Разноцветье

– Ну и что ты делаешь? – мало того, что у Гретхен в общем-то не самый приятный голос, так ещё она и подкрадывается неслышно, встанет за плечом и наблюдает, а как дождалась оплошности, так тут же и пугает.
            Но я уже привык и умудряюсь только вздрогнуть, а ведь раньше, бывало, мог и всё разлить-рассыпать от испуга. Годы берут своё!
– Добавляю ингредиент, – отвечаю я как можно спокойнее. Самое главное не бояться Гретхен. Она очень любит страх, иногда она улыбается, вроде бы по-доброму, но глаза так и жгут. Ведьма и есть ведьма. Настоящая. Не колдунья даже, а так, ведьма.
– Ингредиент, – кивает Гретхен, словно получила какой-то очень неожиданный ответ, – а какой ингредиент ты добавляешь?
            Я чувствую подвох. Просто так Гретхен цепляется редко, когда нет занятий она нас, учеников, и вовсе предпочитает не замечать, словно мы все ей одним существованием неотличимы от ветра или листвы. Зато как сделаешь что-то верно, не похвалит даже!
            Но отвечать надо. Прав или нет – сейчас это уже не имеет никакого значения, с Гретхен спорить себе дороже.
– Боль, – отвечаю я как можно легче, мол, а что ещё? Сама не видишь?
            Гретхен довольна и это означает, что моё дело плохо.
– Все ко мне! – Гретхен обращается уже ко всем ученикам и это означает, что дела мои не просто плохи, а ужасны и как минимум следующие пять минут я буду всеобщим посмешищем. Никогда не понимал почему она просто не может сказать в чём ошибка? Зачем надо издеваться и высмеивать? Разве другие так поступают? Старый Тоомас и вовсе никогда не укорит за ошибку, поправит и только; колдунья Эрлин только посоветует:
– Не расстраивайся, все ошибаются.
            А Гретхен нужно всегда показать всем, публично показать как ты ничтожен и как смешон. Она чуть ли не закатывает глаза на твои ответы, она созывает всех быть свидетелем твоего позора и так из раза в раз.
– Все! – повторяет Гретхен, но все уже здесь. Нас не так и много. Всего тринадцать будущих магов и ведьм, которые должны разойтись по свету нести слово магии и служения ей.  – Итак, все видят бутылёк, который этот осёл собирался вылить в котёл?
            Все видят. Кто-то, из числа тех, кто хочет быть в любимчиках даже у Гретхен, угодничает, хихикая.
– И что ты говоришь это по-твоему? – спрашивает Гретхен громко, так громко, что могут услышать и в коридоре, не то что в зале.
– Боль, – отвечаю я с обречением. Я ещё не знаю в чём моя вина, но чувствую, что виноват.
– То есть это, на твой взгляд, боль? – уточняет Гретхен и хихиканье становится громче.
            Киваю. Хватит с меня. Пусть виноватит, пусть наказывает, но отвечать я ей больше не хочу.
– Ну хорошо… – цедит Гретхен, – кто скажет мне, что это?
            Алира. Конечно, как всегда! Умница Алира, талантливая Алира, которая всегда записывает и заучивает, которая не умеет придумывать сама и всякий ответ ищет в записях.
– Это счастье, – отвечает Алира. – Это счастье потому что это медовый цвет, а не жёлтый.
            Да чтоб тебя! Гром и молния!
            Я не верю. Но нет, Алира права, а как же ещё?! Она права, во всём права. Среди множества бутыльков я выбрал тот, который был желтее других, и прогадал! Добро бы ещё соседнее что-то взял, близкое к боли, а так – полная противоположность. Боль и счастье. Боль – едко-жёлтая, болезненно-солнечная, и счастье, которое мягче по цвету и ленивее.
– К завтрашнему дню, – Гретхен смотрит на меня, не мигая, она наслаждается моим смущением, – к завтрашнему, слышишь? Весь жёлтый круг чтоб от зубов отскакивал! От песочного до золотого дуба – сама проверять буду. Ясно?
            Мне ясно. Гретхен не терпит ошибок. Но она подаёт ошибки как что-то недопустимое, злое, насквозь трагичное.
– Разошлись к своим котлам! – рычит Гретхен, она закончила своё представление и теперь её бесит жизнерадостный свободолюбивый вид учеников.
***
– Разум?
– Лимонный.
– Мм…нет. Давай ещё раз? – Цирцее и самой неловко от того, что я не прав. Но это я должен быть в неловкости, а не она. Я ведь ошибся!
– Какой другой раз! – я выхватываю из её рук лист. – мудрость. Лимонный – мудрость, разум – шафрановый…
– Ты меня поцарапал, – замечает Цирцея спокойно.
            Я спохватываюсь. Обижать Цирцею я не хотел. Ближе не у меня никого нет, да и не было. У нас много общего – и бедное детство, и даже жили через одну реку, и оба были одинокими от своих странных и непонятных особенностей, пока не были посланы селениями сюда…
            Цирцея хорошая и добрая. Иногда я думаю о том, что она красивая, но чаще я даже мысль такую себе запрещаю. У Цирцеи совсем нет способности к той магии, к какой способен я – она не умеет варить зелья и колдовать, но она умеет предсказывать будущее по звёздам и рунам. Гретхен издевалась над ней особенно долго, называла безрукой девкой, пока не перестала пускать её на свои уроки. Теперь Цирцея спокойнее, а мне одиноко на занятиях без неё.
– Извини, – на руке Цирцеи и правда светло-розовый шрам.
            Светло-розовый… светло-розовый. Что это?
– Не извиняйся, – отзывается Цирцея, – тем более, твоя голова сейчас всё равно занята другим.
            Дру… другим?
– У тебя рассеянный взгляд, как у звездочёта, только ты ведь не смотришь на звёзды, – объясняет Цирцея.
            Я и правда не смотрю на звёзды. Когда-то, когда у нас были занятия по гаданиям на звёздах, я проявил себя весьма дурно. Мне и было отказано в них. К счастью, если честно. Не считая Цирцеи, там не было ничего хорошего. Какая польза от того, что ты знаешь что в будущем? Жить надо здесь, сейчас, среди реальных угроз и опасностей, среди зелий и магии!
– Извини, – повторяю я, – и за это тоже. Я не хотел. Правда, не хотел. Просто я пытаюсь вспомнить кое-что.
– Придумай сравнения, – советует Цирцея, пробегая глазами лист. – Так будет проще. Например, лимонный. Хм, сейчас. Лимон – это кисло, но может быть и вкусно, вот… мудрость такая же. Ты можешь сам выбирать поможет тебе лимон и сделает вкус мяса ярче или же закислит.
            Я пытаюсь обдумать её слова. Что-то в них есть, но разве так не сложнее?
– шафран, – продолжает Цирцея, – это пряность. Пряность острит. Разум остёр. Вот… уже два запомнили.
– А светло-розовый? – я усмехаюсь. Цирцея! Наверное, все, кто могут смотреть в будущее, так выглядят в настоящем. Так наивно и так жалостливо. Их хочется защищать и оберегать. Но оберегает их ведь не гадание по звёздам и не руны. Магия! Вся, как есть, целиком.
– У тебя же жёлтый круг? – она не понимает. Вот тебе и жрица будущего! А я уже знаю как оно будет. Я знаю Гретхен.
            Завтра я буду ей отвечать. Буду отвечать по жёлтым цветам и оттенкам, даже показывать бутыльки, если она потребует. Но в какой-то момент, особенно, когда я покажу, что я справляюсь, она спросит:
– А что означает хвойный оттенок?
            Или что-то такое. И неважно, что это из другого круга и отвечать я вроде бы должен был по жёлтому. Ей неважно. Она всегда останется правой, а я не смогу вырваться. Нет, хвойный я помню – это тоска. Но сколько оттенков? А Гретхен всегда уверена в том, что у мага нет права на ошибку. Как будто она никогда не ошибается!
– Это я так, к слову, – отмахиваюсь я от Цирцеи. Я хочу ей рассказать, может быть даже как-то пожаловаться на Гретхен, но она ведь не поверит мне. Она скажет, что я со всем справлюсь, что Гретхен просто вздорная или что-то такое, незначительное и глупое, наивное. Лучше поговорить о другом.
– Может и важно! – обижается Цирцея и переворачивает лист, чтобы прочесть шпаргалку оттенков на обороте. – За-бо-та. Светло-розовый это забота. Ты что, хочешь о ком-то позаботиться?
            Это давно висит между нами. Невысказанное, страшное. Страшнее Гретхен с её любовью к издёвкам. Страшнее завтрашнего экзамена на оттенки, а вернее – на пригодность. Потому что знания тут вторичны, она будет искать, подлавливать…
            Это давно висит между нами. Между мной и Цирцеей.
            У нас много общего. у нас много различий. И с каждым днём я всё больше ухожу к земле, к тому, что растёт, дышит, обладает своей силой и отдаст эту силу мне. А она всё выше к небу, к тому, что ещё не случилось, да и не факт, что случится ещё!
            Хорошая Цирцея, добрая, красивая Цирцея.
– Конечно, о самом себе, – отвечаю я нарочито весело. Если звёзды ей не врут, она не должна удивиться. А если врут – то я не удивлюсь. – Гретхен любит вопросы с подковырками. Задаст одно, спросит другое.
            Цирцея почти не меняется в лице. Что ж, стало быть, руны или звёзды и правда не врут. Может быть, они имеют смысл, может быть, однажды и я займусь их изучением. Когда добьюсь успеха в настоящей магии, конечно.
– Ну да, – соглашается Цирцея странно-спокойным голосом. – Давай тогда всё-таки придумаем сравнения к основным кругам и цветам? Тебе будет легче.
***
            Ночью не спится. Плохая, без сомнений, идея, не спать ночами. Но сон и правда не идёт. Только хочу заснуть, как на ум всплывает какой-нибудь оттенок и мне думается, что именно его завтра у меня и спросит Гретхен.
            А я, как назло, и не помню!
            Но нет, не поймаешь… ну хорошо, поймаешь, но не так легко! Небесный? Это лёгкая радость. Как от таяния снега или при виде бабочки. Даже названия толком нет, но я готов ответить. А вот грозовой – это сдержанный гнев.
            В обратную сторону тоже могу – равнодушие это серебристый, обида – это алый…
Мысли бесятся внутри головы, не дают покоя. Мне кажется, что Гретхен непременно захочет меня унизить, как она это любит, а я просто так не дамся! В конце концов, у нас есть и гораздо хуже ученики! Ко мне Гретхен ещё не так цепляется, но я не позволю ей, не позволю…
            Метания раздражают и меня. Чтобы справиться, выхожу на улицу. Воздух чист, прозрачен, в небе луна. Какая спокойная ночь. Цирцея, верно, сейчас гадает, как водится. Хорошая Цирцея, добрая Цирцея, совсем непонятная мне. Когда-то нам хватало того, что было общего, но теперь что-то меняется, наступает каменно-серым цветом, ложится как стена. Потому что мало одной общности детства!
            Или я слишком жалок?
– Не спится? – на этот раз я вздрагиваю жалко и трусливо, как мальчишка, как застигнутый врасплох воришка. В ночи я не жду её и потому она пугает меня.
            Гретхен. Замотанная в чёрный плащ, она даже не заметна в темноте. Но это она.
– А… я… – что-то неразборчивое творится во рту, но слова не складываются, язык отвергает всякую попытку к диалогу, превращая меня в слабое и неразумное существо. – Э…да.
            Она молчит. Разглядывает мой испуг, вкушает его.
– Я учил жёлтый круг! – с вызовом добавляю я. – Завтра готов рассказать!
– Зачем завтра? – удивляется она. – ты здесь, я тоже. Давай сейчас.
            Ладони потеют быстрее, чем она успевает закончить предложение. Как это сейчас? Почему сейчас? Без свидетелей? Но Гретхен любит свидетелей!
– Или боишься? – интересуется Гретхен. Она издевается и сейчас. Пусть без свидетелей, пусть не такая страшная в своём более тихом голосе, – а ты знаешь какого цвета страх?
– Страх бывает разный, – я чувствую в себе тот самый, самый мерзкий, лиловый, когда весь мир пульсирует перед глазами и не даёт собраться с мыслями. – Есть страх гневный – это багрянец, есть страх краткий – это канареечный, а ещё…
– Тогда отвечай сейчас, – перебивает Гретхен. – Ну? Какого цвета мудрость?
– лимонный, – сразу отвечаю я. В голове всплывают против воли слова Цирцеи о лимоне  и кислоте и вкусе, который он может дать на выбор.
– Что означает песочный? – она спрашивает без азарта, не отвечая ничего на мои слова, словно ей самой противно.
– Робость.
– Как выбирается брезгливость?
– Горчичный…
            Жёлтый круг я выучил, она не поймает меня. От сердца даже отлегает. Если бы я показывал в зале, она бы заставила меня указать нужную бутылку с закупоренным составом. А все эти оттенки между собой так похожи! Во всех кабинетах и залах все ингредиенты подписаны – коробочки и склянки, бутыльки и флаконы – везде есть надпись. В конце концов, здесь есть ученики! Мало ли за что схватятся по ошибке? И только у Гретхен даже опасно переливающаяся, снежно-белая бутылочка с закупоренной смертью стоит среди прочих склянок. Бери кто хочет!
– Это смерть, – сказала Гретхен как-то между делом на первом занятии. – Перепутаете её с белым дымом наивности, сами виноваты, плохо слушали и плохо смотрели.
            Вот и всё!
– Ладно, знаешь, похоже, – соглашается Гретхен и я даже не верю своим ушам. Это что? Победа? Гретхен примирилась?!
– Только это тебе не поможет, – продолжает Гретхен, – ты не наблюдаешь мир и думаешь, что на бумажных знаниях можно далеко уйти. А вот нельзя.  В книгах не про всё пишут.
             Молчу. Я не понимаю к чему эта ведьма клонит.
– Вот ты знаешь, к примеру, какого цвета любовь? – спрашивает Гретхен тихо-тихо, так тихо, что я её почти и не слышу и даже скорее угадываю её вопрос, чем и правда слышу.
            Оборачиваюсь. У неё печальное лицо. Впервые такое печальное. Я понимаю, что даже не знаю сколько ей лет. Она выглядела точно также когда я прибыл сюда, но я ведь прибыл ребёнком. Теперь я почти готов выйти в мир, ещё год-другой и моё обучение закончено, а она такая же!
– Рубиновая, – отвечаю я уверенно. Про это-то пишут. Всегда пишут основы: любовь – рубин, смерть – снежно-белая, жизнь – травянистого цвета, память – в цвет океана, а знание – оникс…
– А вот гром и молния тебе! – смеётся Гретхен. – Любовь бывает разная. Как и гнев. Бывает та, что рубиновая, а бывает та, что уголь. Про такое не пишут. Все цвета переходят один в другой, если насыщать их сильно или обесцвечивать с водой. Про такое не пишут, оно не имеет смысла. Кто знает, тот знает и сам. Кто не понял – поймёт с годами. Или не поймёт, тоже хорошее решение.
            Я молчу. Никогда не видел Гретхен такой обычной, такой говорливой и такой странной одновременно. Что, в сущности, я о ней знаю? Только то, что она ведьма та ещё, но теперь она говорит какие-то интересные, пусть и очень тревожные, непонятные вещи.
– Почему… – я решаюсь её перебить, прекрасно понимая, что рискую потерять этот разговор и снова вызвать прежнюю Гретхен, знакомую мне последние шестнадцать лет.
– Почему я тебе всё это говорю? – перебивает она со смешком. – Как знать. Может у Тоомаса ликёр был слишком крепкий, а может быть, надоело мне всё. Вы меня ненавидите, думаете, что у других лучше и легче. Это не так. Другим просто плевать.
            Она умолкает. Это её, очень уж личные мысли, и она спохватывается. Я не стою того, чтобы раскрываться передо мной. Но пока она молчит, я понимаю, что среди учеников в её распоряжении и правда нет тех, кто не в состоянии был бы драться на магическом клинке или сварить исцеляющий настой. Даже Эльмо, который вообще боялся того, что его выкинут прочь за слабость, и тот научился кидать огненные шары и, стало быть, может принести что-то полезное.
            Я никогда не думал о ней так, и теперь сомнение в собственной ненависти вкрадывается ядовито-розовым пятном. Слишком заметным, чтобы отмолчаться да забыть.
– А может быть, я стою и лгу, – продолжает Гретхен весело, – лгу насчёт того, что я здесь забыла и насчёт своего имени. Мне много лет, и я уже могу не помнить правды.
– Я хочу заниматься магией, – уверенно говорю я, хотя может быть и совершаю ошибку.
– Магией, – она повторяет за мной, – хм… а знаешь почему я тебе это говорю?
            Она смотрит на меня. В лунном свете её взгляд как-то жутковато светится. Точно призрачный.
– Нет…
– Потому что на свете есть вера и безверие, – отвечает Гретхен. – Ты знаешь какого цвета вера?
– Золотого, – отвечаю я, не задумываясь. Золото входит в жёлтый круг  и запомнить мне было просто – золото – венец веры.
– А безверие? – спрашивает Гретхен, кивнув моему ответу.
            Подловила всё же! Прицепилась, поймала!
            Я молчу, опустив голову и ожидая очередного смешка. Но она удивляет меня:
– Лазурь. Запомни, осёл, никто тебе повторять не будет. Гром и молния тебе на сердце и душу, если однажды спрошу, а ты зажуёшься в словах!
            Вот это уже та Гретхен, которую я знаю и которая пугает меня меньше той, говорливо-приветливой.
– Так вот от золота и лазури мой ответ. Я не верю, что ты, Мерлин, хоть когда-то сможешь стать магом, который войдёт  в историю. Ты не великий маг, ты так… шут с котлом! А значит, никакие тайны и знания не уйдут от нас. Потому и болтаю. Ладно, бывай, завтра на занятии ещё спрошу и будь добр ответить.
            Гретхен тихо смеётся, удаляясь. Ей весело и её голос, тихий смешок: «Мерлин великий маг!» может быть и не прозвучал в ночи, но как ясно отразился он в моих собственных мыслях, обжёг льдом и лавой.
Она прежняя. Ей всё равно что я испытываю. Она даже рада, если мне больно. Особенно рада.
            Она не знает, что во мне загорается в эту минуту солнечное тщеславие и алый гнев. Доказать, победить, показать себя! С утра же! С самого утра! И до конца дней своих. Она не может остаться правой. Она не может, ведь я не верю ей.
            Лазурь леденит разум. Так проще. Без веры в её слова будет проще. А в сердце и душе солнце и пожар.
 
 

© Copyright: Анна Богодухова, 2026

Регистрационный номер №0547410

от Сегодня в 22:05

[Скрыть] Регистрационный номер 0547410 выдан для произведения: – Ну и что ты делаешь? – мало того, что у Гретхен в общем-то не самый приятный голос, так ещё она и подкрадывается неслышно, встанет за плечом и наблюдает, а как дождалась оплошности, так тут же и пугает.
            Но я уже привык и умудряюсь только вздрогнуть, а ведь раньше, бывало, мог и всё разлить-рассыпать от испуга. Годы берут своё!
– Добавляю ингредиент, – отвечаю я как можно спокойнее. Самое главное не бояться Гретхен. Она очень любит страх, иногда она улыбается, вроде бы по-доброму, но глаза так и жгут. Ведьма и есть ведьма. Настоящая. Не колдунья даже, а так, ведьма.
– Ингредиент, – кивает Гретхен, словно получила какой-то очень неожиданный ответ, – а какой ингредиент ты добавляешь?
            Я чувствую подвох. Просто так Гретхен цепляется редко, когда нет занятий она нас, учеников, и вовсе предпочитает не замечать, словно мы все ей одним существованием неотличимы от ветра или листвы. Зато как сделаешь что-то верно, не похвалит даже!
            Но отвечать надо. Прав или нет – сейчас это уже не имеет никакого значения, с Гретхен спорить себе дороже.
– Боль, – отвечаю я как можно легче, мол, а что ещё? Сама не видишь?
            Гретхен довольна и это означает, что моё дело плохо.
– Все ко мне! – Гретхен обращается уже ко всем ученикам и это означает, что дела мои не просто плохи, а ужасны и как минимум следующие пять минут я буду всеобщим посмешищем. Никогда не понимал почему она просто не может сказать в чём ошибка? Зачем надо издеваться и высмеивать? Разве другие так поступают? Старый Тоомас и вовсе никогда не укорит за ошибку, поправит и только; колдунья Эрлин только посоветует:
– Не расстраивайся, все ошибаются.
            А Гретхен нужно всегда показать всем, публично показать как ты ничтожен и как смешон. Она чуть ли не закатывает глаза на твои ответы, она созывает всех быть свидетелем твоего позора и так из раза в раз.
– Все! – повторяет Гретхен, но все уже здесь. Нас не так и много. Всего тринадцать будущих магов и ведьм, которые должны разойтись по свету нести слово магии и служения ей.  – Итак, все видят бутылёк, который этот осёл собирался вылить в котёл?
            Все видят. Кто-то, из числа тех, кто хочет быть в любимчиках даже у Гретхен, угодничает, хихикая.
– И что ты говоришь это по-твоему? – спрашивает Гретхен громко, так громко, что могут услышать и в коридоре, не то что в зале.
– Боль, – отвечаю я с обречением. Я ещё не знаю в чём моя вина, но чувствую, что виноват.
– То есть это, на твой взгляд, боль? – уточняет Гретхен и хихиканье становится громче.
            Киваю. Хватит с меня. Пусть виноватит, пусть наказывает, но отвечать я ей больше не хочу.
– Ну хорошо… – цедит Гретхен, – кто скажет мне, что это?
            Алира. Конечно, как всегда! Умница Алира, талантливая Алира, которая всегда записывает и заучивает, которая не умеет придумывать сама и всякий ответ ищет в записях.
– Это счастье, – отвечает Алира. – Это счастье потому что это медовый цвет, а не жёлтый.
            Да чтоб тебя! Гром и молния!
            Я не верю. Но нет, Алира права, а как же ещё?! Она права, во всём права. Среди множества бутыльков я выбрал тот, который был желтее других, и прогадал! Добро бы ещё соседнее что-то взял, близкое к боли, а так – полная противоположность. Боль и счастье. Боль – едко-жёлтая, болезненно-солнечная, и счастье, которое мягче по цвету и ленивее.
– К завтрашнему дню, – Гретхен смотрит на меня, не мигая, она наслаждается моим смущением, – к завтрашнему, слышишь? Весь жёлтый круг чтоб от зубов отскакивал! От песочного до золотого дуба – сама проверять буду. Ясно?
            Мне ясно. Гретхен не терпит ошибок. Но она подаёт ошибки как что-то недопустимое, злое, насквозь трагичное.
– Разошлись к своим котлам! – рычит Гретхен, она закончила своё представление и теперь её бесит жизнерадостный свободолюбивый вид учеников.
***
– Разум?
– Лимонный.
– Мм…нет. Давай ещё раз? – Цирцее и самой неловко от того, что я не прав. Но это я должен быть в неловкости, а не она. Я ведь ошибся!
– Какой другой раз! – я выхватываю из её рук лист. – мудрость. Лимонный – мудрость, разум – шафрановый…
– Ты меня поцарапал, – замечает Цирцея спокойно.
            Я спохватываюсь. Обижать Цирцею я не хотел. Ближе не у меня никого нет, да и не было. У нас много общего – и бедное детство, и даже жили через одну реку, и оба были одинокими от своих странных и непонятных особенностей, пока не были посланы селениями сюда…
            Цирцея хорошая и добрая. Иногда я думаю о том, что она красивая, но чаще я даже мысль такую себе запрещаю. У Цирцеи совсем нет способности к той магии, к какой способен я – она не умеет варить зелья и колдовать, но она умеет предсказывать будущее по звёздам и рунам. Гретхен издевалась над ней особенно долго, называла безрукой девкой, пока не перестала пускать её на свои уроки. Теперь Цирцея спокойнее, а мне одиноко на занятиях без неё.
– Извини, – на руке Цирцеи и правда светло-розовый шрам.
            Светло-розовый… светло-розовый. Что это?
– Не извиняйся, – отзывается Цирцея, – тем более, твоя голова сейчас всё равно занята другим.
            Дру… другим?
– У тебя рассеянный взгляд, как у звездочёта, только ты ведь не смотришь на звёзды, – объясняет Цирцея.
            Я и правда не смотрю на звёзды. Когда-то, когда у нас были занятия по гаданиям на звёздах, я проявил себя весьма дурно. Мне и было отказано в них. К счастью, если честно. Не считая Цирцеи, там не было ничего хорошего. Какая польза от того, что ты знаешь что в будущем? Жить надо здесь, сейчас, среди реальных угроз и опасностей, среди зелий и магии!
– Извини, – повторяю я, – и за это тоже. Я не хотел. Правда, не хотел. Просто я пытаюсь вспомнить кое-что.
– Придумай сравнения, – советует Цирцея, пробегая глазами лист. – Так будет проще. Например, лимонный. Хм, сейчас. Лимон – это кисло, но может быть и вкусно, вот… мудрость такая же. Ты можешь сам выбирать поможет тебе лимон и сделает вкус мяса ярче или же закислит.
            Я пытаюсь обдумать её слова. Что-то в них есть, но разве так не сложнее?
– шафран, – продолжает Цирцея, – это пряность. Пряность острит. Разум остёр. Вот… уже два запомнили.
– А светло-розовый? – я усмехаюсь. Цирцея! Наверное, все, кто могут смотреть в будущее, так выглядят в настоящем. Так наивно и так жалостливо. Их хочется защищать и оберегать. Но оберегает их ведь не гадание по звёздам и не руны. Магия! Вся, как есть, целиком.
– У тебя же жёлтый круг? – она не понимает. Вот тебе и жрица будущего! А я уже знаю как оно будет. Я знаю Гретхен.
            Завтра я буду ей отвечать. Буду отвечать по жёлтым цветам и оттенкам, даже показывать бутыльки, если она потребует. Но в какой-то момент, особенно, когда я покажу, что я справляюсь, она спросит:
– А что означает хвойный оттенок?
            Или что-то такое. И неважно, что это из другого круга и отвечать я вроде бы должен был по жёлтому. Ей неважно. Она всегда останется правой, а я не смогу вырваться. Нет, хвойный я помню – это тоска. Но сколько оттенков? А Гретхен всегда уверена в том, что у мага нет права на ошибку. Как будто она никогда не ошибается!
– Это я так, к слову, – отмахиваюсь я от Цирцеи. Я хочу ей рассказать, может быть даже как-то пожаловаться на Гретхен, но она ведь не поверит мне. Она скажет, что я со всем справлюсь, что Гретхен просто вздорная или что-то такое, незначительное и глупое, наивное. Лучше поговорить о другом.
– Может и важно! – обижается Цирцея и переворачивает лист, чтобы прочесть шпаргалку оттенков на обороте. – За-бо-та. Светло-розовый это забота. Ты что, хочешь о ком-то позаботиться?
            Это давно висит между нами. Невысказанное, страшное. Страшнее Гретхен с её любовью к издёвкам. Страшнее завтрашнего экзамена на оттенки, а вернее – на пригодность. Потому что знания тут вторичны, она будет искать, подлавливать…
            Это давно висит между нами. Между мной и Цирцеей.
            У нас много общего. у нас много различий. И с каждым днём я всё больше ухожу к земле, к тому, что растёт, дышит, обладает своей силой и отдаст эту силу мне. А она всё выше к небу, к тому, что ещё не случилось, да и не факт, что случится ещё!
            Хорошая Цирцея, добрая, красивая Цирцея.
– Конечно, о самом себе, – отвечаю я нарочито весело. Если звёзды ей не врут, она не должна удивиться. А если врут – то я не удивлюсь. – Гретхен любит вопросы с подковырками. Задаст одно, спросит другое.
            Цирцея почти не меняется в лице. Что ж, стало быть, руны или звёзды и правда не врут. Может быть, они имеют смысл, может быть, однажды и я займусь их изучением. Когда добьюсь успеха в настоящей магии, конечно.
– Ну да, – соглашается Цирцея странно-спокойным голосом. – Давай тогда всё-таки придумаем сравнения к основным кругам и цветам? Тебе будет легче.
***
            Ночью не спится. Плохая, без сомнений, идея, не спать ночами. Но сон и правда не идёт. Только хочу заснуть, как на ум всплывает какой-нибудь оттенок и мне думается, что именно его завтра у меня и спросит Гретхен.
            А я, как назло, и не помню!
            Но нет, не поймаешь… ну хорошо, поймаешь, но не так легко! Небесный? Это лёгкая радость. Как от таяния снега или при виде бабочки. Даже названия толком нет, но я готов ответить. А вот грозовой – это сдержанный гнев.
            В обратную сторону тоже могу – равнодушие это серебристый, обида – это алый…
Мысли бесятся внутри головы, не дают покоя. Мне кажется, что Гретхен непременно захочет меня унизить, как она это любит, а я просто так не дамся! В конце концов, у нас есть и гораздо хуже ученики! Ко мне Гретхен ещё не так цепляется, но я не позволю ей, не позволю…
            Метания раздражают и меня. Чтобы справиться, выхожу на улицу. Воздух чист, прозрачен, в небе луна. Какая спокойная ночь. Цирцея, верно, сейчас гадает, как водится. Хорошая Цирцея, добрая Цирцея, совсем непонятная мне. Когда-то нам хватало того, что было общего, но теперь что-то меняется, наступает каменно-серым цветом, ложится как стена. Потому что мало одной общности детства!
            Или я слишком жалок?
– Не спится? – на этот раз я вздрагиваю жалко и трусливо, как мальчишка, как застигнутый врасплох воришка. В ночи я не жду её и потому она пугает меня.
            Гретхен. Замотанная в чёрный плащ, она даже не заметна в темноте. Но это она.
– А… я… – что-то неразборчивое творится во рту, но слова не складываются, язык отвергает всякую попытку к диалогу, превращая меня в слабое и неразумное существо. – Э…да.
            Она молчит. Разглядывает мой испуг, вкушает его.
– Я учил жёлтый круг! – с вызовом добавляю я. – Завтра готов рассказать!
– Зачем завтра? – удивляется она. – ты здесь, я тоже. Давай сейчас.
            Ладони потеют быстрее, чем она успевает закончить предложение. Как это сейчас? Почему сейчас? Без свидетелей? Но Гретхен любит свидетелей!
– Или боишься? – интересуется Гретхен. Она издевается и сейчас. Пусть без свидетелей, пусть не такая страшная в своём более тихом голосе, – а ты знаешь какого цвета страх?
– Страх бывает разный, – я чувствую в себе тот самый, самый мерзкий, лиловый, когда весь мир пульсирует перед глазами и не даёт собраться с мыслями. – Есть страх гневный – это багрянец, есть страх краткий – это канареечный, а ещё…
– Тогда отвечай сейчас, – перебивает Гретхен. – Ну? Какого цвета мудрость?
– лимонный, – сразу отвечаю я. В голове всплывают против воли слова Цирцеи о лимоне  и кислоте и вкусе, который он может дать на выбор.
– Что означает песочный? – она спрашивает без азарта, не отвечая ничего на мои слова, словно ей самой противно.
– Робость.
– Как выбирается брезгливость?
– Горчичный…
            Жёлтый круг я выучил, она не поймает меня. От сердца даже отлегает. Если бы я показывал в зале, она бы заставила меня указать нужную бутылку с закупоренным составом. А все эти оттенки между собой так похожи! Во всех кабинетах и залах все ингредиенты подписаны – коробочки и склянки, бутыльки и флаконы – везде есть надпись. В конце концов, здесь есть ученики! Мало ли за что схватятся по ошибке? И только у Гретхен даже опасно переливающаяся, снежно-белая бутылочка с закупоренной смертью стоит среди прочих склянок. Бери кто хочет!
– Это смерть, – сказала Гретхен как-то между делом на первом занятии. – Перепутаете её с белым дымом наивности, сами виноваты, плохо слушали и плохо смотрели.
            Вот и всё!
– Ладно, знаешь, похоже, – соглашается Гретхен и я даже не верю своим ушам. Это что? Победа? Гретхен примирилась?!
– Только это тебе не поможет, – продолжает Гретхен, – ты не наблюдаешь мир и думаешь, что на бумажных знаниях можно далеко уйти. А вот нельзя.  В книгах не про всё пишут.
             Молчу. Я не понимаю к чему эта ведьма клонит.
– Вот ты знаешь, к примеру, какого цвета любовь? – спрашивает Гретхен тихо-тихо, так тихо, что я её почти и не слышу и даже скорее угадываю её вопрос, чем и правда слышу.
            Оборачиваюсь. У неё печальное лицо. Впервые такое печальное. Я понимаю, что даже не знаю сколько ей лет. Она выглядела точно также когда я прибыл сюда, но я ведь прибыл ребёнком. Теперь я почти готов выйти в мир, ещё год-другой и моё обучение закончено, а она такая же!
– Рубиновая, – отвечаю я уверенно. Про это-то пишут. Всегда пишут основы: любовь – рубин, смерть – снежно-белая, жизнь – травянистого цвета, память – в цвет океана, а знание – оникс…
– А вот гром и молния тебе! – смеётся Гретхен. – Любовь бывает разная. Как и гнев. Бывает та, что рубиновая, а бывает та, что уголь. Про такое не пишут. Все цвета переходят один в другой, если насыщать их сильно или обесцвечивать с водой. Про такое не пишут, оно не имеет смысла. Кто знает, тот знает и сам. Кто не понял – поймёт с годами. Или не поймёт, тоже хорошее решение.
            Я молчу. Никогда не видел Гретхен такой обычной, такой говорливой и такой странной одновременно. Что, в сущности, я о ней знаю? Только то, что она ведьма та ещё, но теперь она говорит какие-то интересные, пусть и очень тревожные, непонятные вещи.
– Почему… – я решаюсь её перебить, прекрасно понимая, что рискую потерять этот разговор и снова вызвать прежнюю Гретхен, знакомую мне последние шестнадцать лет.
– Почему я тебе всё это говорю? – перебивает она со смешком. – Как знать. Может у Тоомаса ликёр был слишком крепкий, а может быть, надоело мне всё. Вы меня ненавидите, думаете, что у других лучше и легче. Это не так. Другим просто плевать.
            Она умолкает. Это её, очень уж личные мысли, и она спохватывается. Я не стою того, чтобы раскрываться передо мной. Но пока она молчит, я понимаю, что среди учеников в её распоряжении и правда нет тех, кто не в состоянии был бы драться на магическом клинке или сварить исцеляющий настой. Даже Эльмо, который вообще боялся того, что его выкинут прочь за слабость, и тот научился кидать огненные шары и, стало быть, может принести что-то полезное.
            Я никогда не думал о ней так, и теперь сомнение в собственной ненависти вкрадывается ядовито-розовым пятном. Слишком заметным, чтобы отмолчаться да забыть.
– А может быть, я стою и лгу, – продолжает Гретхен весело, – лгу насчёт того, что я здесь забыла и насчёт своего имени. Мне много лет, и я уже могу не помнить правды.
– Я хочу заниматься магией, – уверенно говорю я, хотя может быть и совершаю ошибку.
– Магией, – она повторяет за мной, – хм… а знаешь почему я тебе это говорю?
            Она смотрит на меня. В лунном свете её взгляд как-то жутковато светится. Точно призрачный.
– Нет…
– Потому что на свете есть вера и безверие, – отвечает Гретхен. – Ты знаешь какого цвета вера?
– Золотого, – отвечаю я, не задумываясь. Золото входит в жёлтый круг  и запомнить мне было просто – золото – венец веры.
– А безверие? – спрашивает Гретхен, кивнув моему ответу.
            Подловила всё же! Прицепилась, поймала!
            Я молчу, опустив голову и ожидая очередного смешка. Но она удивляет меня:
– Лазурь. Запомни, осёл, никто тебе повторять не будет. Гром и молния тебе на сердце и душу, если однажды спрошу, а ты зажуёшься в словах!
            Вот это уже та Гретхен, которую я знаю и которая пугает меня меньше той, говорливо-приветливой.
– Так вот от золота и лазури мой ответ. Я не верю, что ты, Мерлин, хоть когда-то сможешь стать магом, который войдёт  в историю. Ты не великий маг, ты так… шут с котлом! А значит, никакие тайны и знания не уйдут от нас. Потому и болтаю. Ладно, бывай, завтра на занятии ещё спрошу и будь добр ответить.
            Гретхен тихо смеётся, удаляясь. Ей весело и её голос, тихий смешок: «Мерлин великий маг!» может быть и не прозвучал в ночи, но как ясно отразился он в моих собственных мыслях, обжёг льдом и лавой.
Она прежняя. Ей всё равно что я испытываю. Она даже рада, если мне больно. Особенно рада.
            Она не знает, что во мне загорается в эту минуту солнечное тщеславие и алый гнев. Доказать, победить, показать себя! С утра же! С самого утра! И до конца дней своих. Она не может остаться правой. Она не может, ведь я не верю ей.
            Лазурь леденит разум. Так проще. Без веры в её слова будет проще. А в сердце и душе солнце и пожар.
 
 

 

Помощник