ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Рождественский подарок

Рождественский подарок

8 сентября 2013 - Валерий Кузнецов
 
     В последние годы некогда знаменитый скандалами и историями разными особняк провинциального Дома литераторов захирел: стоял скучный и почти безлюдный. Темные глазницы окон, груда неубранного мусора у парадного входа, запах залежавшихся изданий в вестибюле говорили о трудных временах пос- тигших пишущую братию.

А ведь когда-то все было иначе: ярко горели люстры, слышались оживленные разговоры, смех, аплодисменты…

… В кулуарах, дымя сигарами, маститые писатели обсуждали задачи современной советской литературы, новые издания, выпущенные многотысячными тиражами. Говорили неторопливо, с достоинством. «И куда все ушло?!- грустил в патриархальном кабинете критик Хабалкин. – Журнал не выходит, книги не печатаются, Всем на все наплевать. Кошмар!»

    Ему- то, правда, скучать не приходилось: писанины – взахлеб. На « жареное» спрос был всегда, а нынче – особенно.
Беспощадный прокурор общественной жизни со всеми ее мерзостями, опоносивший ни одного писателя- земляка, открыл для себя «золотую» жилу: жидо-масонская угроза, происки «голубых», угроза красно-коричневых серость литературных творений, общее вырождение… Словом, был повод в колокола звонить.

    Писалось ему сегодня как никогда легко. Даже телевизор, который он не раз порывался сбросить с пятого этажа, не мешали ему творить, а дикие вопли перезрелой эстрадной «звезды» только подбрасывали палки в костер его горящего вдохновения. Обличительный свой монолог автор строчил, как сущий дьявол. Он так вошел в образ прокуратора, что не мог остановиться.

Покончив с «голубыми», критик хотел было перейти к собратьям по перу, бывшим сотрапезникам в литературном буфете, как вдруг сердито зазвонил телефон.

То, что рассказал ему бывший его начальник, сотрудник весьма солидной, к тому же, грозной организации, было ужасно. Пострашнее гонений неоперившихся демократов, газетно-журнальной блокады и прочей житейской суеты… У Хабалкина аж в штанах зачесалось. «Вот так подарочек к рождественскому столу! Да с такой новостью меня самого с потрохами сожрут».

До Рождества оставался час с небольшим. Писатели,чинно рассевшись за праздничными столиками, по привычке трепали языками, с нетерпением поглядывая на спасительную батарею горячительных напитков, выменянных за 250 тонн офсетной бумаги у здешнего графомана.


Позабыв о неоконченной статье, обещавшей очередной скандал, критик засобирался в Дом литератора, представляя, как «весело» нынче будет в их кабачке-морозильнике. «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь» - пел с экрана телевизора женоподобный молодой человек с шестиконечной звездой в ухе. « А ведь правду говорит, «гомик» чертов, - подумал Мирон Петрович. – Наши-то пердуны от таких новостей совсем околеют».

Любуясь в зеркало, Хабалкин бережно расчесал длинный клок седеющих волос, напоминающих потрепанную косу, и отработанным движением уложил ее вокруг лысины. Пожирающий, вечно ненасытный взгляд его неопределенного цвета глаз с белесыми ресницами, чуть потеплел. Парадный костюм цвета «Хаки» ( в душе он всегда считал себя сотрудником госбезопасности), с высоченной шляпой, чудом державшейся на макушке, в мгновенье ока превратили критика в мужчину- загадку.. «В этом что-то есть!» - звонко щелкнул он пальцами, и подмигнув самому себе, что означало полное его удовольствие, и помчался на «огонек».

- Мирон Петрович, голубчик, ты где пропадаешь?! – выкрикнул посиневшими от холода губами поэт Бесподобин, - К стульям уже попримерзали, в бутылках лед, а массовика нашего все нет и нет.

Хабалкин повелительно поднял руку, опоясанную замысловатым браслетом в виде удава, и все как по команде затихли.

- Я пришел с плохим известием. Новость у меня – отвратительная. Я бы сказал_ ужасная. – Прошипел он и сделал такую невообразимую мину, что сидевшие разом переглянулись: наверняка, пакость какую-нибудь уготовил. За ним давно уже закрепилась слава « гонца дурных вестей».

- Вот сволочь,- шепнула соседу поэтесса Клубничкина, ненавидевшая критика всеми фибрами, пыхтя толстенной сигарой.- Сейчас все испортит, увидишь.

- А-а, нас ничем уже не испугаешь, - отмахнулся поэт, в прошлом редкий пропойца, Лакабдин.

Мирон Петрович, окинув зал убивающим взглядом, объявил наконец:

- Коллеги! Наш Дом,- он сделал нарочито длинную паузу, - продан! Миллионерше, из израильских.

Зал онемел, напоминая паноптикум, У Клубничкиной выпала изо рта сигара. Рука поэта Бесподобина замерла в воздухе на полпути к заветной бутылке «Российская корона». Даже залитая огнями елка вся как-то съежилась и поблекла.

Умел нагнать страху критик Хабалкин! Всеобщее оцепенение прервал старейший прозаик Непомнящий. Крепкий старик. Пожевав побелевшими от негодования губами, тонкими и высохшими, он неторопливо встал.

- Пусть только посмеет! – погрозил писатель кулаком. Граненый стакан в его руке сверкнул, словно граната.

И началось. Как будто бомба взорвалась! Писатели заорали так, что Хабалкин oглох на мгновенье. Он даже испугался: не сошли ли они с ума?!

Сквозь гвалт и проклятия доносилось:

- Писатели мы с вами, или девки продажные?! Горбатились за машинкой, как проклятые, создавали летопись родного края, а нас отблагодарили.

- Да, я скорее в тюрьму сяду, чем уступлю наш Дом какой-то самозванке.

- Проходимка! Купила! Да, кто она такая?!

- Ноги ее поганой здесь не будет! Повадились на нашу землю!

- Умрем, но не сдадимся!

Святой праздник грозил вылиться в какой-то митинг. Бедную миллионершу костерили по матушке и по батюшке. В зале потеплело. Разгоряченные литераторы с места рвались в бой, начисто позабыв о Христе.

- Дежурить будем с нагайками!

- Народ подымем! – слышалось из глубины зала.

Хабалкин, сорвав с елки здоровенный банан, размахивал им, как боевой шашкой, и вел одуревших стариков на штурм чего-то.

Но тут бесшумно отворилась дверь и стали одна за другой входить полуобнаженные девицы с подносами в руках: фрукты, вина, стеклянные чаши с зернистой икрой. Выстроились в два ряда, а между ними, вся сверкающая, со звездой, с жезлом золоченым, расточая толстогубые улыбки, молодая особа очень даже приятной наружности: то ли Снегурочка ( традиционный сюрприз городской мэрии ), то ли Лада Дэнс, то ли Фея... В белоснежном платье, напоминающем легкое облако. Густые рыжие волосы заплетены в косу и уложены вокруг красивой головы. «Точь - в - точь, как у меня, - поймал себя на дикой мысли Хабалкин.- и вдруг испугался; - Дурею, что ли?!»

От пьянящего запаха духов у него закружилась голова. А присутствующие в зале остолбенели.

- Ык кто Вы?!... нарушив повисшее молчание, спросил критик, заикаясь.

Чутье подсказывало ему, кто пожаловал к ним в гости, но как человек, в котором умер великий актер, как профессионал, не имеющий дурной привычки прерывать сюжет драматического действа, Мирон Петрович и на сей раз решил до конца сыграть отведенную ему роль распорядителя вечера, его зачинщика, так сказать, убежденный, что все в жизни должно идти своим естественным ходом, по законам композиции: развитие и финал, то есть расстановка сил. Какой бы она не была.

Изобразив восхищенный вид, полный радушия и мужского обаяния, он пригласил очаровательную незнакомку в глубь зала.

- Добрый вечер, господа! – Улыбнулась гостья. – Меня зовут Берта Рабинович. Я новая хозяйка этого Дома. Нашего с вами дома, господа!

Когда-то на его месте стоял особняк моего деда, публициста-журналиста Симона Придиусовского. Но я пришла не только за тем, чтобы вернуть свое, кровное. Я пришла помочь вам. – Кивком головы она показала на девочек, совсем еще юных, бесконечно милых, прекрасных душой и телом, и у многих мэтров пера потеплели почему-то глаза. А Клубничкина недовольно фыркнула.

- Мы откроем здесь Международный литературно-оздоровительный Центр с филиалами и отделениями, - делилась планами незваная гостья, не обращая внимания на ненавистные взгляды провинциальных писателей. – У нас все будет, как в лучших домах Европы и Азии: номера, секции прозы и поэзии. Ночное отделение эссеистики. Массаж, тренажеры и прочие вспомогательные, универсальные, средства для телесного омоложения. Для любителей острых ощущений будут работать опытные авангардистки, признанные мастера стриптиза. Станут традиционными конкурсы красоты и « золотого» пера литературы. К нам потянутся люди. Вы забудете, что такое уныние и творческий застой, - заверила обалдевших литераторов экстравагантная миллионерша.- А главное, - подчеркнула она, - рядом с вами всегда будут состоятельные люди... Клиенты, одним словом...

Не откладывая в долгий ящик, госпожа Рабинович распределила основные служебные обязанности – в качестве рождественского подарка.

Клубничкиной, не по годам надорвавшая спину на литературном поприще, предстояло заниматься в ночную смену с начинающими поэтессами. Заведующего обнищавшим литфондом Дятлова ожидала приходная касса. Страдающий язвенно- трезвенным недугом прозаик Наливайко хоть сейчас готов был встать за стойку круглосуточного бара. Нестареющий стихоплет Георгинов возглавил салон гармонального - омоложения. Не остался без дела и поэт – мистик Сараев, без малого полвека воспевающий радость сельско – хуторского труда с его рекордными урожаями. Ему надлежало быть передвижным путеводителем: разводить клиентов, почитателей своего творчества, по номерам и секциям.

Автор исторических романов Пасмурный, начинающий путь в большую литературу с заметок юного натуралиста, отхватил самую почетную должность: летописец Центра и личный биограф его владелицы.

Создатель нашумевшего в свое время романа « Любовница» Абсурдов был сходу назначен главным консультантом по интимным вопросам. В пору расцвета узаконенной цензуры писатель умудрился о непростой сельской любви секретаря парткома совхоза к рядовой доярке целый роман в двух книгах сочинить. Самое любопытное в той деревенской истории – что в конце повествования героиня становится секретарем родного совхоза возлюбленный ее, ошельмованный партией Ленина, в скотники подался – на перевоспитание. Хотели дояром назначить, да передумали: не умел он коровушек за титьки дергать – жалко было. По сей день творение Абсурдова расценивается не иначе, как литературный подвиг и самый сексуальный роман времен застоя.

Критик Хабалкин стал агентом внутренней безопасности. Для него это – что семечки щелкать. Ибо все его творения скорее походили на скрытое доносительство, нежели на литературную критику. Благодарный Мирон Петрович вызвался освоить смежную специальность помощника массажиста, на общественных началах.
- Остальные производственные вопросы в рабочем порядке, - по-деловому подвела первый итог Рабинович. – Не забывайте, господа, что сегодня за праздник. Не будем гневить Господа!

После этих ее в зал внесли подносы со «Смирновской», « Президентом» и конечно же « Советским шампанским». Блистательные сестры Берри запели на иврите «Тум - балалайку». И пошел праздник. Звенели бокалы, хлопали пробки от шампанского. Писатели мигом повеселели, позабыв обо всем на свете. Хабалкин предлагал хозяйке Дома выпить на брудершафт. « А как же жидомасонская угроза?» - намекнула Рабинович. – « Мы это уже проходили! – нашелся невозмутимый критик. – Человек, видите ли, всю свою жизнь ученик: чем больше учится, тем быстрее глупеет».

Секретарша, тяпнув сдуру граненый стакан водки, без умолку хохтала, сидя на коленях у « шефа» писательской организации, предлагая тост за вечную дружбу между бедными и богатыми.

Рассказчик Клыков, приловчившийся единственную свою книжонку переиздавать несчетное количество раз за счет книжного издательства под разными названиями, шпарил наизусть последний свой рассказ, написанный в эпоху развитого социализма.

Закосевший от выпивки завхоз Метелкин тряс за грудки перепуганного прозаика Пустоглазова, упорно добиваясь, почему все-таки Париж такой маленький? « Потому что Краснодар большой», - отмахивался писатель, одергивая поношенный, с короткими рукавами, пиджачишко.

Кто-то предложил поиграть в вечно молодую « бутылочку», а изрядно поддавший прозаик Пантишин, утирая галстуком слезы умиления, силился вспомнить свою новую должность, так и не предложенную ему, и имя благодетельницы.

Давненько не переживал подобного шабаша писательский Дом. Гуляла вконец обнищавшая пишуще – сочиняющая братва до одурения. Здесь же, в морозильнике своем, напоминающем некое неприятное медицинское учреждение, и заночевали.

Так был вручен « инженерам человеческих душ» главный рождественский подарок. Тихо и бескровно. Ко всеобщему удовольствию даже.

Утром на фасаде бывшего пристанища мастеров и подмастерьев отечественного пера играла яркими красками огромная вывеска – панно, на котором золотыми буквами было замысловато выведено: литературно- оздоровительное заведение Берты Рабинович. Круглосуточное ...
 


© Copyright: Валерий Кузнецов, 2013

Регистрационный номер №0157338

от 8 сентября 2013

[Скрыть] Регистрационный номер 0157338 выдан для произведения:  
     В последние годы некогда знаменитый скандалами и историями разными особняк провинциального Дома литераторов захирел: стоял скучный и почти безлюдный. Темные глазницы окон, груда неубранного мусора у парадного входа, запах залежавшихся изданий в вестибюле говорили о трудных временах пос- тигших пишущую братию.

А ведь когда-то все было иначе: ярко горели люстры, слышались оживленные разговоры, смех, аплодисменты…

… В кулуарах, дымя сигарами, маститые писатели обсуждали задачи современной советской литературы, новые издания, выпущенные многотысячными тиражами. Говорили неторопливо, с достоинством. «И куда все ушло?!- грустил в патриархальном кабинете критик Хабалкин. – Журнал не выходит, книги не печатаются, Всем на все наплевать. Кошмар!»

    Ему- то, правда, скучать не приходилось: писанины – взахлеб. На « жареное» спрос был всегда, а нынче – особенно.
Беспощадный прокурор общественной жизни со всеми ее мерзостями, опоносивший ни одного писателя- земляка, открыл для себя «золотую» жилу: жидо-масонская угроза, происки «голубых», угроза красно-коричневых серость литературных творений, общее вырождение… Словом, был повод в колокола звонить.

    Писалось ему сегодня как никогда легко. Даже телевизор, который он не раз порывался сбросить с пятого этажа, не мешали ему творить, а дикие вопли перезрелой эстрадной «звезды» только подбрасывали палки в костер его горящего вдохновения. Обличительный свой монолог автор строчил, как сущий дьявол. Он так вошел в образ прокуратора, что не мог остановиться.

Покончив с «голубыми», критик хотел было перейти к собратьям по перу, бывшим сотрапезникам в литературном буфете, как вдруг сердито зазвонил телефон.

То, что рассказал ему бывший его начальник, сотрудник весьма солидной, к тому же, грозной организации, было ужасно. Пострашнее гонений неоперившихся демократов, газетно-журнальной блокады и прочей житейской суеты… У Хабалкина аж в штанах зачесалось. «Вот так подарочек к рождественскому столу! Да с такой новостью меня самого с потрохами сожрут».

До Рождества оставался час с небольшим. Писатели,чинно рассевшись за праздничными столиками, по привычке трепали языками, с нетерпением поглядывая на спасительную батарею горячительных напитков, выменянных за 250 тонн офсетной бумаги у здешнего графомана.


Позабыв о неоконченной статье, обещавшей очередной скандал, критик засобирался в Дом литератора, представляя, как «весело» нынче будет в их кабачке-морозильнике. «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь» - пел с экрана телевизора женоподобный молодой человек с шестиконечной звездой в ухе. « А ведь правду говорит, «гомик» чертов, - подумал Мирон Петрович. – Наши-то пердуны от таких новостей совсем околеют».

Любуясь в зеркало, Хабалкин бережно расчесал длинный клок седеющих волос, напоминающих потрепанную косу, и отработанным движением уложил ее вокруг лысины. Пожирающий, вечно ненасытный взгляд его неопределенного цвета глаз с белесыми ресницами, чуть потеплел. Парадный костюм цвета «Хаки» ( в душе он всегда считал себя сотрудником госбезопасности), с высоченной шляпой, чудом державшейся на макушке, в мгновенье ока превратили критика в мужчину- загадку.. «В этом что-то есть!» - звонко щелкнул он пальцами, и подмигнув самому себе, что означало полное его удовольствие, и помчался на «огонек».

- Мирон Петрович, голубчик, ты где пропадаешь?! – выкрикнул посиневшими от холода губами поэт Бесподобин, - К стульям уже попримерзали, в бутылках лед, а массовика нашего все нет и нет.

Хабалкин повелительно поднял руку, опоясанную замысловатым браслетом в виде удава, и все как по команде затихли.

- Я пришел с плохим известием. Новость у меня – отвратительная. Я бы сказал_ ужасная. – Прошипел он и сделал такую невообразимую мину, что сидевшие разом переглянулись: наверняка, пакость какую-нибудь уготовил. За ним давно уже закрепилась слава « гонца дурных вестей».

- Вот сволочь,- шепнула соседу поэтесса Клубничкина, ненавидевшая критика всеми фибрами, пыхтя толстенной сигарой.- Сейчас все испортит, увидишь.

- А-а, нас ничем уже не испугаешь, - отмахнулся поэт, в прошлом редкий пропойца, Лакабдин.

Мирон Петрович, окинув зал убивающим взглядом, объявил наконец:

- Коллеги! Наш Дом,- он сделал нарочито длинную паузу, - продан! Миллионерше, из израильских.

Зал онемел, напоминая паноптикум, У Клубничкиной выпала изо рта сигара. Рука поэта Бесподобина замерла в воздухе на полпути к заветной бутылке «Российская корона». Даже залитая огнями елка вся как-то съежилась и поблекла.

Умел нагнать страху критик Хабалкин! Всеобщее оцепенение прервал старейший прозаик Непомнящий. Крепкий старик. Пожевав побелевшими от негодования губами, тонкими и высохшими, он неторопливо встал.

- Пусть только посмеет! – погрозил писатель кулаком. Граненый стакан в его руке сверкнул, словно граната.

И началось. Как будто бомба взорвалась! Писатели заорали так, что Хабалкин oглох на мгновенье. Он даже испугался: не сошли ли они с ума?!

Сквозь гвалт и проклятия доносилось:

- Писатели мы с вами, или девки продажные?! Горбатились за машинкой, как проклятые, создавали летопись родного края, а нас отблагодарили.

- Да, я скорее в тюрьму сяду, чем уступлю наш Дом какой-то самозванке.

- Проходимка! Купила! Да, кто она такая?!

- Ноги ее поганой здесь не будет! Повадились на нашу землю!

- Умрем, но не сдадимся!

Святой праздник грозил вылиться в какой-то митинг. Бедную миллионершу костерили по матушке и по батюшке. В зале потеплело. Разгоряченные литераторы с места рвались в бой, начисто позабыв о Христе.

- Дежурить будем с нагайками!

- Народ подымем! – слышалось из глубины зала.

Хабалкин, сорвав с елки здоровенный банан, размахивал им, как боевой шашкой, и вел одуревших стариков на штурм чего-то.

Но тут бесшумно отворилась дверь и стали одна за другой входить полуобнаженные девицы с подносами в руках: фрукты, вина, стеклянные чаши с зернистой икрой. Выстроились в два ряда, а между ними, вся сверкающая, со звездой, с жезлом золоченым, расточая толстогубые улыбки, молодая особа очень даже приятной наружности: то ли Снегурочка ( традиционный сюрприз городской мэрии ), то ли Лада Дэнс, то ли Фея... В белоснежном платье, напоминающем легкое облако. Густые рыжие волосы заплетены в косу и уложены вокруг красивой головы. «Точь - в - точь, как у меня, - поймал себя на дикой мысли Хабалкин.- и вдруг испугался; - Дурею, что ли?!»

От пьянящего запаха духов у него закружилась голова. А присутствующие в зале остолбенели.

- Ык кто Вы?!... нарушив повисшее молчание, спросил критик, заикаясь.

Чутье подсказывало ему, кто пожаловал к ним в гости, но как человек, в котором умер великий актер, как профессионал, не имеющий дурной привычки прерывать сюжет драматического действа, Мирон Петрович и на сей раз решил до конца сыграть отведенную ему роль распорядителя вечера, его зачинщика, так сказать, убежденный, что все в жизни должно идти своим естественным ходом, по законам композиции: развитие и финал, то есть расстановка сил. Какой бы она не была.

Изобразив восхищенный вид, полный радушия и мужского обаяния, он пригласил очаровательную незнакомку в глубь зала.

- Добрый вечер, господа! – Улыбнулась гостья. – Меня зовут Берта Рабинович. Я новая хозяйка этого Дома. Нашего с вами дома, господа!

Когда-то на его месте стоял особняк моего деда, публициста-журналиста Симона Придиусовского. Но я пришла не только за тем, чтобы вернуть свое, кровное. Я пришла помочь вам. – Кивком головы она показала на девочек, совсем еще юных, бесконечно милых, прекрасных душой и телом, и у многих мэтров пера потеплели почему-то глаза. А Клубничкина недовольно фыркнула.

- Мы откроем здесь Международный литературно-оздоровительный Центр с филиалами и отделениями, - делилась планами незваная гостья, не обращая внимания на ненавистные взгляды провинциальных писателей. – У нас все будет, как в лучших домах Европы и Азии: номера, секции прозы и поэзии. Ночное отделение эссеистики. Массаж, тренажеры и прочие вспомогательные, универсальные, средства для телесного омоложения. Для любителей острых ощущений будут работать опытные авангардистки, признанные мастера стриптиза. Станут традиционными конкурсы красоты и « золотого» пера литературы. К нам потянутся люди. Вы забудете, что такое уныние и творческий застой, - заверила обалдевших литераторов экстравагантная миллионерша.- А главное, - подчеркнула она, - рядом с вами всегда будут состоятельные люди... Клиенты, одним словом...

Не откладывая в долгий ящик, госпожа Рабинович распределила основные служебные обязанности – в качестве рождественского подарка.

Клубничкиной, не по годам надорвавшая спину на литературном поприще, предстояло заниматься в ночную смену с начинающими поэтессами. Заведующего обнищавшим литфондом Дятлова ожидала приходная касса. Страдающий язвенно- трезвенным недугом прозаик Наливайко хоть сейчас готов был встать за стойку круглосуточного бара. Нестареющий стихоплет Георгинов возглавил салон гармонального - омоложения. Не остался без дела и поэт – мистик Сараев, без малого полвека воспевающий радость сельско – хуторского труда с его рекордными урожаями. Ему надлежало быть передвижным путеводителем: разводить клиентов, почитателей своего творчества, по номерам и секциям.

Автор исторических романов Пасмурный, начинающий путь в большую литературу с заметок юного натуралиста, отхватил самую почетную должность: летописец Центра и личный биограф его владелицы.

Создатель нашумевшего в свое время романа « Любовница» Абсурдов был сходу назначен главным консультантом по интимным вопросам. В пору расцвета узаконенной цензуры писатель умудрился о непростой сельской любви секретаря парткома совхоза к рядовой доярке целый роман в двух книгах сочинить. Самое любопытное в той деревенской истории – что в конце повествования героиня становится секретарем родного совхоза возлюбленный ее, ошельмованный партией Ленина, в скотники подался – на перевоспитание. Хотели дояром назначить, да передумали: не умел он коровушек за титьки дергать – жалко было. По сей день творение Абсурдова расценивается не иначе, как литературный подвиг и самый сексуальный роман времен застоя.

Критик Хабалкин стал агентом внутренней безопасности. Для него это – что семечки щелкать. Ибо все его творения скорее походили на скрытое доносительство, нежели на литературную критику. Благодарный Мирон Петрович вызвался освоить смежную специальность помощника массажиста, на общественных началах.
- Остальные производственные вопросы в рабочем порядке, - по-деловому подвела первый итог Рабинович. – Не забывайте, господа, что сегодня за праздник. Не будем гневить Господа!

После этих ее в зал внесли подносы со «Смирновской», « Президентом» и конечно же « Советским шампанским». Блистательные сестры Берри запели на иврите «Тум - балалайку». И пошел праздник. Звенели бокалы, хлопали пробки от шампанского. Писатели мигом повеселели, позабыв обо всем на свете. Хабалкин предлагал хозяйке Дома выпить на брудершафт. « А как же жидомасонская угроза?» - намекнула Рабинович. – « Мы это уже проходили! – нашелся невозмутимый критик. – Человек, видите ли, всю свою жизнь ученик: чем больше учится, тем быстрее глупеет».

Секретарша, тяпнув сдуру граненый стакан водки, без умолку хохтала, сидя на коленях у « шефа» писательской организации, предлагая тост за вечную дружбу между бедными и богатыми.

Рассказчик Клыков, приловчившийся единственную свою книжонку переиздавать несчетное количество раз за счет книжного издательства под разными названиями, шпарил наизусть последний свой рассказ, написанный в эпоху развитого социализма.

Закосевший от выпивки завхоз Метелкин тряс за грудки перепуганного прозаика Пустоглазова, упорно добиваясь, почему все-таки Париж такой маленький? « Потому что Краснодар большой», - отмахивался писатель, одергивая поношенный, с короткими рукавами, пиджачишко.

Кто-то предложил поиграть в вечно молодую « бутылочку», а изрядно поддавший прозаик Пантишин, утирая галстуком слезы умиления, силился вспомнить свою новую должность, так и не предложенную ему, и имя благодетельницы.

Давненько не переживал подобного шабаша писательский Дом. Гуляла вконец обнищавшая пишуще – сочиняющая братва до одурения. Здесь же, в морозильнике своем, напоминающем некое неприятное медицинское учреждение, и заночевали.

Так был вручен « инженерам человеческих душ» главный рождественский подарок. Тихо и бескровно. Ко всеобщему удовольствию даже.

Утром на фасаде бывшего пристанища мастеров и подмастерьев отечественного пера играла яркими красками огромная вывеска – панно, на котором золотыми буквами было замысловато выведено: литературно- оздоровительное заведение Берты Рабинович. Круглосуточное ...
 


Рейтинг: +1 261 просмотр
Комментарии (1)
Валерий Кузнецов # 11 сентября 2013 в 00:28 0
Елена, большое спасибо за внимание к моей прозе. buket7
Популярная проза за месяц
91
80
75
70
65
64
59
58
57
56
54
54
52
52
52
51
49
49
48
48
47
47
45
45
45
40
40
Лесное озеро 4 августа 2017 (Тая Кузмина)
40
34
30