ГлавнаяПрозаМалые формыРассказы → Пожелтевшее фото

Пожелтевшее фото

29 апреля 2012 - Николай Зубец
article45650.jpg

 

Она приходила на нашу свадьбу – бабушка моей жены, баба Таня. Тогда ей уже было девяносто лет! Не верилось – каблуки высокие, капроновые чулки, на голове укладка аккуратная, сама подтянутая, стройная; а на лицо – лет шестьдесят, пожалуй. Да, рассматриваю сейчас снимки со свадьбы, сидит она рядом с моей матерью, улыбается. В свои девяносто и водочки выпила, и как ещё сплясала! Жила баба Таня с семьёй другой внучки. К моей тёще – своей невестке – приходила в гости – дома их были почти рядом. И пару раз ещё там мы встречались, но мимоходом, мельком. Потом её семья подальше переехала, она придти уж не могла, но тёща навещала иногда её. А лично я забыл про бабушку жены.

 

Но вот в газете моя мать статью встречает про бабу Таню – ей стукнуло сто лет! Есть фотография – сидит в косыночке с лицом серьёзным, чуть пополнее стала, морщины глубже. Конечно, узнаю. Но сотня лет?! Какой-то фантастический масштаб! Написано, что юбилярша читает без очков, сама вставляет нитку в игольное ушко. Всегда в подобных редких репортажах встречал я обязательную строчку про «ушко» – такой стереотип у журналистов. Я телефон узнал, но не пришлось поздравить – как ни позвонишь: спит баба Таня. Всё собирались в гости, всё собирались.

 

И собрались, когда бабуле стукнуло уж сто четыре! На день рождения приходим – тёща, мы с женой и её брат. У бабы Тани комната отдельная, сидит торжественно в глубоком кресле и улыбается приветливо. Батистовая белая косыночка на голове, как и на той столетней фотографии, завязана не по-старушечьи, а чуть кокетливо – не снизу впереди, а сзади узелок. Ухоженная бабушка. Подходим поздравлять, целуем раритетную, из девятнадцатого века, в морщинках щёку. Для них родную щёку. Я скромно перетаптываюсь сзади – кто я для именинницы. Её семью – другую внучку с мужем – со свадьбы я не видел, а правнучку-студентку, которая устроила ту юбилейную статью, так вообще не знал. Заметно сразу, что бабушка уже неважно слышит, хотя и улыбается, и отвечает что-то, но иногда и невпопад. И кажется, что будто бы она не здесь, не с нами, а в коконе своём каком-то, в невидимом футляре, как Папа Римский в своём папамобиле. А из ума не выжила отнюдь – про день рожденья всё прекрасно понимает и про погоду здраво говорит. Но как-то ей неинтересно это всё, не трогает её. И даже не совсем уверен я, что вообще она нас узнаёт. Меня уж ладно. Но своих внучков, невестку... Мы, вроде, для неё источники ненужной суеты, а кто есть кто – ну, так ли это важно. Какая-то докучливая группа. И с высоты её ста четырёх все мы ей кажемся, наверно, молодёжью – и я, и моя тёща. Ровесники примерно. Возможно даже, и от школьников не очень отличает, которые приходят навещать после статьи в газете. А временами вдруг глаза прикроет и капельку вздремнёт как будто. Хозяева хлопочут в зале, стол накрывают, а мы всё в комнате бабули пытаемся вести какой-то разговор, но он не клеится. Уж было собрались её пока оставить, но та глаза открыла, с улыбкой присмотрелась к моей тёще и ласково спросила: «Ты кто?» Та растерялась. Мы громко, по слогам, со всей возможной мимикой перечисляем всех по именам и по родству. В ответ улыбка безнадёжного непониманья. Хозяйская чета и правнучка пришли на шум, но только лишь усилили галдёж. Как праздновать, когда виновница собранья гостей не узнаёт?

 

Однако, переходим в зал. Я думал, что её придётся как-нибудь вести. Но баба Таня с кресла поднялась легко и, опираясь иногда совсем чуть-чуть о стены, тихонечко пошла сама, ничуть не горбясь даже. Бабулю усадили за столом и сами размещаться стали, но тут вбегает правнучка с альбомом и достаёт какой-то старый фотоснимок. Даёт бабуле, и мы склонились все. Чуть пожелтела карточка, почти полвека ей, но чётко видно всё. Стоят в рядок три крепких парня с серьёзным очень видом, нарядные, при галстуках, а перед ними, чуть улыбаясь гордо, женщина сидит. Торжественно прабабушке студентка говорит:

 

– А этих узнаёшь людей?

И баба Таня вдруг оживилась:

– Так это ж я с мальчишками!

– Ты можешь их назвать?

 

Бабуля ласково касалась каждого морщинистой рукой, как будто гладя их и даже, вроде, поправляя в костюмах что-то. И называла без ошибки, сразу. Да разве ж можно ошибиться ей!

 

Тот снимок сделали перед войной. Как только сохранился? Уж не было её супруга. Со взрослыми ребятами своими решила сняться – с такой надёжной, прочной своей опорой. И вскоре всех троих забрали разом на войну. Погиб сначала старший, с чьей внучкой баба Таня и живёт. В разгар войны не стало младшего, который так и не успел жениться. И прямо под конец уже погиб и средний – мой тесть. «Скончался от ран», – написано в бумаге из военкомата. Моя жена в том роковом июне родилась, ещё перед войной, всего за две недели до начала, и не могла, конечно, от отца запомнить ничего. А её брат – ему уж второй годик шёл – единственную сцену помнит, как ухватился за ногу отца и не пускал, почувствовав недоброе в прощанье необычном.

 

Забыв про нас, бабуля ласково картона желтоватого касалась. Вся там она. Я понял замысел правнучки. Она на среднего из сыновей бабуле указала и сразу же на мою тёщу:

 

– А это ведь его жена!

 

Внимательно всмотрелась баба Таня, и разом сгинуло стекло «папамобиля», исчез такой непробиваемый барьер. Она невестку назвала по имени и живо обняла. Расцеловала внука, который так похож на среднего из павших сыновей. Узнала сразу всех, включая и меня, и даже матери моей привет передала. Картонка довоенная как будто бы её расколдовала!

 

До ста пяти не дотянула баба Таня.

 

 

 

         

 

© Copyright: Николай Зубец, 2012

Регистрационный номер №0045650

от 29 апреля 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0045650 выдан для произведения:

 

Она приходила на нашу свадьбу – бабушка моей жены, баба Таня. Тогда ей уже было девяносто лет! Не верилось – каблуки высокие, капроновые чулки, на голове укладка аккуратная, сама подтянутая, стройная; а на лицо – лет шестьдесят, пожалуй. Да, рассматриваю сейчас снимки со свадьбы, сидит она рядом с моей матерью, улыбается. В свои девяносто и водочки выпила, и как ещё сплясала! Жила баба Таня с семьёй другой внучки. К моей тёще – своей невестке – приходила в гости – дома их были почти рядом. И пару раз ещё там мы встречались, но мимоходом, мельком. Потом её семья подальше переехала, она придти уж не могла, но тёща навещала иногда её. А лично я забыл про бабушку жены.

 

Но вот в газете моя мать статью встречает про бабу Таню – ей стукнуло сто лет! Есть фотография – сидит в косыночке с лицом серьёзным, чуть пополнее стала, морщины глубже. Конечно, узнаю. Но сотня лет?! Какой-то фантастический масштаб! Написано, что юбилярша читает без очков, сама вставляет нитку в игольное ушко. Всегда в подобных редких репортажах встречал я обязательную строчку про «ушко» – такой стереотип у журналистов. Я телефон узнал, но не пришлось поздравить – как ни позвонишь: спит баба Таня. Всё собирались в гости, всё собирались.

 

И собрались, когда бабуле стукнуло уж сто четыре! На день рождения приходим – тёща, мы с женой и её брат. У бабы Тани комната отдельная, сидит торжественно в глубоком кресле и улыбается приветливо. Батистовая белая косыночка на голове, как и на той столетней фотографии, завязана не по-старушечьи, а чуть кокетливо – не снизу впереди, а сзади узелок. Ухоженная бабушка. Подходим поздравлять, целуем раритетную, из девятнадцатого века, в морщинках щёку. Для них родную щёку. Я скромно перетаптываюсь сзади – кто я для именинницы. Её семью – другую внучку с мужем – со свадьбы я не видел, а правнучку-студентку, которая устроила ту юбилейную статью, так вообще не знал. Заметно сразу, что бабушка уже неважно слышит, хотя и улыбается, и отвечает что-то, но иногда и невпопад. И кажется, что будто бы она не здесь, не с нами, а в коконе своём каком-то, в невидимом футляре, как Папа Римский в своём папамобиле. А из ума не выжила отнюдь – про день рожденья всё прекрасно понимает и про погоду здраво говорит. Но как-то ей неинтересно это всё, не трогает её. И даже не совсем уверен я, что вообще она нас узнаёт. Меня уж ладно. Но своих внучков, невестку... Мы, вроде, для неё источники ненужной суеты, а кто есть кто – ну, так ли это важно. Какая-то докучливая группа. И с высоты её ста четырёх все мы ей кажемся, наверно, молодёжью – и я, и моя тёща. Ровесники примерно. Возможно даже, и от школьников не очень отличает, которые приходят навещать после статьи в газете. А временами вдруг глаза прикроет и капельку вздремнёт как будто. Хозяева хлопочут в зале, стол накрывают, а мы всё в комнате бабули пытаемся вести какой-то разговор, но он не клеится. Уж было собрались её пока оставить, но та глаза открыла, с улыбкой присмотрелась к моей тёще и ласково спросила: «Ты кто?» Та растерялась. Мы громко, по слогам, со всей возможной мимикой перечисляем всех по именам и по родству. В ответ улыбка безнадёжного непониманья. Хозяйская чета и правнучка пришли на шум, но только лишь усилили галдёж. Как праздновать, когда виновница собранья гостей не узнаёт?

 

Однако, переходим в зал. Я думал, что её придётся как-нибудь вести. Но баба Таня с кресла поднялась легко и, опираясь иногда совсем чуть-чуть о стены, тихонечко пошла сама, ничуть не горбясь даже. Бабулю усадили за столом и сами размещаться стали, но тут вбегает правнучка с альбомом и достаёт какой-то старый фотоснимок. Даёт бабуле, и мы склонились все. Чуть пожелтела карточка, почти полвека ей, но чётко видно всё. Стоят в рядок три крепких парня с серьёзным очень видом, нарядные, при галстуках, а перед ними, чуть улыбаясь гордо, женщина сидит. Торжественно прабабушке студентка говорит:

 

– А этих узнаёшь людей?

И баба Таня вдруг оживилась:

– Так это ж я с мальчишками!

– Ты можешь их назвать?

 

Бабуля ласково касалась каждого морщинистой рукой, как будто гладя их и даже, вроде, поправляя в костюмах что-то. И называла без ошибки, сразу. Да разве ж можно ошибиться ей!

 

Тот снимок сделали перед войной. Как только сохранился? Уж не было её супруга. Со взрослыми ребятами своими решила сняться – с такой надёжной, прочной своей опорой. И вскоре всех троих забрали разом на войну. Погиб сначала старший, с чьей внучкой баба Таня и живёт. В разгар войны не стало младшего, который так и не успел жениться. И прямо под конец уже погиб и средний – мой тесть. «Скончался от ран», – написано в бумаге из военкомата. Моя жена в том роковом июне родилась, ещё перед войной, всего за две недели до начала, и не могла, конечно, от отца запомнить ничего. А её брат – ему уж второй годик шёл – единственную сцену помнит, как ухватился за ногу отца и не пускал, почувствовав недоброе в прощанье необычном.

 

Забыв про нас, бабуля ласково картона желтоватого касалась. Вся там она. Я понял замысел правнучки. Она на среднего из сыновей бабуле указала и сразу же на мою тёщу:

 

– А это ведь его жена!

 

Внимательно всмотрелась баба Таня, и разом сгинуло стекло «папамобиля», исчез такой непробиваемый барьер. Она невестку назвала по имени и живо обняла. Расцеловала внука, который так похож на среднего из павших сыновей. Узнала сразу всех, включая и меня, и даже матери моей привет передала. Картонка довоенная как будто бы её расколдовала!

 

До ста пяти не дотянула баба Таня.

 

 

 

         

 

Рейтинг: +1 471 просмотр
Комментарии (1)
0 # 7 апреля 2013 в 00:58 0
Написано очень трогательно, очень проникновенно. Так часто бывает в жизни: кажется,всё забылось, всё стёрлось из памяти, и вдруг какой-то эпизод - и куча воспоминаний, всё оживает! А здесь самое святое - дети! "Картонка довоенная как будто бы её расколдовала!" - чудесная цитата автора!!! best live4
Популярная проза за месяц
147
126
123
102
99
99
99
94
93
93
91
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
82
81
81
80
80
79
78
77
77
76
76
73
72
72
61