ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Песня про Лермонтова

Песня про Лермонтова

article221893.jpg
     Какая простая история! Молодой опричник царский Кирибеевич из семьи Малютиной из Скуратовых, всего дел-то, что поцеловал, хоть и насильственно, но и прилюденно Алену Дмитриевну, жену верною купеческую Степана Парамоновича по прозвищу Калашникова, а тот и прибил обидчика на смерть во честном бою, бою кулачном на Москва-реке подле кремлевских стен белокаменных, пред очами царя грозного Ивана Васильевича. И царь грозный тот купца честного того и обезглавил позорной казнею. И

Схоронили его за Москва-рекой
На чистом поле Промеж трех дорог:
Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,
И бугор земли сырой тут насыпали,
И кленовый крест тут поставили,
И гуляют-шумят ветры буйные
Над его безымянной могилкою…

     Вот такая история, простая до скуки, и стих-то даже не белый, а свободный, то есть, без внимания к размеру. Что ж за секрет такой у Лермонтова, что цепляет до грусти? Да нет тут никакого секрета. Просто отдать жизнь за честь жены, даже не поруганную натурально, так сказать, а лишь «смотрели в калитку соседушки, и кому на глаза покажусь теперь?», для нас, сегодняшних, да и людей века Лермонтова для почти всякого – не норма, а подвиг. С точки зрения юриспруденции мир мало изменился - и сегодня оскорбленного мстителя-убийцу тоже накажут (правда не смертью). Только Иван-то Васильевич вот как судит:

Молодую жену и сирот твоих
Из казны моей я пожалую,
Твоим братьям велю от сего же дня
По всему царству русскому широкому
Торговать безданно, безпошлинно.
А ты сам ступай, детинушка,
На высокое место лобное,
Сложи свою буйную головушку.
Я топор велю наточить-навострить,
Палача велю одеть-нарядить,
В большой колокол прикажу звонить,
Чтобы знали все люди московские,
Что и ты не оставлен моей милостью... 

     Может, врал Карамзин про Грозного и суд его неправедный? Вон как тот милостью своею распорядился! Давно надо решить – кто врет? историки или поэты? Историк, он вроде и опираясь на документы пишет, но тогда почему пересказы Татищева, Карамзина и Соловьева – три большие разницы? Стоит ли упоминать, как цветисто интерпретирована история наша от Ключевского и до Геродотов наших дней? Документалисты… Кой черт нам документы, если всякий день все равно пишет под себя? Не лучше ли молва? Слухом, - не документом и переложением его в удобную тональность земля полнится (и помнится). Миф точнее факта, ибо зрит он прямо в корень и результат его – нравственный вывод, мораль басни. «Песня про купца Калашникова» - сокращают для нас в школе, но у Лермонтова-то не так: «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», про царя Ивана Васильевича в первую голову. «Поэт в России – больше, чем поэт?», - да конечно же, Евгений Александрович! Поэт пишет опираясь на слух, слух народный, исторический, и на слух собственный, нравственный слух гения своего.
Всё, что изображено в «Песне», - справедливо. Справедлива неодолимая любовь опричника, справедливо неумолимое отмщение чести купца, справедлив беспристрастный суд царя. Поэты – единственные историки и неудивительно, что первым и последним историком начала времен был поэт Гомер – больше, чем поэт, хоть и не в России. А историк Лермонтов? А вывод его такой:

Гей вы, ребята удалые,
Гусляры молодые,
Голоса заливные!
Красно начинали — красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте.
Тороватому боярину слава!
И красавице боярыне слава!
И всему народу христианскому слава!

     М-да… Гляжу я, раб недостойный, на царя теперешнего, на боярина сегодняшнего, на народ православный наш, да и грустно мне. Михал Юрьевич печально глядел на свое поколенье? Эх, нас он не застал, не увидел... Хотя… А что изменилось? Царь-то наш народ свой мордой об стол возит-потчует, кругом податью обложил, цены хлебу-питью задирает чуть ни каждый день божий, старушке - на гроб, не то что на жизнь не соскрести с сусеков скудных своих, а бросит ей дланью царскою лишних ста рублёв к пенсии – вот уж он и отец родной, и кормилец-радетель об сиром и нищем каждом во всяком углу отчизны нашей, - и честь ему и куренья журнальные и улыбка в полсвета на телевизоре; посадит какого другого-третьего генералишку, оного за пару лет на пару годков, - уж и честь и хвала царю, бессребренику-боголюцу, грозе мздоимцев да татей казенных; а что самого его, да в лице его весь народ его мордой об стол за то, что и не делал (или делал) с братом своим южным малороссийским, так это всё мир весь кругом - гады ползучие, Обамы, ООНы, ЕЭСы продажные – то-то он им покажет еще, покуражится, и народ его, глядя в глаза его честные, умильной слезою умывается, аплодисментом искренним руки отбил… Господь-создатель мой! Да хотя бы не то чтоб икнул кто поперек иль не в линию из народу, но хотя бы по-Пушкински безмолвствовал он, - может, удивившись тишине неожиданной, задумался бы царь наш, миротворец да душелюбец теперешний – а вдруг что не то делает-творит, а ежели не туда правит, дышло поворачивает? Но народ не безмолвствует – так, шепчет, как прошлым веком, по кухням да в очереди за дармовой плацебою. Нету сегодня купца Калашникова на опричника Кирибеевича, а только, слышь, «Слава!» луженым горлом в пряный воздух да горе свое кашлем в кулак, камнем в печень. Кто опишет сегодняшнее безвременье потомкам? Историк или поэт?

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом. 
К добру и злу постыдно равнодушны, 
В начале поприща мы вянем без борьбы; 
Перед опасностью позорно-малодушны, 
И перед властию - презренные рабы. 
Так тощий плод, до времени созрелый, 
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз, 
Висит между цветов, пришлец осиротелый, 
И час их красоты - его паденья час!

*******

Толпой угрюмою и скоро позабытой 
Над миром мы пройдем без шума и следа, 
Не бросивши векам ни мысли плодовитой, 
Ни гением начатого труда. 
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, 
Потомок оскорбит презрительным стихом, 
Насмешкой горькою обманутого сына 
Над промотавшимся отцом.

© Copyright: Владимир Степанищев, 2014

Регистрационный номер №0221893

от 19 июня 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0221893 выдан для произведения:      Какая простая история! Молодой опричник царский Кирибеевич из семьи Малютиной из Скуратовых, всего дел-то, что поцеловал, хоть и насильственно, но и прилюденно Алену Дмитриевну, жену верною купеческую Степана Парамоновича по прозвищу Калашникова, а тот и прибил обидчика на смерть во честном бою, бою кулачном на Москва-реке подле кремлевских стен белокаменных, пред очами царя грозного Ивана Васильевича. И царь грозный тот купца честного того и обезглавил позорной казнею. И

Схоронили его за Москва-рекой
На чистом поле Промеж трех дорог:
Промеж Тульской, Рязанской, Владимирской,
И бугор земли сырой тут насыпали,
И кленовый крест тут поставили,
И гуляют-шумят ветры буйные
Над его безымянной могилкою…

     Вот такая история, простая до скуки, и стих-то даже не белый, а свободный, то есть, без внимания к размеру. Что ж за секрет такой у Лермонтова, что цепляет до грусти? Да нет тут никакого секрета. Просто отдать жизнь за честь жены, даже не поруганную натурально, так сказать, а лишь «смотрели в калитку соседушки, и кому на глаза покажусь теперь?», для нас, сегодняшних, да и людей века Лермонтова для почти всякого – не норма, а подвиг. С точки зрения юриспруденции мир мало изменился - и сегодня оскорбленного мстителя-убийцу тоже накажут (правда не смертью). Только Иван-то Васильевич вот как судит:

Молодую жену и сирот твоих
Из казны моей я пожалую,
Твоим братьям велю от сего же дня
По всему царству русскому широкому
Торговать безданно, безпошлинно.
А ты сам ступай, детинушка,
На высокое место лобное,
Сложи свою буйную головушку.
Я топор велю наточить-навострить,
Палача велю одеть-нарядить,
В большой колокол прикажу звонить,
Чтобы знали все люди московские,
Что и ты не оставлен моей милостью... 

     Может, врал Карамзин про Грозного и суд его неправедный? Вон как тот милостью своею распорядился! Давно надо решить – кто врет? историки или поэты? Историк, он вроде и опираясь на документы пишет, но тогда почему пересказы Татищева, Карамзина и Соловьева – три большие разницы? Стоит ли упоминать, как цветисто интерпретирована история наша от Ключевского и до Геродотов наших дней? Документалисты… Кой черт нам документы, если всякий день все равно пишет под себя? Не лучше ли молва? Слухом, - не документом и переложением его в удобную тональность земля полнится (и помнится). Миф точнее факта, ибо зрит он прямо в корень и результат его – нравственный вывод, мораль басни. «Песня про купца Калашникова» - сокращают для нас в школе, но у Лермонтова-то не так: «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», про царя Ивана Васильевича в первую голову. «Поэт в России – больше, чем поэт?», - да конечно же, Евгений Александрович! Поэт пишет опираясь на слух, слух народный, исторический, и на слух собственный, нравственный слух гения своего.
Всё, что изображено в «Песне», - справедливо. Справедлива неодолимая любовь опричника, справедливо неумолимое отмщение чести купца, справедлив беспристрастный суд царя. Поэты – единственные историки и неудивительно, что первым и последним историком начала времен был поэт Гомер – больше, чем поэт, хоть и не в России. А историк Лермонтов? А вывод его такой:

Гей вы, ребята удалые,
Гусляры молодые,
Голоса заливные!
Красно начинали — красно и кончайте,
Каждому правдою и честью воздайте.
Тороватому боярину слава!
И красавице боярыне слава!
И всему народу христианскому слава!

     М-да… Гляжу я, раб недостойный, на царя теперешнего, на боярина сегодняшнего, на народ православный наш, да и грустно мне. Михал Юрьевич печально глядел на свое поколенье? Эх, нас он не застал, не увидел... Хотя… А что изменилось? Царь-то наш народ свой мордой об стол возит-потчует, кругом податью обложил, цены хлебу-питью задирает чуть ни каждый день божий, старушке - на гроб, не то что на жизнь не соскрести с сусеков скудных своих, а бросит ей дланью царскою лишних ста рублёв к пенсии – вот уж он и отец родной, и кормилец-радетель об сиром и нищем каждом во всяком углу отчизны нашей, - и честь ему и куренья журнальные и улыбка в полсвета на телевизоре; посадит какого другого-третьего генералишку, оного за пару лет на пару годков, - уж и честь и хвала царю, бессребренику-боголюцу, грозе мздоимцев да татей казенных; а что самого его, да в лице его весь народ его мордой об стол за то, что и не делал (или делал) с братом своим южным малороссийским, так это всё мир весь кругом - гады ползучие, Обамы, ООНы, ЕЭСы продажные – то-то он им покажет еще, покуражится, и народ его, глядя в глаза его честные, умильной слезою умывается, аплодисментом искренним руки отбил… Господь-создатель мой! Да хотя бы не то чтоб икнул кто поперек иль не в линию из народу, но хотя бы по-Пушкински безмолвствовал он, - может, удивившись тишине неожиданной, задумался бы царь наш, миротворец да душелюбец теперешний – а вдруг что не то делает-творит, а ежели не туда правит, дышло поворачивает? Но народ не безмолвствует – так, шепчет, как прошлым веком, по кухням да в очереди за дармовой плацебою. Нету сегодня купца Калашникова на опричника Кирибеевича, а только, слышь, «Слава!» луженым горлом в пряный воздух да горе свое кашлем в кулак, камнем в печень. Кто опишет сегодняшнее безвременье потомкам? Историк или поэт?

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом. 
К добру и злу постыдно равнодушны, 
В начале поприща мы вянем без борьбы; 
Перед опасностью позорно-малодушны, 
И перед властию - презренные рабы. 
Так тощий плод, до времени созрелый, 
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз, 
Висит между цветов, пришлец осиротелый, 
И час их красоты - его паденья час!

*******

Толпой угрюмою и скоро позабытой 
Над миром мы пройдем без шума и следа, 
Не бросивши векам ни мысли плодовитой, 
Ни гением начатого труда. 
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, 
Потомок оскорбит презрительным стихом, 
Насмешкой горькою обманутого сына 
Над промотавшимся отцом.
Рейтинг: 0 198 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

 

Популярная проза за месяц
158
В плену у моря... 28 августа 2017 (Анна Гирик)
137
129
109
107
Синее море 25 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
Ловец жемчуга 28 августа 2017 (Тая Кузмина)
104
99
98
92
89
88
88
86
86
85
81
78
78
76
75
72
72
ПРИНЦ 29 августа 2017 (Елена Бурханова)
72
Только Ты! 17 сентября 2017 (Анна Гирик)
72
71
71
Песочный замок 6 сентября 2017 (Аида Бекеш)
65
64
63