Моя победа

article229541.jpg

         Я отношусь к тем представителям человечества, которые считают, что пищу нужно тщательно пережевывать, смакуя ее гастрономические свойства. На самом деле, врачи и диетологи во всем мире в один голос утверждают, что насыщение организма пищей наступает на пятнадцатой или двадцатой минуте. Но, к моему огорчению, в том месте, где я проходил срочную военную службу, сержанты, наши непосредственные командиры, в силу своей «осведомленности» или самодурства, так не считали, отводя на завтрак нам всего пять минут, а на обед и ужин – по десять. Конечно, подчиняясь принципу «один за всех и все за одного», я пытался усилиями воли приучить свой изнеженный организм к такому издевательскому режиму, но, увы, он противостоял этому насилию. Практически, за завтрак я успевал съедать кусок хлеба, да три-четыре ложки каши. Такой режим и «диета» сделали свое дело; я из 85-килограммового здорового парня ростом метр восемьдесят-пять, превратился за пару недель карантина в 72-килограммового астеника с кишечными расстройствами, извергая из себя «чистейшую» H2O. В результате, я ослаб физически до такой степени, что не мог подтянуться на турнике и одного раза, притом, что до этих событий, т.е. на гражданке, я делал это не менее 16 раз! 

Я истощался и физически, и морально. Чтобы приостановить эту деградацию, на третьей неделе моей службы я решился на отчаянный шаг – впервые проигнорировать команду сержанта. А дело было так: в столовой по завершению этих быстротечных пяти минут, отведенные, как обычно, на завтрак, младший сержант Тимофеев отдает команды роте: «Рота подъем! Бегом марш из столовой!». Все солдаты как один стремглав бросаются к выходу, срывая с крючков свои шинели и впопыхах набрасывая их на себя. Один только я, медленно встав из-за стола, с достоинством аристократа направляюсь вслед за остальными.

Младший сержант Тимофеев, холерик по темпераменту, увидев такую дерзость с моей стороны, на его взгляд, впрочем, как и на взгляд остальных сержантов, приходит в неистовство, крича мне вслед: «Рядовой Гордеев, бегом марш!». Игнорируя его приказ, я медленно и царственно выходил из столовой, медленно и царственно снимал с крючка свою шинель, медленно и царственно накидывал ее на себя. Я был полон достоинства царственной особы, не слушая эту, на мой взгляд, глупую и ко-мне-не-относящеюся команду.

Младший сержант бесновался, изводя себя на говно. Он надрывал свою глотку с опухшими и охрипшими голосовыми связками до самого предела и за пределы возможного, все крича и разоряясь в мой адрес: «Гордеев, ты что, опух!? Бегом марш!». Но, Гордеев держал свою линию до победного конца, будучи принципиальным до конца, ибо тот «конец для него», о котором думали его сослуживцы, оказался началом проявления воли думающего и свободного человека, даже в условиях, где свобода лишь пустой звук, где требуется полное подчинение воли командира.

Однако, вопрос состоял в том, кто же одержит победу в этом поединке: кучка сержантов, наделенная на тот период времени неограниченными полномочиями, властью над «духами» или рядовой Гордеев, «дух», «душара», существо на тот момент, абсолютно бесправное, но у которого было чувство справедливости, гордость и собственная воля?

А между тем, младший сержант Тимофеев, багровея от злости и ярости и не находя себе места, продолжал разоряться как заведенный, пока сержант Утенов, командир первого взвода, не взял на себя бразды правления.

Сержант Утенов, человек более уравновешенный по характеру в сравнении с младшим сержантом Тимофеевым, но при этом, более изощренный в вопросах муштры и подавления воли рядового состава, решил преподнести мне «хороший» урок; он скомандовал всей роте, которая уже успела построиться снаружи, забежать обратно в столовую и занять свои места за столами, при этом, заставляя их снимать и вешать свои шинели на крючки у входа.

Сержант Утенов, прошедший учебку и отдавший полгода службе в Вооруженных Силах, абсолютно был уверен, что этот прием сработает на все 100%; он проучит меня, настроив всю роту – девяносто человек – против меня и, тем самым, заставит меня подчиниться их сержантской воле. Это могло бы сработать, но не в моем случае.

Я стоял снаружи, а вся рота уже успела по нескольку раз вбежать и выбежать из столовой, строясь в три шеренги по команде сержанта, пока не нашелся этот один. Рядовой Фурман, детина белокурого вида, вылетел из строя, чтобы нанести мне удар в лицо, при этом, крича: «Сволочь! Я тебе морду набью!». Сержанты, злорадствуя, даже не предприняли попытку остановить этого «немчуру» из Казахстана.

Я автоматически принял боксерскую стойку и сделал выпад корпусом влево, отбив блоком своей левой руки прямой удар Фурмана, а затем, отведя правую руку на изготовке слегка назад, подобно тому, как натягивают тетиву лука, нанес ему прямой удар в челюсть. От этого резкого и сокрушительного удара Фурман, подлетев в воздухе, рухнул прямо в сугроб в полном нокауте на глазах у всех.

Я стоял, я стоял крепко на своих двух, стоял на своем, хоть и очень нервничал. В возбужденном и нервозном состоянии я обратился к роте: «Кто следующий?».

Сержант Утенов, не будучи полным кретином, понял всю серьезность ситуации, прочтя в моих глазах желание драться со всем миром не на жизнь, а насмерть. Он, чтобы предотвратить дальнейший конфликт с возможными тяжелыми последствиями, молниеносно скомандовал: «Рядовой Гордеев, встаньте в строй!». Поняв, что самодурство сержантов закончилось, я повиновался. Затем последовали еще две команды: «Рота, на…пра-во! Правое плечо в сторону плаца шагом марш!»

Через сутки после этого случая, Фурман подошел ко мне, чтобы признать свою вину и попросить прощения:

– Гордей, я облажался! Ты прости меня за то, как я себя повел...

Я пристально посмотрел ему в глаза, вспомнив, что я думал о нем накануне: «Либо этот Фурман – «гнилая овца», либо не нажил ума».

– Но ты на меня зла не держишь, Гордей? – добавил он.

На его вопрос я ответил вопросом:

– Ты сам додумался, подойти ко мне и попросить прощения или ребята тебе подсказали?

– И сам, и наши дали мне знать, что я по полной облажался, – ответил он, потупив взгляд в пол. 

Прощать Фурмана я не хотел. Хотя, немного поразмыслив, я решил дать ему шанец. В конце концов, никто еще не отменял великодушие по отношению к заблудшим овцам и  я все же решил его простить, но перед этим немного потрепаться с ним, чтобы прощупать его психологически, но и, как всегда, блеснуть своей эрудицией:

– Фурман, ты немец? 

– Да, а что? – удивленно спросил он.

– «Немецами», – отвечал я ему, – в России во времена Петра Перового называли всех иностранцев из Европы - голландцев, шведов, англичан, то есть людей чужих, не своих. Слово «немец» происходит от слова «немой» или от словосочетания «не мой», которое можно понять двояко: «немой», то есть тот, кто не может говорить или тот, который «не мой», «не наш». Понятно?

– Я даже об этом и не знал…

– Ну, «немец» же русское слово! Сами немцы себя называют «Deutch», а англо-саксонцы их величают «German», т.е. германец.

– Да, век живи – век учись. Я не перестаю удивляться, сколько всего ты Гордей знаешь! По началу, я думал, что умные - слабые, но у тебя удар так удар! А реакция! На гражданке никто не мог меня сбить с ног. Думаю, никто в роте с тобой один на один не справится. Да какой там в роте, во всей части! 

– Так что, Фурман, не будь «немчурой», ты ведь германец, а  германцев я уважаю. На тебя у меня злоба пропала. А, вообще, ты сам больше пострадал. Ладно, давай пожмем друг другу руки по-братски, – сказал я ему с нотками сочувствия и одобрения.  

Мы пожали друг другу руки в знак мужской солидарности и каждый занялся своим делом.

Да, то, что произошло в столовой, послужило уроком для всех нас: для меня, так как я должен был проявить свою волю, не лишенную здравого смысла; для сержантов – не перегибать палку, командуя не безмозглыми зомби, а, в первую очередь, людьми; а для Фурмана… думаю, вы сами поймете...

В итоге, мы получили дополнительное время и на завтрак, и на обед, и на ужин, так что после этого события, моя желудочно-кишечная деятельность нормализовалась, и я стал набирать в весе.             

Двадцать шесть лет минуло с тех пор, а передо мной всплывают эти живые и яркие образы, как в замедленной съемке. Разумеется, описывая этот эпизод из своей армейской службы, я был в некоторой степени многословным, используя замысловатые фигур речи, ибо огромно было мое желание описать ту царящую атмосферу, настроение, характеры, и передавать колорит того времени и места, где проходили мои юношеские годы и где у нас, еще восемнадцатилетних юнцов, появилась огромная возможность быстро идти по пути взросления и возмужания.

© Copyright: Джахангир Абдуллаев, 2014

Регистрационный номер №0229541

от 29 июля 2014

[Скрыть] Регистрационный номер 0229541 выдан для произведения:

         Я отношусь к тем представителям человечества, которые считают, что пищу нужно тщательно пережевывать, смакуя ее гастрономические свойства. На самом деле, врачи и диетологи во всем мире в один голос утверждают, что насыщение организма пищей наступает на пятнадцатой или двадцатой минуте. Но, к моему сожалению, в том месте, где я проходил срочную военную службу, сержанты, наши непосредственные командиры, в силу своей «осведомленности» или самодурства, так не считали, отводя на завтрак нам всего пять минут, а на обед и ужин – по десять. Конечно, подчиняясь принципу «один за всех и все за одного», я пытался усилиями воли приучить свой изнеженный организм к такому издевательскому режиму, но, увы, он противостоял этому насилию. Практически, за завтрак я успевал съедать кусок хлеба, да три-четыре ложки каши. Такой режим и «диета» сделали свое дело; я из 85-килограммового здорового парня ростом метр восемьдесят-пять, превратился за пару недель карантина в 72-килограммового астеника с кишечными расстройствами, извергая из себя «чистейшую» H2O. В результате, я ослаб физически до такой степени, что не мог подтянуться на турнике и одного раза, притом, что до этих событий, т.е. на гражданке, я делал это не менее 16 раз! 

Я истощался и физически, и морально. Чтобы приостановить эту деградацию, на третьей неделе моей службы я решился на отчаянный шаг – впервые проигнорировать команду сержанта. А дело было так: в столовой по завершению этих быстротечных пяти минут, отведенные, как обычно, на завтрак, младший сержант Тимофеев отдает команды роте: «Рота подъем! Бегом марш из столовой!». Все солдаты как один стремглав бросаются к выходу, срывая с крючков свои шинели и впопыхах набрасывая их на себя. Один только я, медленно встав из-за стола, с достоинством аристократа направляюсь вслед за остальными.

Младший сержант Тимофеев, холерик по темпераменту, увидев такую дерзость с моей стороны, на его взгляд, впрочем, как и на взгляд остальных сержантов, приходит в неистовство, крича мне вслед: «Рядовой Гордеев, бегом марш!». Игнорируя его приказ, я медленно и царственно выходил из столовой, медленно и царственно снимал с крючка свою шинель, медленно и царственно накидывал ее на себя. Я был полон достоинства царственной особы, не слушая эту, на мой взгляд, глупую и ко-мне-не-относящеюся команду.

Младший сержант бесновался, изводя себя на говно. Он надрывал свою глотку с опухшими и охрипшими голосовыми связками до самого предела и за пределы возможного, все крича и разоряясь в мой адрес: «Гордеев, ты что, опух!? Бегом марш!». Но, Гордеев держал свою линию до победного конца, будучи принципиальным до конца, ибо тот «конец для него», о котором думали его сослуживцы, оказался началом проявления воли думающего и свободного человека, даже в условиях, где свобода лишь пустой звук, где требуется полное подчинение воли командира.

Однако, вопрос состоял в том, кто же одержит победу в этом поединке: кучка сержантов, наделенная на тот период времени неограниченными полномочиями, властью над «духами» или рядовой Гордеев, «дух», «душара», существо на тот момент, абсолютно бесправное, но у которого было чувство справедливости, гордость и собственная воля?

А между тем, младший сержант Тимофеев, багровея от злости и ярости и не находя себе места, продолжал разоряться как заведенный, пока сержант Утенов, командир первого взвода, не взял на себя бразды правления.

Сержант Утенов, человек более уравновешенный по характеру в сравнении с младшим сержантом Тимофеевым, но при этом, более изощренный в вопросах муштры и подавления воли рядового состава, решил преподнести мне «хороший» урок; он скомандовал всей роте, которая уже успела построиться снаружи, забежать обратно в столовую и занять свои места за столами, при этом, заставляя их снимать и вешать свои шинели на крючки у входа.

Сержант Утенов, прошедший учебку и отдавший полгода службе в Вооруженных Силах, абсолютно был уверен, что этот прием сработает на все 100%; он проучит меня, настроив всю роту – девяносто человек – против меня и, тем самым, заставит меня подчиниться их сержантской воле. Это могло бы сработать, но не в моем случае.

Я стоял снаружи, а вся рота уже успела по нескольку раз вбежать и выбежать из столовой, строясь в три шеренги по команде сержанта, пока не нашелся этот один. Рядовой Фурман, детина белокурого вида, вылетел из строя, чтобы нанести мне удар в лицо, при этом, крича: «Сволочь! Я тебе морду набью!». Сержанты, злорадствуя, даже не предприняли попытку остановить этого «немчуру» из Казахстана.

Я автоматически принял боксерскую стойку и сделал выпад корпусом влево, отбив блоком своей левой руки прямой удар Фурмана, а затем, отведя правую руку на изготовке слегка назад, подобно тому, как натягивают тетиву лука, нанес ему прямой удар в челюсть. От этого резкого и сокрушительного удара Фурман, подлетев в воздухе, рухнул прямо в сугроб в полном нокауте на глазах у всех.

Я стоял, я стоял крепко на своих двух, стоял на своем, хоть и очень нервничал. В возбужденном и нервозном состоянии я обратился к роте: «Кто следующий?».

Сержант Утенов, не будучи полным кретином, понял всю серьезность ситуации, прочтя в моих глазах желание драться со всем миром не на жизнь, а насмерть. Он, чтобы предотвратить дальнейший конфликт с возможными тяжелыми последствиями, молниеносно скомандовал: «Рядовой Гордеев, встаньте в строй!». Поняв, что самодурство сержантов закончилось, я повиновался. Затем последовали еще две команды: «Рота, на…пра-во! Правое плечо в сторону плаца шагом марш!»

Через сутки после этого случая, Фурман подошел ко мне, чтобы признать свою вину и попросить прощения:

– Гордей, я облажался! Ты прости меня за то, как я себя повел...

Я пристально посмотрел ему в глаза, вспомнив, что я думал о нем накануне: «Либо этот Фурман – «гнилая овца», либо не нажил ума».

– Но ты на меня зла не держишь, Гордей? – добавил он.

На его вопрос я ответил вопросом:

– Ты сам додумался, подойти ко мне и попросить прощения или ребята тебе подсказали?

– И сам, и наши дали мне знать, что я по полной облажался, – ответил он, потупив взгляд в пол. 

Прощать Фурмана я не хотел. Хотя, немного поразмыслив, я решил дать ему шанец. В конце концов, никто еще не отменял великодушие по отношению к заблудшим овцам и  я все же решил его простить, но перед этим немного потрепаться с ним, чтобы прощупать его психологически, но и, как всегда, блеснуть своей эрудицией:

– Фурман, ты немец? 

– Да, а что? – удивленно спросил он.

– «Немецами», – отвечал я ему, – в России во времена Петра Перового называли всех иностранцев из Европы - голландцев, шведов, англичан, то есть людей чужих, не своих. Слово «немец» происходит от слова «немой» или от словосочетания «не мой», которое можно понять двояко: «немой», то есть тот, кто не может говорить или тот, который «не мой», «не наш». Понятно?

– Я даже об этом и не знал…

– Ну, «немец» же русское слово! Сами немцы себя называют «Deutch», а англо-саксонцы их величают «German», т.е. германец.

– Да, век живи – век учись. Я не перестаю удивляться, сколько всего ты Гордей знаешь! По началу, я думал, что умные - слабые, но у тебя удар так удар! А реакция! На гражданке никто не мог меня сбить с ног. Думаю, никто в роте с тобой один на один не справится. Да какой там в роте, во всей части! 

– Так что, Фурман, не будь «немчурой», ты ведь германец, а  германцев я уважаю. На тебя у меня злоба пропала. А, вообще, ты сам больше пострадал. Ладно, давай пожмем друг другу руки по-братски, – сказал я ему с нотками сочувствия и одобрения.  

Мы пожали друг другу руки в знак мужской солидарности и каждый занялся своим делом.

Да, то, что произошло в столовой, послужило уроком для всех нас: для меня, так как я должен был проявить свою волю, не лишенную здравого смысла; для сержантов – не перегибать палку, командуя не безмозглыми зомби, а, в первую очередь, людьми; а для Фурмана… думаю, вы сами поймете...

В итоге, мы получили дополнительное время и на завтрак, и на обед, и на ужин, так что после этого события, моя желудочно-кишечная деятельность нормализовалась, и я стал набирать в весе.             

После этого события прошло ровно двадцать-два года, а передо мной всплывают эти живые и яркие образы, как в замедленной съемке. Разумеется, описывая эту ситуацию, мне приходится, в некоторой степени, быть многословным, используя много художественных фигур, ибо огромно мое желание описывать ту царящую атмосферу, настроение, характеры, передавая колорит того времени и места, где проходили мои юношеские годы и где у нас, еще восемнадцатилетних юнцов, появилась огромная возможность быстро идти по пути взросления и возмужания.

Рейтинг: +1 199 просмотров
Комментарии (2)
Ольга # 29 июля 2014 в 23:34 +1
...И у Вас получилось колоритно передать... Успехов!
Джахангир Абдуллаев # 30 июля 2014 в 09:41 0
9may
Популярная проза за месяц
150
129
126
104
101
100
99
99
94
91
90
89
НАРЦИСС... 30 мая 2017 (Анна Гирик)
85
81
81
81
81
80
80
79
78
78
78
77
77
75
74
68
68
60