Сизиф

article220946.jpg
     Вот и настал новый день, очередной день безделья… Ненавижу безделье… Пиво, разумеется, когда в количествах достаточных, помогает приглушить заунывное, однообразное, бесконечное, выворачивающее душу скрипичное соло депрессии, навязчивым метрономом, будто каплями воды в китайской пытке, медленно и неотвратимо разрушающее мозг; но пиво, лишь унимая боль, позволяет саркоме тоски расти, разбухать в свое удовольствие и однажды, я знаю это наверное, опухоль моя непременно станет несовместима с жизнью. Единственное средство от самоубийства, как логического завершения процесса мышления, – труд, но труд не выдуманный, а как априорная, не требующая осмысления необходимость. Уважение вызывает любое дело, за которым видится огромный труд, даже если труд этот и бессмысленный – вспомнить хоть беднягу Сизифа. С удовольствием заострился бы здесь на философии абсурда Альбера Камю, неспроста поместившего имя Сизифа в заглавие известного своего эссе, но речь сегодня не об этом, точнее, хочется сменить тему, ибо Камю задает неудобный для меня вопрос: «Достойна ли жизнь труда быть прожитой?». Из такого, на первый взгляд, невинного положения сам собою вытекает (как один из вариантов разрешения) пересмотр моральных ценностей, этических норм и весь Ницше с его Заратустрой и сверхчеловеком. Не стоит.

     Итак, уважение вызывает любой труд, даже если он бессмысленный… Нет, больше ни слова о бессмысленности, ибо это вернет нас в начало (как Сизифа), - просто труд. Бабушка, поднявшаяся в пять утра и убравшая за мизерную прибавку к пенсии подъезд, превозмогая боль в ногах и одышку спешащая затем на молочную кухню для внучки, потом поликлиника, после снова внучка, дальше рынок, где у нее лоток для продажи солений и зелени, скудный ужин, дешовые лекарства, молоко с медом на ночь, сон и… утро, веник, подъезд, без вопросов «зачем все это?», - вызывает уважение. Ученый-математик, в течении тридцати лет отказываясь от сна и пищи, семьи и достатка, доказывает наконец трехсотлетнюю теорему Ферма, опять без вопроса «зачем?», - он вызывает уважение. Политический деятель, пренебрегая здоровьем, почестями и славой, облаянный завистливыми современниками и оплеванный неблагодарными потомками, но добившийся реформы, плодами которой люди пользуются и по сей день, снова без надоевшего уже вопроса, - вызывает уважение…

     Но есть ведь и другое, - то, что принято называть «дар божий». Один - хоть наизнанку, хоть с золотой медалью, хоть филологический, хоть в Союз Писателей, а из-под его пера, кроме «вся такая воздушная, к поцелуям зовущая» ничего и не выйдет; а придет какой шкет в шейном шелковом платочке, да скажет о глазах: «Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие вишни» - и вот тебе почет и уважение безо всякого труда – только дар. Другой – три студии и пять Академий, почетный художник там и здесь, а кроме «Заседания политбюро» по фотографии, хоть и в Третьяковке, и нет ничего; а этот – пять классов и три коридора (правда, Рерих и Бакст в учителях), - и мировая слава в два гениальных мазка. Дар божий? Оно конечно вроде и не сам, а больше Бог, но уважение-то ему одному? Потому как результат он и есть результат, да и кому знать глубину и боль труда души? Они ведь «ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души».

     Третий аспект людского уважения – достаток. Тут сложнее. Нам известно, что, к примеру, Гленн Тарнер, еще ребенком, купил в одном районе Нью-Йорка кусок мыла за цент, в другом продал за два, а позже - мультимиллионер – почет и уважение; дед Джона Фицджеральда Кеннеди грабил поезда на Диком Западе, а внук его – президент огромной страны – почет и уважение; кучка отбросов Европейской цивилизации, бежав от нищеты иль правосудия в Америку, повырезала там все местное население, установила свою демократию, начав (да и закончив) с постулата «Бог создал людей разными, а мистер Кольт уравнял их права», а теперь правит миром – почет и уважение. Не говорю, что за сим не было труда – был, и еще какой! Уважение…

     Как же так получилось, что в течение одностраничного размышления, начав с больной бабушки и закончив государством, забыв о Сизифе, Камю и самоубийстве, я продолжаю рассуждать об уважении? Пиво? – о да. Анестезия, убивая боль, убивает и разум. Трезвый, с обнаженными нервами рассудок легко обнаружил бы подмену понятия «уважение» диаметральным «зависть». Кто через упорный труд, кто через талант, а кто и через хитрость с подлостью, но все мы стремимся к достатку. Лишь достигнув его, обнаруживается у нас время задуматься о душе, но… недосуг, - зависть к более успешным не позволяет, да и потребность, прям по закону Мальтуса, растет в геометрической прогрессии, тогда как достаток – лишь в арифметической – не догнать. Местоимение «Мы» здесь литературное обобщение, фигура речи, не имеющая ничего общего с Вами, читатель странного моего дневника. Никто не виноват в подмене понятий, потому хотя бы, что происходит это не нарочно, а как бы само собою. Бог давно перестал быть (а мило ведь начиналось) Любовью, но сделался предметом поклонения в лучшем случае, а в худшем – орудием подавления индивидуальности, плетью управления стадом и источником выгоды; простое Добро как синоним гуманности, давно обрело знак тождества с богатством, а ежели и осталось в прежнем значении, то только в пользу и применительно к себе; Справедливость из нравственного понятия превратилось в юридическое, то есть осужденный на семь лет насильник детей считается осужденным справедливо; личная Свобода больше не воспринимается никак иначе, как исключительно через несвободу других, извинительно-философски называя несвободу эту необходимостью; непреложная Истина стала Правдой, то есть частным мнением, суммой частных мнений по поводу истины…, ну и так далее. Язык, семантика его – зеркало мира. Зеркало не виновато – оно лишь фиксирует, отражает, правда, с точностью наоборот и правый глаз образа – левый оригинала.

     Пора уже закругляться – сам себе надоел. Из трех китов, Труда, Таланта и Достатка, на коих покоится (или беспокоится) плоский диск человека, человечества лишь Труд внушает доверие и уважение, ибо Талант (признание его) можно купить или внушить, Достаток можно украсть или отнять, а Труд? - его подменить невозможно, даже если он и Сизифов. Очередной день безделья. Я, как тот герой Экзюпери с астероида 327, пью потому, что хочу забыть, что мне совестно пить… Или все-таки поверить поэту?

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

     Сокровище и Чудовище – подмена понятий или истина? Не знаю, но Блок внушает мне уважение большее, нежели Сизиф.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2014

Регистрационный номер №0220946

от 14 июня 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0220946 выдан для произведения:      Вот и настал новый день, очередной день безделья… Ненавижу безделье… Пиво, разумеется, когда в количествах достаточных, помогает приглушить заунывное, однообразное, бесконечное, выворачивающее душу скрипичное соло депрессии, навязчивым метрономом, будто каплями воды в китайской пытке, медленно и неотвратимо разрушающее мозг; но пиво, лишь унимая боль, позволяет саркоме тоски расти, разбухать в свое удовольствие и однажды, я знаю это наверное, опухоль моя непременно станет несовместима с жизнью. Единственное средство от самоубийства, как логического завершения процесса мышления, – труд, но труд не выдуманный, а как априорная, не требующая осмысления необходимость. Уважение вызывает любое дело, за которым видится огромный труд, даже если труд этот и бессмысленный – вспомнить хоть беднягу Сизифа. С удовольствием заострился бы здесь на философии абсурда Альбера Камю, неспроста поместившего имя Сизифа в заглавие известного своего эссе, но речь сегодня не об этом, точнее, хочется сменить тему, ибо Камю задает неудобный для меня вопрос: «Достойна ли жизнь труда быть прожитой?». Из такого, на первый взгляд, невинного положения сам собою вытекает (как один из вариантов разрешения) пересмотр моральных ценностей, этических норм и весь Ницше с его Заратустрой и сверхчеловеком. Не стоит.

     Итак, уважение вызывает любой труд, даже если он бессмысленный… Нет, больше ни слова о бессмысленности, ибо это вернет нас в начало (как Сизифа), - просто труд. Бабушка, поднявшаяся в пять утра и убравшая за мизерную прибавку к пенсии подъезд, превозмогая боль в ногах и одышку спешащая затем на молочную кухню для внучки, потом поликлиника, после снова внучка, дальше рынок, где у нее лоток для продажи солений и зелени, скудный ужин, дешовые лекарства, молоко с медом на ночь, сон и… утро, веник, подъезд, без вопросов «зачем все это?», - вызывает уважение. Ученый-математик, в течении тридцати лет отказываясь от сна и пищи, семьи и достатка, доказывает наконец трехсотлетнюю теорему Ферма, опять без вопроса «зачем?», - он вызывает уважение. Политический деятель, пренебрегая здоровьем, почестями и славой, облаянный завистливыми современниками и оплеванный неблагодарными потомками, но добившийся реформы, плодами которой люди пользуются и по сей день, снова без надоевшего уже вопроса, - вызывает уважение…

     Но есть ведь и другое, - то, что принято называть «дар божий». Один - хоть наизнанку, хоть с золотой медалью, хоть филологический, хоть в Союз Писателей, а из-под его пера, кроме «вся такая воздушная, к поцелуям зовущая» ничего и не выйдет; а придет какой шкет в шейном шелковом платочке, да скажет о глазах: «Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие вишни» - и вот тебе почет и уважение безо всякого труда – только дар. Другой – три студии и пять Академий, почетный художник там и здесь, а кроме «Заседания политбюро» по фотографии, хоть и в Третьяковке, и нет ничего; а этот – пять классов и три коридора (правда, Рерих и Бакст в учителях), - и мировая слава в два гениальных мазка. Дар божий? Оно конечно вроде и не сам, а больше Бог, но уважение-то ему одному? Потому как результат он и есть результат, да и кому знать глубину и боль труда души? Они ведь «ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души».

     Третий аспект людского уважения – достаток. Тут сложнее. Нам известно, что, к примеру, Гленн Тарнер, еще ребенком, купил в одном районе Нью-Йорка кусок мыла за цент, в другом продал за два, а позже - мультимиллионер – почет и уважение; дед Джона Фицджеральда Кеннеди грабил поезда на Диком Западе, а внук его – президент огромной страны – почет и уважение; кучка отбросов Европейской цивилизации, бежав от нищеты иль правосудия в Америку, повырезала там все местное население, установила свою демократию, начав (да и закончив) с постулата «Бог создал людей разными, а мистер Кольт уравнял их права», а теперь правит миром – почет и уважение. Не говорю, что за сим не было труда – был, и еще какой! Уважение…

     Как же так получилось, что в течение одностраничного размышления, начав с больной бабушки и закончив государством, забыв о Сизифе, Камю и самоубийстве, я продолжаю рассуждать об уважении? Пиво? – о да. Анестезия, убивая боль, убивает и разум. Трезвый, с обнаженными нервами рассудок легко обнаружил бы подмену понятия «уважение» диаметральным «зависть». Кто через упорный труд, кто через талант, а кто и через хитрость с подлостью, но все мы стремимся к достатку. Лишь достигнув его, обнаруживается у нас время задуматься о душе, но… недосуг, - зависть к более успешным не позволяет, да и потребность, прям по закону Мальтуса, растет в геометрической прогрессии, тогда как достаток – лишь в арифметической – не догнать. Местоимение «Мы» здесь литературное обобщение, фигура речи, не имеющая ничего общего с Вами, читатель странного моего дневника. Никто не виноват в подмене понятий, потому хотя бы, что происходит это не нарочно, а как бы само собою. Бог давно перестал быть (а мило ведь начиналось) Любовью, но сделался предметом поклонения в лучшем случае, а в худшем – орудием подавления индивидуальности, плетью управления стадом и источником выгоды; простое Добро как синоним гуманности, давно обрело знак тождества с богатством, а ежели и осталось в прежнем значении, то только в пользу и применительно к себе; Справедливость из нравственного понятия превратилось в юридическое, то есть осужденный на семь лет насильник детей считается осужденным справедливо; личная Свобода больше не воспринимается никак иначе, как исключительно через несвободу других, извинительно-философски называя несвободу эту необходимостью; непреложная Истина стала Правдой, то есть частным мнением, суммой частных мнений по поводу истины…, ну и так далее. Язык, семантика его – зеркало мира. Зеркало не виновато – оно лишь фиксирует, отражает, правда, с точностью наоборот и правый глаз образа – левый оригинала.

     Пора уже закругляться – сам себе надоел. Из трех китов, Труда, Таланта и Достатка, на коих покоится (или беспокоится) плоский диск человека, человечества лишь Труд внушает доверие и уважение, ибо Талант (признание его) можно купить или внушить, Достаток можно украсть или отнять, а Труд? - его подменить невозможно, даже если он и Сизифов. Очередной день безделья. Я, как тот герой Экзюпери с астероида 327, пью потому, что хочу забыть, что мне совестно пить… Или все-таки поверить поэту?

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

     Сокровище и Чудовище – подмена понятий или истина? Не знаю, но Блок внушает мне уважение большее, нежели Сизиф.
Рейтинг: 0 174 просмотра
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
98
96
95
91
90
86
86
82
80
79
73
72
71
69
68
66
66
66
64
63
62
61
58
58
54