ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Путешествие в Тревизо

Путешествие в Тревизо

20 октября 2014 - Сергей Замятин

Из далёкого эфира из старенькой радиолы, прерываемая помехами,- то отдаляясь, уплывая под порывами шумящего и булькающего ветра; то приближаясь, становясь почти видимой осязаемой и наполняя моё сердце томлением и мечтой о пока неизвестной мне любви, лилась мелодия песни.

Теперь, я знаю, что она впервые прозвучала в Сан-Ремо, на фестивале итальянской песни. А тогда, когда неспокойная юношеская душа искала в этом мире приют и понимание, жаждала покоя, и одновременно стремилась во что бы то ни стало броситься в бурлящий океан любви, - именно эта песня заставляла сильнее биться сердце и всматриваться в зелёный глазок и шкалу приёмника, зачёсывать набок непокорные волосы, смутно, но почти уверенно представлять себе свою единственную неповторимую любовь. Она обязательно должна прийти. И голос её будет похож на эту невидимую недоступную актрису, которая издалека наполняет меня подрагивающим где-то в груди и животе непонятным чувством: то ли оно отрава, то ли оно лекарство, но я обязательно выпью это до дна. До последней капли! И будь что будет! И мне казалось, что если я найду в этом мире или за манящей шкалой приёмника пусть нечто мерцающее, нематериальное, но своё, которое называется любовь,- я непременно буду счастлив!

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

И когда уставшего от обыденности и непонятности жизни это чувство вновь охватывало меня,- я уходил на веранду, становился на коленки и привычным движением крутил ручку настройки в надежде услышать эту мелодию,- и она всегда появлялась. Её передавали часто. Я находил её всегда, когда где-то в шумящей листве деревьев, смехе девчонок, наступающего сумрака осеннего вечера или голубизне высокого летнего неба я видел свою любовь.

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

Кроме меня, был ещё один человек, который твёрдо был уверен в непререкаемом первенстве музыкальных итальянцев.

Это был наш учитель пения Генрих Августович.

Не могу об этом вспоминать, как только с самыми противоположными чувствами. Стыд и злость охватывают меня. Жалость и восхищение. Покаяние и непонимание.

Откуда к нам пришёл этот человек, и куда он исчез неизвестно.

Он вошёл в класс танцующей походкой, делая плавные движения руками, как будто слегка дирижируя самому себе и напевая про себя какую-то мелодию. Он проплыл к доске и сразу стал чертить нотный стан, диезы и бемоли, что-то объясняя нам. Может быть, ему сообщили, что наш 8 класс самый последний по успеваемости, и установить с нами контакт очень трудно, а может быть он, не знакомясь с каждым, просто хотел научить нас музыке.

Генрих Августович был из прибалтийских немцев, и имел своеобразный выговор.

«В-ы-хо-д-и-л-а на берег Катьюша…» - подбадривал он нас, кивая головой в такт. Некоторые подхватывали песню. Но в основном все были заняты своими делами. Сквозь откровенный гвалт и шум Генрих Августович напоминал мне рыбу: он стоял у доски и рисовал ноты. Сквозь шум и смех, виден был только открывающийся рот. Он что-то рассказывал рисуя, потом оглядывался, на нас на секунду замолкая и прислушиваясь,- не последует ли возражений? Потом, убедившись, что никто не возражает, он кивал и продолжал рассказ.

Первое его появление в классе вызвало взрыв смеха. Как и положено маэстро, он был одет во фрак. Седые волосы до плеч придавали ему особую артистичность. Он не мог усидеть за столом и всегда двигался в сторону окна или доски.

Но первое же удачное па принесло ему незаслуженную славу. Как только он повернулся к классу спиной,- то все увидели предательски торчавший из шва на плече клок ваты. Порвал он фрак только сейчас, или он такой был всегда, уже никого не интересовало.

Ля-а-а! - пел он, приставив камертон к уху. Он ударял им по столу, приглашая нас прислушаться.

Удивительное свойство чистой ноты: среди шума, где и сидевшие- то рядом, с трудом могли расслышать друг друга, камертон звенел, призывая нас к порядку.

Заводилой беспорядков был третьегодник Валера. Однажды, когда мы встали для исполнения песни хором, и Генрих Августович подошёл к Валере, чтобы послушать как он поёт, Валера начал выдавать вместо слов отборный мат. И как не странно, Генрих Августович стоял и слушал, довольно улыбаясь, потом отошёл, давая ему знак, чтобы продолжал.

И всё это происходило в эпоху развитого социализма.

- Тутти! – загребал он руками воздух, - Тутти!

Хулиганским фантазиям Валеры не было предела. На одном из уроков, он поджёг шнурок от ботинка, слегка притушил его, и повесил за радиатор.

Генрих Августович стал принюхиваться.

- У нас что-то горит, Генрих Августович! – сказал, вращая головой Валера.

- Дети, выходите в коридор. Я сейчас вызову пожарную машину!

Поняв, что дело приобретает серьёзный оборот, Валера сорвался с места:

- Я сейчас намочу тряпку, и потушу эту паутину!

Sul mare luccica, L'astro d'argento ... писал на доске Генрих Августович.

-Не обижайтесь,- говорил нам Генрих Августович,- но на первом месте итальянские песни. А потом, на втором,- вы русские! - потряхивал он кулаком.

Он проработал в школе одну четверть и потом, вероятнее всего, опять опустился в оркестровую яму, в привычную ему атмосферу гармонии, где он может спрятать свою безобидность и незащищённость за грохотом барабана, или сглотнув слёзы, поплакать в душе вместе со скрипкой, исполняя одну из арий из оперы Пуччини.

В Тревизо, мы с женой, остановились в отеле «Континенталь», в центре города. Ежедневные прогулки недельного отпуска, по «малой Венеции», кормление лебедей и голубей, покой и уют, слегка отравлялись вздохами и причитаниями Наташи. Ступая, по мощёными булыжником улицам города, она вздыхала, в очередной раз, подворачивая ногу:

- Ох! Опять! Лучше уж Венеция!

Поздно вечером я включал телевизор. Как и везде в Европе,- эфир был заполнен ток-шоу, агрессивной музыкой рока и американскими певцами. На RAI 1 пробежала бегущая строка: …

телестудия… концерт легендарной Джильолы… прямой эфир… билеты…

- Если уж ты так хочешь испортить мне отпуск,- сказала Наташа,- тогда поедем. Не забывай, что в Риме мы уже были!

Я никогда и никому из артистов не дарил цветы. Мне всегда очень хотелось это сделать, но я стеснялся. Мне казалось, что когда я буду идти по проходу между креслами к сцене, все будут смотреть мне в спину, и от этого я могу споткнуться или даже упасть на красную ковровую дорожку и зрители будут смеяться.

Но, я помню исключение. В седьмом классе, было одно организованное посещение в Академию наук на творческий вечер одного чтеца. Он читал Маяковского. Заканчивал он программу чтением отрывков из комедии «Клоп»:

«Бюстгальтер на меху!- кричал он, воздевая руки к небу,- Бюстгальтер на меху!»

После этих пугающих слов, учительница сунула мне в руки несколько красных гвоздик и подтолкнула в проход. Из-за громовых аплодисментов, не чувствуя собственных шагов, я подошёл к рампе, встал на цыпочки и отдал цветы.

И я снова оказался у старенькой радиолы на веранде. Теперь, Джильола пела не только о своей любви, но и о моей. Её исполнение стало несколько жёстче, но и романтичнее. С высоты нашего возраста изменяются акценты и неизбежно бывают потери. Уже знаешь, сбываются ли мечты, и чем они иногда заканчиваются. Последние слова Джильола, плача, не смогла выговорить и почти выкрикнула в зал:

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

Я поднялся на сцену и поставил у её ног корзину с цветами. Я подошёл к ней и поцеловал её руку.

«Браво! Брависсимо!- кричали из зала.

Она привлекла меня к себе. Мы посмотрели друг другу в глаза, и она обняла меня, прижимаясь подбородком к моему плечу, легонько прикасаясь раскрытой ладонью к моей спине.

Среди оркестрантов я увидел Генриха Августовича. Он сидел во втором ряду, рядом с первой скрипкой. Он узнал меня и улыбался мне своими выцвевшими голубыми глазами.

Мы уехали ночным поездом Рим- Венеция-Тревизо-Триест.

Я лежал в кровати, в номере, держал в руках зеркало и рассматривал своё тело. Моя кожа на руках и животе начинала сморщиваться и шелушиться, на ней образовались маленькие треугольные островки. Волосы мои истончились и стали совсем седыми. Щёки мои покрыла сеть глубоких морщин. Кожа под подбородком отвисла. На когда-то карих глазах образовался белесый полукруг.

Я отмечал много других изменений в своём теле за сорок лет. С тех пор как я, вихрастый юноша, прислонясь щекой к радиоприёмнику, молил Бога послать мне любимую:

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

Взволнованный долгим отсутствием Наташи, я поспешил в ванную комнату. Двери оказались не закрытыми на замок, и я повернул ручку. Жена стояла обнажённой и рассматривала себя в зеркале. Она трогала свою грудь.

Капельки воды ещё стекали по груди, оставляя на ней неровные светлые бороздки. Она повернулась ко мне:

- Почему она тебе нравиться? Я ведь, моложе её?

Она немного помолчала и добавила, закутываясь в полотенце:

- Я всё понимаю. Ты любишь свою мечту!

Я обнял её.

И ещё, мне захотелось заключить в объятия Генриха Августовича. Прижаться по-отечески к его сюртуку, усыпанному белой кошачьей шерстью, и попросить прощение. За всё, за всё…

В чём, даже и не был виноват.

© Copyright: Сергей Замятин, 2014

Регистрационный номер №0247000

от 20 октября 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0247000 выдан для произведения:

Из далёкого эфира из старенькой радиолы, прерываемая помехами,- то отдаляясь, уплывая под порывами шумящего и булькающего ветра; то приближаясь, становясь почти видимой осязаемой и наполняя моё сердце томлением и мечтой о пока неизвестной мне любви, лилась мелодия песни.

Теперь, я знаю, что она впервые прозвучала в Сан-Ремо, на фестивале итальянской песни. А тогда, когда неспокойная юношеская душа искала в этом мире приют и понимание, жаждала покоя, и одновременно стремилась во что бы то ни стало броситься в бурлящий океан любви, - именно эта песня заставляла сильнее биться сердце и всматриваться в зелёный глазок и шкалу приёмника, зачёсывать набок непокорные волосы, смутно, но почти уверенно представлять себе свою единственную неповторимую любовь. Она обязательно должна прийти. И голос её будет похож на эту невидимую недоступную актрису, которая издалека наполняет меня подрагивающим где-то в груди и животе непонятным чувством: то ли оно отрава, то ли оно лекарство, но я обязательно выпью это до дна. До последней капли! И будь что будет! И мне казалось, что если я найду в этом мире или за манящей шкалой приёмника пусть нечто мерцающее, нематериальное, но своё, которое называется любовь,- я непременно буду счастлив!

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

И когда уставшего от обыденности и непонятности жизни это чувство вновь охватывало меня,- я уходил на веранду, становился на коленки и привычным движением крутил ручку настройки в надежде услышать эту мелодию,- и она всегда появлялась. Её передавали часто. Я находил её всегда, когда где-то в шумящей листве деревьев, смехе девчонок, наступающего сумрака осеннего вечера или голубизне высокого летнего неба я видел свою любовь.

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

Кроме меня, был ещё один человек, который твёрдо был уверен в непререкаемом первенстве музыкальных итальянцев.

Это был наш учитель пения Генрих Августович.

Не могу об этом вспоминать, как только с самыми противоположными чувствами. Стыд и злость охватывают меня. Жалость и восхищение. Покаяние и непонимание.

Откуда к нам пришёл этот человек, и куда он исчез неизвестно.

Он вошёл в класс танцующей походкой, делая плавные движения руками, как будто слегка дирижируя самому себе и напевая про себя какую-то мелодию. Он проплыл к доске и сразу стал чертить нотный стан, диезы и бемоли, что-то объясняя нам. Может быть, ему сообщили, что наш 8 класс самый последний по успеваемости, и установить с нами контакт очень трудно, а может быть он, не знакомясь с каждым, просто хотел научить нас музыке.

Генрих Августович был из прибалтийских немцев, и имел своеобразный выговор.

«В-ы-хо-д-и-л-а на берег Катьюша…» - подбадривал он нас, кивая головой в такт. Некоторые подхватывали песню. Но в основном все были заняты своими делами. Сквозь откровенный гвалт и шум Генрих Августович напоминал мне рыбу: он стоял у доски и рисовал ноты. Сквозь шум и смех, виден был только открывающийся рот. Он что-то рассказывал рисуя, потом оглядывался, на нас на секунду замолкая и прислушиваясь,- не последует ли возражений? Потом, убедившись, что никто не возражает, он кивал и продолжал рассказ.

Первое его появление в классе вызвало взрыв смеха. Как и положено маэстро, он был одет во фрак. Седые волосы до плеч придавали ему особую артистичность. Он не мог усидеть за столом и всегда двигался в сторону окна или доски.

Но первое же удачное па принесло ему незаслуженную славу. Как только он повернулся к классу спиной,- то все увидели предательски торчавший из шва на плече клок ваты. Порвал он фрак только сейчас, или он такой был всегда, уже никого не интересовало.

Ля-а-а! - пел он, приставив камертон к уху. Он ударял им по столу, приглашая нас прислушаться.

Удивительное свойство чистой ноты: среди шума, где и сидевшие- то рядом, с трудом могли расслышать друг друга, камертон звенел, призывая нас к порядку.

Заводилой беспорядков был третьегодник Валера. Однажды, когда мы встали для исполнения песни хором, и Генрих Августович подошёл к Валере, чтобы послушать как он поёт, Валера начал выдавать вместо слов отборный мат. И как не странно, Генрих Августович стоял и слушал, довольно улыбаясь, потом отошёл, давая ему знак, чтобы продолжал.

И всё это происходило в эпоху развитого социализма.

- Тутти! – загребал он руками воздух, - Тутти!

Хулиганским фантазиям Валеры не было предела. На одном из уроков, он поджёг шнурок от ботинка, слегка притушил его, и повесил за радиатор.

Генрих Августович стал принюхиваться.

- У нас что-то горит, Генрих Августович! – сказал, вращая головой Валера.

- Дети, выходите в коридор. Я сейчас вызову пожарную машину!

Поняв, что дело приобретает серьёзный оборот, Валера сорвался с места:

- Я сейчас намочу тряпку, и потушу эту паутину!

Sul mare luccica, L'astro d'argento ... писал на доске Генрих Августович.

-Не обижайтесь,- говорил нам Генрих Августович,- но на первом месте итальянские песни. А потом, на втором,- вы русские! - потряхивал он кулаком.

Он проработал в школе одну четверть и потом, вероятнее всего, опять опустился в оркестровую яму, в привычную ему атмосферу гармонии, где он может спрятать свою безобидность и незащищённость за грохотом барабана, или сглотнув слёзы, поплакать в душе вместе со скрипкой, исполняя одну из арий из оперы Пуччини.

В Тревизо, мы с женой, остановились в отеле «Континенталь», в центре города. Ежедневные прогулки недельного отпуска, по «малой Венеции», кормление лебедей и голубей, покой и уют, слегка отравлялись вздохами и причитаниями Наташи. Ступая, по мощёными булыжником улицам города, она вздыхала, в очередной раз, подворачивая ногу:

- Ох! Опять! Лучше уж Венеция!

Поздно вечером я включал телевизор. Как и везде в Европе,- эфир был заполнен ток-шоу, агрессивной музыкой рока и американскими певцами. На RAI 1 пробежала бегущая строка: …

телестудия… концерт легендарной Джильолы… прямой эфир… билеты…

- Если уж ты так хочешь испортить мне отпуск,- сказала Наташа,- тогда поедем. Не забывай, что в Риме мы уже были!

Я никогда и никому из артистов не дарил цветы. Мне всегда очень хотелось это сделать, но я стеснялся. Мне казалось, что когда я буду идти по проходу между креслами к сцене, все будут смотреть мне в спину, и от этого я могу споткнуться или даже упасть на красную ковровую дорожку и зрители будут смеяться.

Но, я помню исключение. В седьмом классе, было одно организованное посещение в Академию наук на творческий вечер одного чтеца. Он читал Маяковского. Заканчивал он программу чтением отрывков из комедии «Клоп»:

«Бюстгальтер на меху!- кричал он, воздевая руки к небу,- Бюстгальтер на меху!»

После этих пугающих слов, учительница сунула мне в руки несколько красных гвоздик и подтолкнула в проход. Из-за громовых аплодисментов, не чувствуя собственных шагов, я подошёл к рампе, встал на цыпочки и отдал цветы.

И я снова оказался у старенькой радиолы на веранде. Теперь, Джильола пела не только о своей любви, но и о моей. Её исполнение стало несколько жёстче, но и романтичнее. С высоты нашего возраста изменяются акценты и неизбежно бывают потери. Уже знаешь, сбываются ли мечты, и чем они иногда заканчиваются. Последние слова Джильола, плача, не смогла выговорить и почти выкрикнула в зал:

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

Я поднялся на сцену и поставил у её ног корзину с цветами. Я подошёл к ней и поцеловал её руку.

«Браво! Брависсимо!- кричали из зала.

Она привлекла меня к себе. Мы посмотрели друг другу в глаза, и она обняла меня, прижимаясь подбородком к моему плечу, легонько прикасаясь раскрытой ладонью к моей спине.

Среди оркестрантов я увидел Генриха Августовича. Он сидел во втором ряду, рядом с первой скрипкой. Он узнал меня и улыбался мне своими выцвевшими голубыми глазами.

Мы уехали ночным поездом Рим- Венеция-Тревизо-Триест.

Я лежал в кровати, в номере, держал в руках зеркало и рассматривал своё тело. Моя кожа на руках и животе начинала сморщиваться и шелушиться, на ней образовались маленькие треугольные островки. Волосы мои истончились и стали совсем седыми. Щёки мои покрыла сеть глубоких морщин. Кожа под подбородком отвисла. На когда-то карих глазах образовался белесый полукруг.

Я отмечал много других изменений в своём теле за сорок лет. С тех пор как я, вихрастый юноша, прислонясь щекой к радиоприёмнику, молил Бога послать мне любимую:

Боже! Приди ко мне! Как я люблю тебя!

Взволнованный долгим отсутствием Наташи, я поспешил в ванную комнату. Двери оказались не закрытыми на замок, и я повернул ручку. Жена стояла обнажённой и рассматривала себя в зеркале. Она трогала свою грудь.

Капельки воды ещё стекали по груди, оставляя на ней неровные светлые бороздки. Она повернулась ко мне:

- Почему она тебе нравиться? Я ведь, моложе её?

Она немного помолчала и добавила, закутываясь в полотенце:

- Я всё понимаю. Ты любишь свою мечту!

Я обнял её.

И ещё, мне захотелось заключить в объятия Генриха Августовича. Прижаться по-отечески к его сюртуку, усыпанному белой кошачьей шерстью, и попросить прощение. За всё, за всё…

В чём, даже и не был виноват.

Рейтинг: 0 210 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
113
105
105
90
88
84
83
81
78
76
75
74
73
73
68
66
65
Кукла колдуна 9 июля 2017 (Demen Keaper)
60
59
57
57
55
53
53
52
51
51
49
44
43