ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Сумка-холодильник образца 1987 года

Сумка-холодильник образца 1987 года

1 октября 2013 - Владимир Юрков
 

Сумка-холодильник образца 1987 года

Я думаю, что еще много осталось людей, которые помнят советский дефицит и голод, когда не было не то, что таких насущных товаров, как очки или носки[1], но не было и продуктов питания.

Москвичей еще кормили, скудно, но кормили. Наверное, надеясь на то, что в случае народного восстания против советской диктатуры, они создадут некую «буферную зону», которая грудью защитит Кремль.

Зато в провинции, даже и не совсем глухой, в магазинах было шаром покати. Моя мать, коренная москвичка, не интересовавшаяся в юности ничем, кроме спорта и не знавшая о том, что творится не только за пределами Москвы, но даже в соседнем районе, в 1952 году в первый раз поехала в командировку под город Горький (ныне Нижний Новгород). Где была поражена, что в местном магазине в продаже ничего нет, кроме каких-то поржавелых банок с кильками и прогоркшей крупы. Помереть бы ей с голода, не наладив трофейный немецкий кабель от Москвы до Горького, если бы не ушлые рабочие, наладившие товарообмен с аборигенами. На гвозди, припой, провода они выменивали яйца, кур, молоко, картошку. Когда меновые товары закончились они зарабатывали корм своей молодецкой силой – кому-то забор подправят, кому-то дрова поколят, что-то поднесут, что-то подвезут (был грузовичок-москвичок-400 государственный)… Хлеб, за которым выстраивались очереди, привозили один раз в три дня. Но, как не странно, его хватало на всех, даже на командированных.

Годы шли, и вот прошла четверть века, прежде чем в 1978 году моя мать приехала в подмосковный дом отдыха, под Наро-Фоминск. И опять повторилась старая грустная картина – пыльных пустых магазинных полок, уставленных просроченными рыбными консервами.

А вот снабжение Москвы за эти двадцать пять лет значительно улучшилось, что привело к появлению «колбасного туризма», когда приезжие штурмовали московские магазины в надежде оторвать, пусть малый, но зато кусок «московской вкусной жизни». Существовала шутливая загадка: «– Длинное, зеленое пахнет колбасой? –Поезд из Москвы!» Москвичи злились на приезжих, иногородние ненавидели москвичей – то есть – идея создания «буферной зоны» между Кремлем и советским народом работала. Принцип «разделяй и властвуй» работал во все времена.

Но не только провинциалы приезжали в Москву за колбасой, получив законное прозвище «колбасников», а сами москвичи, отправляясь в гости к своим деревенским родственникам тащили с собой уйму продовольственных подарков.

Отец моего школьного приятеля, коммунист со стажем, участник, и даже инвалид, войны, к каждому партийному празднику и непартийному Новому году получал «продуктовый набор», как тогда называлась подкормка для преданных советской диктатуре личностей, состоящий по большей части из сырокопченых колбас. Все эти «палки» (как тогда говорили) хранились в холодильнике и летом отвозились его сыном родне в деревню Орловской области, где на эту «хрень» смотрели как на нечто фантастическое – как на соболью шубу, добавляя при этом: «Жируете… инвалиды, мать…»

Мне тоже пришлось занятоься колбасничеством, когда я стал посещать Саратов. Обычная сырокопченая колбаса, в общем-то, спокойно переносила двадцатичасовую разлуку с холодильником и возить ее можно было в обычной сумке, не говоря уж о любимом тетей Ниной бородинском хлебе, о котором саратовцы могли только мечтать. Главное – везти незаметно, чтобы не сперли в поезде, в те длительные моменты моего отсутствия в вагоне, когда я, проклиная колесную жизнь, курил одну за другой сигареты в тамбуре.

Но как-то мне захотелось привезти с собой мяса, которого в те годы ни то, что в Саратове, а и в Москве найти было трудно. Нет я не имею в виду ту багрово-черную субстанцию, намотанную тонким слоем на громадную кость, которую можно было изредка встретить в районных магазинах, а нормальное, настоящее, свежее мясо.

В Саратове мяса я не видел вообще, кроме как в магазине «Кооператор», где оно, будучи в два раза дороже государственного, выглядело также гадко, если не хуже. Странно, но, несмотря на относительно жаркое саратовское лето, холодильные прилавки в Кооператоре почти не работали. А рой мух, танцующий над зеленеющим куском не придавал ему привлекательности.

Мясо я купить мог – оставался вопрос – как провезти его, не дав затухнуть, двадцать часов. Ответ прост – портативный холодильник. Но тогда мы в этой стране только могли мечтать об этом. Поэтому пришлось изобретать велосипед.

Нужна была хорошая теплоизоляция? Хорошо бы одеяло засунуть в сумку, но порвать одеяло на куски я не мог, поскольку в те годы и одеяло купить было проблематично – дефицит! Да и сделать это было сложно. Тогда я порылся в подвале нашей лаборатории и нашел обломки акмиграна[2], которым щедро были облицован потолок и стены. Взяв образец я заткнул им устье муфельной печи, поставленной на полный жар. Он пожух, обуглился, задымил, но противоположная его сторона нагрелась совсем несильно. Стало ясно – теплоизоляция материал есть. Остается сделать из него стенки в сумке.

Но тут – снова загвоздка. Обломки в подвале были слишком мелкие, чтобы из них можно было что-то сотворить. Нужны были цельные панели. Что ж… аппетит требует жертв. В угоду ему умирают коровы, свиньи, кролики, а иногда даже кошки с собаками. В моем случае за аппетит пришлось расплачиваться потолку. 

Придя на работу почти на час раньше, пока никого не было (я всегда поступал так, когда хотел что-нибудь украсть в лаборатории, памятуя о том, что «петух встает рано, а злодей раньше»), вытащил из подвала обломки акмиграна и раскидал их по полу, предварительно сняв с потолка несколько панелей, которые аккуратно разрезал по нужным мне размерам и сложил в портфель[3]. Все это кажется на словах легко, а вот учитывая шестиметровую высоту потолков в нашей лаборатории, можно сказать, что это было эквилибристическая кража. Стены тоже были из акмиграна, но мне казалось, что в самопроизвольное падение панелей с потолка поверят лучше, чем в падение со стены. И я, как всегда, оказался прав!

Дальше оставалось только дождаться кого-нибудь из начальства, который войдет в средний зал и увидит обрушение и посетовать вместе с ним. Все спишут на тряску и вибрацию, производимую стендом моделирования земляных работ. Что, в общем-то, и вышло. Подлог не был замечен – никто даже не хотел задуматься над моей ошибкой – «Россия – щедрая душа» и я навалил обломков намного больше, чем должно было получиться из якобы упавших панелей.

Но все это было бессмысленно без охладителя. Термоса из акмиграна с тряпками не сотворить. Должен быть какой-нибудь производитель холода! А вот с этим проблем не существовало для меня – сейчас мало кто помнит, но даже в те годы не все киоски мороженого имели электрохолодильник. Многие, как и в 1960-е годы, охлаждались сухим льдом[4], который мы с детства выпрашивали у морожениц, поскольку нам нравилось бросать его в большую тарелку с водой и глядеть как он мечется по ней из стороны в сторону, выпуская небольшой хвостик белесого дымка.

За два часа перед отъездом я зашел в такой киоск и продавщица за какую-то мелочь навалила мне в сумку кучу сухого льда.

Оставалось последнее – побыстрей положить сумку в ящик под нижней полкой, из которого, даже если сумка окажется негерметичной, холод наружу будет выходить с трудом. Вот здесь я прошибся – думал только о холоде, но забыл о самой углекислоте.

 Явившись минут за сорок до отхода поезда, который, как всегда, подали на перрон минут за десять до отправления, я все равно пролез одним из первых и быстренько засунул сумку под нижние нары в купе. Хотя это было, собственно говоря, не купе – я любил ездить в плацкарте. Во-первых, это подешевле[5], а во-вторых, там менее душно, чем в запечатанных купе, непроветривающихся многие годы.

Удивительно, но сколько я промотался в поездах, окно мне удавалось открыть только два раза, да и то не в России, а в Татарии и Башкирии. Такое впечатление, что русские, хоть и живут в холоде на севере, но в душе сохранили свои индо-европейские корни и этого холода дико боятся.

У меня было нижнее место, поэтому я сел на полку, тем самым подчеркивая, что багажный ящик уже занят и не зачем туда и лазить.

Пассажиры быстренько занимали места и явился владелец билета на верхнюю полку, который оказалась бесформенной полной женщиной лет сорока с очень толстыми икрами, которая сразу же стала умолять меня поменяться местами. В душе я проклял ее, еще не понимая, что жутко неправ – ведь она избавляет меня от тягостной ночи.

Но выглядеть неджентельменски не хотелось, поэтому я, без лишних уговоров, согласился. Она шлепнулась на нижние нары, открыла свою сумочку и стала есть. Сколько времени она ела и сколько она съела – не знаю. Поезд отправлялся где-то в семь вечера, к одиннадцати меня стало клонить в сон, я залез наверх и улегся, а она все хрумтела и хрумтела. Под ее равномерный хрумт я и уснул.

Рано утром меня разбудили ее вздохи, кашель и сопение. Она жаловалась на головную боль, на бессонную ночь, в течение которой она то и дело задыхалась. Она пыталась объяснить всем вокруг, что такой отвратительной ночи у нее еще никогда в поезде не было, а ездит она в Москву постоянно, что это ужас а не ночь и она просто не понимает, что с ней такое… и так далее и тому подобное.

Я решил, что она просто-напросто обожралась и раздувшийся желудок выдавливает воздух из легких, но сказать об этом не решился, боясь развязать мелкой шуткой большой скандал. И вот часов с пяти утра она все ныла, стонала, кряхтела, ходила по вагону туда и сюда. Короче – не давала спать. Чему я, в общем, немного не расстраивался, поскольку ехал от одного дома до другого и у меня была возможность по приезду отдохнуть. Не командированный!

Но каково же было мое удивление (и последующий испуг тоже), когда, как положено, на Трофимовском[6]кто-то сорвал стоп-кран и я, заспешив к выходу, попросил ее встать чтобы достать сумку.

Я рывком поднял нары и боже мой!

Сумка в нескольких местах дала течь и влага, которой в таких местах выше крыши, веселым снежком нарисовала узоры на сумке, стенках багажного отделения и даже – на внутренней стороне полки на которой спала толстая мадама. Но – главное – оттуда шел такой запах! Оттуда пахло смертью! Хорошо все-таки, что углекислота тяжелее воздуха и не пошла вверх, удушая несчастную толстушку, а осталась в багажном ящике как вода, лишь чуть-чуть подтравив женщину.

Она выпучила глаза и явно хотела мне что-то сказать…

Но я не стал слушать, а рванул к дверям и был таков…

Спрыгнуть удалось только, когда поезд набирал ход, торжествуя в душе: «вороных вам теперь не догнать»!



[1]Про дефицит очков и носок читайте рассказы из главы «Командировки в Минск».

[2]Акмигран – звукопоглощающий материал. Изготавливают из минеральной или стеклянной гранулированной ваты на связке из смеси крахмала, бентонита и карбоксилметилцеллюлозы путем прессования. Возможно добавление гидрофобизирующих, антисептических и прочих функциональных добавок.

[3]Для таких, торжественных, случаев у меня дома хранился портфель-бегемот достойный сталинского бюрократа, который я нашел еще в 1978 году на помойке. В него можно было засунуть, наверное, целого молочного поросенка и несколько бутылок вина к нему. Сейчас название «бегемот» начисто забыто, как и «дипломат».

[4]Для тех, кто не в теме – твердая углексилота.

[5]Купейный билет стоил 15 рублей, туда-обратно – тридцать. За месяц выходило 120 рублей – зарплата простого советского инженера.

[6]Идиоты из МПС не предусмотрели остановку (хотя бы трехминутную) на Трофимовском, которая никоим образом не помешала железнодорожному сообщению, а гоняли московские поезда до вокзала, от которого мне с пересадкой ехать было около трех четвертей часа. Вот, практически всегда, кто-нибудь да срывал стоп-кран и люди сыпались из поезда как горох из мешка. Не навязчивый советский сервис!

 
 

© Copyright: Владимир Юрков, 2013

Регистрационный номер №0162301

от 1 октября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0162301 выдан для произведения:  

Сумка-холодильник образца 1987 года

Я думаю, что еще много осталось людей, которые помнят советский дефицит и голод, когда не было не то, что таких насущных товаров, как очки или носки[1], но не было и продуктов питания.

Москвичей еще кормили, скудно, но кормили. Наверное, надеясь на то, что в случае народного восстания против советской диктатуры, они создадут некую «буферную зону», которая грудью защитит Кремль.

Зато в провинции, даже и не совсем глухой, в магазинах было шаром покати. Моя мать, коренная москвичка, не интересовавшаяся в юности ничем, кроме спорта и не знавшая о том, что творится не только за пределами Москвы, но даже в соседнем районе, в 1952 году в первый раз поехала в командировку под город Горький (ныне Нижний Новгород). Где была поражена, что в местном магазине в продаже ничего нет, кроме каких-то поржавелых банок с кильками и прогоркшей крупы. Помереть бы ей с голода, не наладив трофейный немецкий кабель от Москвы до Горького, если бы не ушлые рабочие, наладившие товарообмен с аборигенами. На гвозди, припой, провода они выменивали яйца, кур, молоко, картошку. Когда меновые товары закончились они зарабатывали корм своей молодецкой силой – кому-то забор подправят, кому-то дрова поколят, что-то поднесут, что-то подвезут (был грузовичок-москвичок-400 государственный)… Хлеб, за которым выстраивались очереди, привозили один раз в три дня. Но, как не странно, его хватало на всех, даже на командированных.

Годы шли, и вот прошла четверть века, прежде чем в 1978 году моя мать приехала в подмосковный дом отдыха, под Наро-Фоминск. И опять повторилась старая грустная картина – пыльных пустых магазинных полок, уставленных просроченными рыбными консервами.

А вот снабжение Москвы за эти двадцать пять лет значительно улучшилось, что привело к появлению «колбасного туризма», когда приезжие штурмовали московские магазины в надежде оторвать, пусть малый, но зато кусок «московской вкусной жизни». Существовала шутливая загадка: «– Длинное, зеленое пахнет колбасой? –Поезд из Москвы!» Москвичи злились на приезжих, иногородние ненавидели москвичей – то есть – идея создания «буферной зоны» между Кремлем и советским народом работала. Принцип «разделяй и властвуй» работал во все времена.

Но не только провинциалы приезжали в Москву за колбасой, получив законное прозвище «колбасников», а сами москвичи, отправляясь в гости к своим деревенским родственникам тащили с собой уйму продовольственных подарков.

Отец моего школьного приятеля, коммунист со стажем, участник, и даже инвалид, войны, к каждому партийному празднику и непартийному Новому году получал «продуктовый набор», как тогда называлась подкормка для преданных советской диктатуре личностей, состоящий по большей части из сырокопченых колбас. Все эти «палки» (как тогда говорили) хранились в холодильнике и летом отвозились его сыном родне в деревню Орловской области, где на эту «хрень» смотрели как на нечто фантастическое – как на соболью шубу, добавляя при этом: «Жируете… инвалиды, мать…»

Мне тоже пришлось занятоься колбасничеством, когда я стал посещать Саратов. Обычная сырокопченая колбаса, в общем-то, спокойно переносила двадцатичасовую разлуку с холодильником и возить ее можно было в обычной сумке, не говоря уж о любимом тетей Ниной бородинском хлебе, о котором саратовцы могли только мечтать. Главное – везти незаметно, чтобы не сперли в поезде, в те длительные моменты моего отсутствия в вагоне, когда я, проклиная колесную жизнь, курил одну за другой сигареты в тамбуре.

Но как-то мне захотелось привезти с собой мяса, которого в те годы ни то, что в Саратове, а и в Москве найти было трудно. Нет я не имею в виду ту багрово-черную субстанцию, намотанную тонким слоем на громадную кость, которую можно было изредка встретить в районных магазинах, а нормальное, настоящее, свежее мясо.

В Саратове мяса я не видел вообще, кроме как в магазине «Кооператор», где оно, будучи в два раза дороже государственного, выглядело также гадко, если не хуже. Странно, но, несмотря на относительно жаркое саратовское лето, холодильные прилавки в Кооператоре почти не работали. А рой мух, танцующий над зеленеющим куском не придавал ему привлекательности.

Мясо я купить мог – оставался вопрос – как провезти его, не дав затухнуть, двадцать часов. Ответ прост – портативный холодильник. Но тогда мы в этой стране только могли мечтать об этом. Поэтому пришлось изобретать велосипед.

Нужна была хорошая теплоизоляция? Хорошо бы одеяло засунуть в сумку, но порвать одеяло на куски я не мог, поскольку в те годы и одеяло купить было проблематично – дефицит! Да и сделать это было сложно. Тогда я порылся в подвале нашей лаборатории и нашел обломки акмиграна[2], которым щедро были облицован потолок и стены. Взяв образец я заткнул им устье муфельной печи, поставленной на полный жар. Он пожух, обуглился, задымил, но противоположная его сторона нагрелась совсем несильно. Стало ясно – теплоизоляция материал есть. Остается сделать из него стенки в сумке.

Но тут – снова загвоздка. Обломки в подвале были слишком мелкие, чтобы из них можно было что-то сотворить. Нужны были цельные панели. Что ж… аппетит требует жертв. В угоду ему умирают коровы, свиньи, кролики, а иногда даже кошки с собаками. В моем случае за аппетит пришлось расплачиваться потолку. 

Придя на работу почти на час раньше, пока никого не было (я всегда поступал так, когда хотел что-нибудь украсть в лаборатории, памятуя о том, что «петух встает рано, а злодей раньше»), вытащил из подвала обломки акмиграна и раскидал их по полу, предварительно сняв с потолка несколько панелей, которые аккуратно разрезал по нужным мне размерам и сложил в портфель[3]. Все это кажется на словах легко, а вот учитывая шестиметровую высоту потолков в нашей лаборатории, можно сказать, что это было эквилибристическая кража. Стены тоже были из акмиграна, но мне казалось, что в самопроизвольное падение панелей с потолка поверят лучше, чем в падение со стены. И я, как всегда, оказался прав!

Дальше оставалось только дождаться кого-нибудь из начальства, который войдет в средний зал и увидит обрушение и посетовать вместе с ним. Все спишут на тряску и вибрацию, производимую стендом моделирования земляных работ. Что, в общем-то, и вышло. Подлог не был замечен – никто даже не хотел задуматься над моей ошибкой – «Россия – щедрая душа» и я навалил обломков намного больше, чем должно было получиться из якобы упавших панелей.

Но все это было бессмысленно без охладителя. Термоса из акмиграна с тряпками не сотворить. Должен быть какой-нибудь производитель холода! А вот с этим проблем не существовало для меня – сейчас мало кто помнит, но даже в те годы не все киоски мороженого имели электрохолодильник. Многие, как и в 1960-е годы, охлаждались сухим льдом[4], который мы с детства выпрашивали у морожениц, поскольку нам нравилось бросать его в большую тарелку с водой и глядеть как он мечется по ней из стороны в сторону, выпуская небольшой хвостик белесого дымка.

За два часа перед отъездом я зашел в такой киоск и продавщица за какую-то мелочь навалила мне в сумку кучу сухого льда.

Оставалось последнее – побыстрей положить сумку в ящик под нижней полкой, из которого, даже если сумка окажется негерметичной, холод наружу будет выходить с трудом. Вот здесь я прошибся – думал только о холоде, но забыл о самой углекислоте.

 Явившись минут за сорок до отхода поезда, который, как всегда, подали на перрон минут за десять до отправления, я все равно пролез одним из первых и быстренько засунул сумку под нижние нары в купе. Хотя это было, собственно говоря, не купе – я любил ездить в плацкарте. Во-первых, это подешевле[5], а во-вторых, там менее душно, чем в запечатанных купе, непроветривающихся многие годы.

Удивительно, но сколько я промотался в поездах, окно мне удавалось открыть только два раза, да и то не в России, а в Татарии и Башкирии. Такое впечатление, что русские, хоть и живут в холоде на севере, но в душе сохранили свои индо-европейские корни и этого холода дико боятся.

У меня было нижнее место, поэтому я сел на полку, тем самым подчеркивая, что багажный ящик уже занят и не зачем туда и лазить.

Пассажиры быстренько занимали места и явился владелец билета на верхнюю полку, который оказалась бесформенной полной женщиной лет сорока с очень толстыми икрами, которая сразу же стала умолять меня поменяться местами. В душе я проклял ее, еще не понимая, что жутко неправ – ведь она избавляет меня от тягостной ночи.

Но выглядеть неджентельменски не хотелось, поэтому я, без лишних уговоров, согласился. Она шлепнулась на нижние нары, открыла свою сумочку и стала есть. Сколько времени она ела и сколько она съела – не знаю. Поезд отправлялся где-то в семь вечера, к одиннадцати меня стало клонить в сон, я залез наверх и улегся, а она все хрумтела и хрумтела. Под ее равномерный хрумт я и уснул.

Рано утром меня разбудили ее вздохи, кашель и сопение. Она жаловалась на головную боль, на бессонную ночь, в течение которой она то и дело задыхалась. Она пыталась объяснить всем вокруг, что такой отвратительной ночи у нее еще никогда в поезде не было, а ездит она в Москву постоянно, что это ужас а не ночь и она просто не понимает, что с ней такое… и так далее и тому подобное.

Я решил, что она просто-напросто обожралась и раздувшийся желудок выдавливает воздух из легких, но сказать об этом не решился, боясь развязать мелкой шуткой большой скандал. И вот часов с пяти утра она все ныла, стонала, кряхтела, ходила по вагону туда и сюда. Короче – не давала спать. Чему я, в общем, немного не расстраивался, поскольку ехал от одного дома до другого и у меня была возможность по приезду отдохнуть. Не командированный!

Но каково же было мое удивление (и последующий испуг тоже), когда, как положено, на Трофимовском[6]кто-то сорвал стоп-кран и я, заспешив к выходу, попросил ее встать чтобы достать сумку.

Я рывком поднял нары и боже мой!

Сумка в нескольких местах дала течь и влага, которой в таких местах выше крыши, веселым снежком нарисовала узоры на сумке, стенках багажного отделения и даже – на внутренней стороне полки на которой спала толстая мадама. Но – главное – оттуда шел такой запах! Оттуда пахло смертью! Хорошо все-таки, что углекислота тяжелее воздуха и не пошла вверх, удушая несчастную толстушку, а осталась в багажном ящике как вода, лишь чуть-чуть подтравив женщину.

Она выпучила глаза и явно хотела мне что-то сказать…

Но я не стал слушать, а рванул к дверям и был таков…

Спрыгнуть удалось только, когда поезд набирал ход, торжествуя в душе: «вороных вам теперь не догнать»!



[1]Про дефицит очков и носок читайте рассказы из главы «Командировки в Минск».

[2]Акмигран – звукопоглощающий материал. Изготавливают из минеральной или стеклянной гранулированной ваты на связке из смеси крахмала, бентонита и карбоксилметилцеллюлозы путем прессования. Возможно добавление гидрофобизирующих, антисептических и прочих функциональных добавок.

[3]Для таких, торжественных, случаев у меня дома хранился портфель-бегемот достойный сталинского бюрократа, который я нашел еще в 1978 году на помойке. В него можно было засунуть, наверное, целого молочного поросенка и несколько бутылок вина к нему. Сейчас название «бегемот» начисто забыто, как и «дипломат».

[4]Для тех, кто не в теме – твердая углексилота.

[5]Купейный билет стоил 15 рублей, туда-обратно – тридцать. За месяц выходило 120 рублей – зарплата простого советского инженера.

[6]Идиоты из МПС не предусмотрели остановку (хотя бы трехминутную) на Трофимовском, которая никоим образом не помешала железнодорожному сообщению, а гоняли московские поезда до вокзала, от которого мне с пересадкой ехать было около трех четвертей часа. Вот, практически всегда, кто-нибудь да срывал стоп-кран и люди сыпались из поезда как горох из мешка. Не навязчивый советский сервис!

 
 
Рейтинг: 0 241 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
175
142
127
118
117
Кто она, Осень? 28 сентября 2017 (Тая Кузмина)
116
​ТАЙНА ОСЕНИ 29 сентября 2017 (Эльвира Ищенко)
106
101
101
101
100
100
97
95
93
93
92
91
89
85
84
84
82
82
81
77
73
61
52
50