ГлавнаяВся прозаМалые формыРассказы → Песня про Лермонтова

 

Песня про Лермонтова

article221893.jpg
     Какая простая история! Молодой опричник царский Кирибеевич из семьи Малютиной из Скуратовых, всего дел-то, что поцеловал, хоть и насильственно, но и прилюденно Алену Дмитриевну, жену верною купеческую Степана Парамоновича по прозвищу Калашникова, а тот и прибил обидчика на смерть во честном бою, бою кулачном на Москва-реке подле кремлевских стен белокаменных, пред очами царя грозного Ивана Васильевича. И царь грозный тот купца честного того и обезглавил позорной казнею. И

Схоронили его за Москва-рекой
На чистом поле Промеж трех дорог:
Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,
И бугор земли сырой тут насыпали,
И кленовый крест тут поставили,
И гуляют-шумят ветры буйные
Над его безымянной могилкою…

     Вот такая история, простая до скуки, и стих-то даже не белый, а свободный, то есть, без внимания к размеру. Что ж за секрет такой у Лермонтова, что цепляет до грусти? Да нет тут никакого секрета. Просто отдать жизнь за честь жены, даже не поруганную натурально, так сказать, а лишь «смотрели в калитку соседушки, и кому на глаза покажусь теперь?», для нас, сегодняшних, да и людей века Лермонтова для почти всякого – не норма, а подвиг. С точки зрения юриспруденции мир мало изменился - и сегодня оскорбленного мстителя-убийцу тоже накажут (правда не смертью). Только Иван-то Васильевич вот как судит:

Молодую жену и сирот твоих
Из казны моей я пожалую,
Твоим братьям велю от сего же дня
По всему царству русскому широкому
Торговать безданно, безпошлинно.
А ты сам ступай, детинушка,
На высокое место лобное,
Сложи свою буйную головушку.
Я топор велю наточить-навострить,
Палача велю одеть-нарядить,
В большой колокол прикажу звонить,
Чтобы знали все люди московские,
Что и ты не оставлен моей милостью... 

     Может, врал Карамзин про Грозного и суд его неправедный? Вон как тот милостью своею распорядился! Давно надо решить – кто врет? историки или поэты? Историк, он вроде и опираясь на документы пишет, но тогда почему пересказы Татищева, Карамзина и Соловьева – три большие разницы? Стоит ли упоминать, как цветисто интерпретирована история наша от Ключевского и до Геродотов наших дней? Документалисты… Кой черт нам документы, если всякий день все равно пишет под себя? Не лучше ли молва? Слухом, - не документом и переложением его в удобную тональность земля полнится (и помнится). Миф точнее факта, ибо зрит он прямо в корень и результат его – нравственный вывод, мораль басни. «Песня про купца Калашникова» - сокращают для нас в школе, но у Лермонтова-то не так: «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», про царя Ивана Васильевича в первую голову. «Поэт в России – больше, чем поэт?», - да конечно же, Евгений Александрович! Поэт пишет опираясь на слух, слух народный, исторический, и на слух собственный, нравственный слух гения своего.
Всё, что изображено в «Песне», - справедливо. Справедлива неодолимая любовь опричника, справедливо неумолимое отмщение чести купца, справедлив беспристрастный суд царя. Поэты – единственные историки и неудивительно, что первым и последним историком начала времен был поэт Гомер – больше, чем поэт, хоть и не в России. А историк Лермонтов? А вывод его такой:

Гей вы, ребята удалые,
Гусляры молодые,
Голоса заливные!
Красно начинали — красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте.
Тороватому боярину слава!
И красавице боярыне слава!
И всему народу христианскому слава!

     М-да… Гляжу я, раб недостойный, на царя теперешнего, на боярина сегодняшнего, на народ православный наш, да и грустно мне. Михал Юрьевич печально глядел на свое поколенье? Эх, нас он не застал, не увидел... Хотя… А что изменилось? Царь-то наш народ свой мордой об стол возит-потчует, кругом податью обложил, цены хлебу-питью задирает чуть ни каждый день божий, старушке - на гроб, не то что на жизнь не соскрести с сусеков скудных своих, а бросит ей дланью царскою лишних ста рублёв к пенсии – вот уж он и отец родной, и кормилец-радетель об сиром и нищем каждом во всяком углу отчизны нашей, - и честь ему и куренья журнальные и улыбка в полсвета на телевизоре; посадит какого другого-третьего генералишку, оного за пару лет на пару годков, - уж и честь и хвала царю, бессребренику-боголюцу, грозе мздоимцев да татей казенных; а что самого его, да в лице его весь народ его мордой об стол за то, что и не делал (или делал) с братом своим южным малороссийским, так это всё мир весь кругом - гады ползучие, Обамы, ООНы, ЕЭСы продажные – то-то он им покажет еще, покуражится, и народ его, глядя в глаза его честные, умильной слезою умывается, аплодисментом искренним руки отбил… Господь-создатель мой! Да хотя бы не то чтоб икнул кто поперек иль не в линию из народу, но хотя бы по-Пушкински безмолвствовал он, - может, удивившись тишине неожиданной, задумался бы царь наш, миротворец да душелюбец теперешний – а вдруг что не то делает-творит, а ежели не туда правит, дышло поворачивает? Но народ не безмолвствует – так, шепчет, как прошлым веком, по кухням да в очереди за дармовой плацебою. Нету сегодня купца Калашникова на опричника Кирибеевича, а только, слышь, «Слава!» луженым горлом в пряный воздух да горе свое кашлем в кулак, камнем в печень. Кто опишет сегодняшнее безвременье потомкам? Историк или поэт?

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом. 
К добру и злу постыдно равнодушны, 
В начале поприща мы вянем без борьбы; 
Перед опасностью позорно-малодушны, 
И перед властию - презренные рабы. 
Так тощий плод, до времени созрелый, 
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз, 
Висит между цветов, пришлец осиротелый, 
И час их красоты - его паденья час!

*******

Толпой угрюмою и скоро позабытой 
Над миром мы пройдем без шума и следа, 
Не бросивши векам ни мысли плодовитой, 
Ни гением начатого труда. 
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, 
Потомок оскорбит презрительным стихом, 
Насмешкой горькою обманутого сына 
Над промотавшимся отцом.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2014

Регистрационный номер №0221893

от 19 июня 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0221893 выдан для произведения:      Какая простая история! Молодой опричник царский Кирибеевич из семьи Малютиной из Скуратовых, всего дел-то, что поцеловал, хоть и насильственно, но и прилюденно Алену Дмитриевну, жену верною купеческую Степана Парамоновича по прозвищу Калашникова, а тот и прибил обидчика на смерть во честном бою, бою кулачном на Москва-реке подле кремлевских стен белокаменных, пред очами царя грозного Ивана Васильевича. И царь грозный тот купца честного того и обезглавил позорной казнею. И

Схоронили его за Москва-рекой
На чистом поле Промеж трех дорог:
Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,
И бугор земли сырой тут насыпали,
И кленовый крест тут поставили,
И гуляют-шумят ветры буйные
Над его безымянной могилкою…

     Вот такая история, простая до скуки, и стих-то даже не белый, а свободный, то есть, без внимания к размеру. Что ж за секрет такой у Лермонтова, что цепляет до грусти? Да нет тут никакого секрета. Просто отдать жизнь за честь жены, даже не поруганную натурально, так сказать, а лишь «смотрели в калитку соседушки, и кому на глаза покажусь теперь?», для нас, сегодняшних, да и людей века Лермонтова для почти всякого – не норма, а подвиг. С точки зрения юриспруденции мир мало изменился - и сегодня оскорбленного мстителя-убийцу тоже накажут (правда не смертью). Только Иван-то Васильевич вот как судит:

Молодую жену и сирот твоих
Из казны моей я пожалую,
Твоим братьям велю от сего же дня
По всему царству русскому широкому
Торговать безданно, безпошлинно.
А ты сам ступай, детинушка,
На высокое место лобное,
Сложи свою буйную головушку.
Я топор велю наточить-навострить,
Палача велю одеть-нарядить,
В большой колокол прикажу звонить,
Чтобы знали все люди московские,
Что и ты не оставлен моей милостью... 

     Может, врал Карамзин про Грозного и суд его неправедный? Вон как тот милостью своею распорядился! Давно надо решить – кто врет? историки или поэты? Историк, он вроде и опираясь на документы пишет, но тогда почему пересказы Татищева, Карамзина и Соловьева – три большие разницы? Стоит ли упоминать, как цветисто интерпретирована история наша от Ключевского и до Геродотов наших дней? Документалисты… Кой черт нам документы, если всякий день все равно пишет под себя? Не лучше ли молва? Слухом, - не документом и переложением его в удобную тональность земля полнится (и помнится). Миф точнее факта, ибо зрит он прямо в корень и результат его – нравственный вывод, мораль басни. «Песня про купца Калашникова» - сокращают для нас в школе, но у Лермонтова-то не так: «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», про царя Ивана Васильевича в первую голову. «Поэт в России – больше, чем поэт?», - да конечно же, Евгений Александрович! Поэт пишет опираясь на слух, слух народный, исторический, и на слух собственный, нравственный слух гения своего.
Всё, что изображено в «Песне», - справедливо. Справедлива неодолимая любовь опричника, справедливо неумолимое отмщение чести купца, справедлив беспристрастный суд царя. Поэты – единственные историки и неудивительно, что первым и последним историком начала времен был поэт Гомер – больше, чем поэт, хоть и не в России. А историк Лермонтов? А вывод его такой:

Гей вы, ребята удалые,
Гусляры молодые,
Голоса заливные!
Красно начинали — красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте.
Тороватому боярину слава!
И красавице боярыне слава!
И всему народу христианскому слава!

     М-да… Гляжу я, раб недостойный, на царя теперешнего, на боярина сегодняшнего, на народ православный наш, да и грустно мне. Михал Юрьевич печально глядел на свое поколенье? Эх, нас он не застал, не увидел... Хотя… А что изменилось? Царь-то наш народ свой мордой об стол возит-потчует, кругом податью обложил, цены хлебу-питью задирает чуть ни каждый день божий, старушке - на гроб, не то что на жизнь не соскрести с сусеков скудных своих, а бросит ей дланью царскою лишних ста рублёв к пенсии – вот уж он и отец родной, и кормилец-радетель об сиром и нищем каждом во всяком углу отчизны нашей, - и честь ему и куренья журнальные и улыбка в полсвета на телевизоре; посадит какого другого-третьего генералишку, оного за пару лет на пару годков, - уж и честь и хвала царю, бессребренику-боголюцу, грозе мздоимцев да татей казенных; а что самого его, да в лице его весь народ его мордой об стол за то, что и не делал (или делал) с братом своим южным малороссийским, так это всё мир весь кругом - гады ползучие, Обамы, ООНы, ЕЭСы продажные – то-то он им покажет еще, покуражится, и народ его, глядя в глаза его честные, умильной слезою умывается, аплодисментом искренним руки отбил… Господь-создатель мой! Да хотя бы не то чтоб икнул кто поперек иль не в линию из народу, но хотя бы по-Пушкински безмолвствовал он, - может, удивившись тишине неожиданной, задумался бы царь наш, миротворец да душелюбец теперешний – а вдруг что не то делает-творит, а ежели не туда правит, дышло поворачивает? Но народ не безмолвствует – так, шепчет, как прошлым веком, по кухням да в очереди за дармовой плацебою. Нету сегодня купца Калашникова на опричника Кирибеевича, а только, слышь, «Слава!» луженым горлом в пряный воздух да горе свое кашлем в кулак, камнем в печень. Кто опишет сегодняшнее безвременье потомкам? Историк или поэт?

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом. 
К добру и злу постыдно равнодушны, 
В начале поприща мы вянем без борьбы; 
Перед опасностью позорно-малодушны, 
И перед властию - презренные рабы. 
Так тощий плод, до времени созрелый, 
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз, 
Висит между цветов, пришлец осиротелый, 
И час их красоты - его паденья час!

*******

Толпой угрюмою и скоро позабытой 
Над миром мы пройдем без шума и следа, 
Не бросивши векам ни мысли плодовитой, 
Ни гением начатого труда. 
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, 
Потомок оскорбит презрительным стихом, 
Насмешкой горькою обманутого сына 
Над промотавшимся отцом.
Рейтинг: 0 169 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!