулось в трубу. Лучины, зажжённые от газет, весело затрещали, освещая ещё невысохшую кладку и наполняя дымком комнату. Мы выбежали на улицу, чтобы посмотреть на дым, выходивший из трубы. На ветру он закручивался в кольца, превращался в замысловатые фигуры, словом, озорничал, как мог. Все разом заулыбались и начали обниматься. А дядя Петя восседал на своей детской коляске и улыбался довольный тем, что работа сдана на отлично. Кстати, за кладку печки он с мамы взял чисто символическую плату. Наш любимый «паровоз» оказался на редкость щедрым на тепло. А секрет печника, как он справлялся с работой на потолке, я так и не разгадала...
 

© Copyright: Ольга Бугримова, 2012

Регистрационный номер №0043491

от 18 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0043491 выдан для произведения:

Рассказ был номинирован на национальную литературную премию "Писатель года 2011"

Учёные всего мира бьются над вопросами: есть ли душа у человека и где она находится. И даже, говорят, в одном засекреченном НИИ в Ленинградской области физики смогли на чувствительных приборах зафиксировать грушевидную её форму с весом от 2,5 до 6 граммов. Возможно это и так. Но вряд ли учёным когда-либо удастся разгадать, что является душой русской избы, где пахнет пирогами и наваристыми щами. Сейчас исчезло в деревне ощущение тепла и неосязаемой атмосферы и, я бы сказала, особой духовности, дающей в семье начало всему доброму и уютному. А случилось это, на мой взгляд, из-за того, что стала исчезать из обихода обыкновенная русская печь. Именно она испокон веков согревала, обмывала, лечила, кормила. На печи согревались не только теплом, но и душой. На печи любили друг друга, зачинали детей, рожали. На печи в тепле держали недоношенных детей, и они вырастали, ничем не отличаясь от обычных. Многие события происходили вокруг обыкновенной печки.
Она обычно стояла величественным монументом, чуть ли не в половину избы. Таинственная, выбеленная извёсткой, печь красовалась пёстрыми петухами и незамысловатыми цветными узорами. Её большое устье было обращено на небольшое оконце в кухне, чтобы был веден свод и под, куда укладывалась с вечера «колодцем» поленница дров. Утром бабушка щепала лучины, поджигала их и подкладывала под «колодец» и они, весело потрескивая, охватывали огнём дрова. Пламя заполняло свод печки, нагревая кирпичи и внося в раннее утро суету. Нужно было быстро, пока не прогорели дрова, напечь гору румяных пузырчатых блинов, чтобы накормить ораву ребятишек и проводить их в школу. Она быстро снимала со сковородок блины, а мы мазали их растопленным маслом гусиным пером и посыпали сахаром. И только после этого ставились подготовленные чугуны со щами, кашей, картошкой и водой для скотины. Печь топила, конечно же, бабушка. Так было заведено исстари: молодые хозяйки к печи допускались в том случае, если старшая не могла по каким-то уважительным причинам исполнять свои обязанности. Поэтому указания бабушки всеми исполнялись беспрекословно. Прогоревшие угли выгребались на загнётку, и поверх чугунов ставились железные листы с вареной резаной свеклой. Вечером, после уборки и дойки вся семья хрустела поджаристыми сладкими кусочками свеклы, как мы называли её – курагой.
Для «сугрева», как любил говорить дед, мы ложились на тёплую, застеленную старыми лоскутными одеялами и фуфайками, печь. Через полчаса нас начинал пробирать пот и мы слетали оттуда на полати или казёнку, где было прохладнее. Под полатями в зимнее время находились или ягнята, или телёнок. Сквозь щели в дверце они смешно поднимали мордочки и старались достать нас мягкими губами. Но не было для нас счастья большего, чем вечером залезть на печь к бабушке под тёплый бок и слушать сказки. Она бодро начинала рассказ о сером волке, укравшем Елену Прекрасную, или про Крошечку-Хаврошечку, но минут через десять её речь становилась медленной, с перерывами. Нам очень хотелось дослушать сказку до конца, и мы тихонько толкали засыпающую бабушку в бок. Она начинала её снова, но скоро речь её становилась бессвязной и мы, прижавшись, друг к другу, разморённые, засыпали вместе с ней. Взрослые начинали стаскивать нас с печи на кровати, мы капризничали, но в полудрёме быстро успокаивались.
На печи у каждого был свой укромный уголок. Мальчишки прятали рогатки и самопалы под кучи тряпок, а мы тряпичные куклы наверх под потолок. Чтобы не видела мама, как вместо уроков мы читаем художественную литературу, задёргивали штору и затихали, переносясь в мир Тома Сойера, Чука и Гека и других героев книг. Здесь же я в третьем классе впервые прочитала «Войну и мир» Льва Толстого, почти не поняв текста и пропуская батальные сцены.
В семье строго соблюдалась очерёдность отдыха на печке. Как во времена «Домостроя» первоочередной отдых предназначался старшему поколению. Если в доме не хватало тепла, мы ложились на полати и засовывали ноги в печурки, где лежали носки и варежки для просушки. Время отдыха старших считалось священным. С детства мы были приучены к тому, что взрослые встают с зарёй и сон в течение дня им необходим.
- Будить спящего человека грех,- говорила бабушка, и мы тихо сидели по своим местам, стараясь не шуметь. Это уважение к спящему члену семьи соблюдается в наших семьях до сих пор.
Вряд ли кто помнит сейчас, как мылись в деревнях, когда не было бань. О! Это был особый ритуал…
С утра долго топили печь сухими берёзовыми поленьями, для «лёгкого духа». Ставились большие чугуны с водой. К вечеру всё из печи вынималось, подметался под, споласкивался водой, чтобы нигде не оставалась сажа. Ржаную солому стелили, заливали небольшим количеством воды, чтобы она размякла. В уголок ставили таз с водой и замоченным веником. Правом первого пара пользовался, конечно, дед. Нас закрывали в другую комнату, и мы слышали, как, кряхтя и охая, он залезал в печь. Затем его охи становились всё веселее, и было слышно, как довольный, он начинал мыться. Около печи ставилось корыто с такой же ржаной соломой и тёплой водой, чтобы не застывали ноги. Выходил дед из кухни помолодевший, румяный, в белых кальсонах и рубахе навыпуск.
Затем наступала очередь нашей помывки. В печь залезала тётя, как самая выносливая, а мама по очереди заталкивала нас с сестрой к ней и закрывала заслонку. Мы визжали, упирались от страха, но тётя тут же начинала в полнейшей темноте и тесноте хлестать нас веником, не давая продыху. От жары мы задыхались, но, понимая, что биться о горячие кирпичи ещё хуже, с трудом выносили пытки. Выдержав экзекуцию минут десять, мы как угри, еле живые выползали из жерла печи. Нас, красных от веника, принимали мама с бабушкой, быстро мыли головы, споласкивали и клали на кровать. Затем такая же мучительная процедура повторялась с братьями. Тетя выползала из печи в полубессознательном состоянии. Сил помыться у неё еле хватало. Но самым приятным было совместное чаепитие за общим столом у огромного самовара, который топился углями и раздувался сапогом. Бабушка вытаскивала из укромных уголков варёный сахар, комковой рафинад и мы, наливая горячий чай в блюдца, сидели за столом, наслаждаясь разговорами. Такую баню в семье устраивали приблизительно раз в месяц. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится и смешно и грустно от того, в каких условиях мы росли. Но атмосфера единства, дружбы, сплочённости и чувства локтя царили в нашей семье всегда.
С печью были связаны некоторые суеверия. Так, если мы встречали покойника, то мы опрометью бежали к печке и заглядывали в дымоход, чтобы не бояться. Если на печи пел сверчок, значит, ждали счастья. Под печку ставили тарелку с чистой водой и клали на край кусочек хлеба – задабривали домового.
Мой племянник, выросший в городских условиях и впервые увидевший печку у бабушки, закричал: «Мама, посмотри, паровоз в доме». Он никак не хотел слезать с неё, уверяя нас, что как Емеля поедет на ней в Москву.
Я вспоминаю, как в новом доме, который мы построили, отделившись от деда, клали печь. Сначала во главе с дедушкой ездили за глиной. Он сажал нас на повозку и вёз к карьеру, где мы лопатами выбирали коричневую маслянистую породу, грузили, а затем дедушка с мальчишками, впрягшись, словно кони, с трудом вытаскивали нагруженную до верху повозку в гору. Мы с сёстрами подталкивали повозку сзади, прикладывая свои маломощные силёнки. Но самым интересным было то, как весело месили глину целой ватагой. К нам присоединялись все наши друзья. В круг, выложенный из глины, наливалась вода, добавлялся песок, и мы, положив, друг другу руки на плечи, начинали своеобразный ритуальный, как у горцев, танец. С хохотом и шутками голыми ногами мы выделывали сложные танцевальные фигуры, превращая глину в однородную вязкую массу. А затем бежали на речку и долго плескались в тёплой летней воде. И были горды своей причастностью к стройке.
Но до сих пор я не разгадала одну загадку, связанную с кладкой печи в нашем доме…
В округе было несколько мастеров печного дела. Но самым известным печником слыл дядя Петя из села, что находилось в двенадцати километрах от нашего дома. Его кладка отличалась аккуратностью, можно сказать, изяществом работы. Очередь к нему была на несколько месяцев вперёд, но из уважения к маме, он согласился сложить печь вне очереди. И в назначенный день к дому подъехала запряжённая телега. На ней сидел улыбчивый нестарый мужчина. Но когда он стал слезать с неё, мы, дети, испытали шок. Он был безногим, с привязанной к поясу коляской на маленьких деревянных колёсиках, в которых в послевоенное время катали детей. Оказывается, он был инвалидом войны. Дядя Петя сразу же приступил к делу, распределив обязанности и руководя нами, словно умелый командир. Мы носили кирпичи, глину, воду без перерыва. Любое замешательство в работе вызывало у него недовольство и ворчанье. Работать он умел!
Кирпичик к кирпичику ложился ровно, хотя никакого уровня он не применял. Вместо него к потолку была привязана холщовая нитка с грузилом на конце, и дядя Петя ровнял кирпичи по этой нити. К вечеру печь была выложена до устья. Печник доставал до него руками. Нас мучила догадка: как же он будет выкладывать верхнюю часть печки? Но на следующий день дядя Петя попросил дедушку поставить ему стол. И, взобравшись на него, он продолжал своё дело так же лихо и умело. Мы с замиранием сердца ждали момента, как же печник будет взбираться на потолок, ведь там надо выкладывать боровок и трубу. Лестницу он не просил, как взбирался наверх, никто не видел. Он отсылал нас, якобы по делам, а сам каким-то чудом молниеносно оказывался на потолке. И сверху тут же покрикивал на нас, чтобы не медлили с подносом материала. Причём, вёдра на потолок принимал сам, сбрасывая нам верёвку с крюком. Вечерами мы, раскрыв рты, слушали рассказы захмелевшего дяди Пети о войне. Он мало рассказывал о себе. В основном говорил о друзьях, с которыми воевал.
За три дня печь была готова. Наступил волнующий момент – печь нужно было опробовать. Печники всегда волнуются, как он пройдёт. Бывали случаи, когда дым не шёл в трубу, и нужно было искать ошибку в кладке. Мама принесла газеты, нащепала лучин. Мы, стояли рядом, словно Государственная комиссия по приёму важного объекта. Дядя Петя, не торопясь, зажёг газеты, и поднёс к устью печи. Пламя заметалось из стороны в сторону не находя какое-то мгновение выхода, а затем потянулось в трубу. Лучины, зажжённые от газет, весело затрещали, освещая ещё невысохшую кладку и наполняя дымком комнату. Мы выбежали на улицу, чтобы посмотреть на дым, выходивший из трубы. На ветру он закручивался в кольца, превращался в замысловатые фигуры, словом, озорничал, как мог. Все разом заулыбались и начали обниматься. А дядя Петя восседал на своей детской коляске и улыбался довольный тем, что работа сдана на отлично. Кстати, за кладку печки он с мамы взял чисто символическую плату. Наш любимый «паровоз» оказался на редкость щедрым на тепло. А секрет печника, как он справлялся с работой на потолке, я так и не разгадала...
 

Рейтинг: +1 1232 просмотра
Комментарии (2)
Татьяна Гурова # 22 апреля 2012 в 07:52 +1
К сожалению, накогда не жила в деревне, в избе, как-то всё на этажах. Нежные воспоминания с лёгкой грустью. Спасибо. buket4
Ольга Бугримова # 22 апреля 2012 в 13:23 0
Танечка, деревня - это чистота душевная,воздушная, россыпь та-а-а-к-к-их образов и побасенок... soln soln
Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
93
91
90
86
84
82
80
79
73
72
70
69
66
66
66
64
63
62
61
58
58
56
54