Медсестричка

22 мая 2012 - Руслан Хафизов

В кабинете следователя НКВД Щеглова Дмитрия Андреевича зазвонил телефон. Он поднял трубку и поднес к уху. Выражение его лица резко переменилось.

Капитан нервно раздавил недокуренную папиросу в пепельнице и, застегнув верхнюю  пуговицу гимнастерки, поспешно покинул кабинет.

 «Вызывали, товарищ полковник?!» - обратился он, входя в кабинет начальника.

«Заходи, капитан, вот почему я тебя вызвал. Майора Егорова перевели в областное управление НКВД и, в связи с этим, принято решение распределить все незаконченные им дела между следователями нашего управления, осталось одно и оно передается тебе».

«Товарищ полковник, у меня и без того девять дел, куда еще?» - хотел было возразить Щеглов, но, поймав на себе строгий взгляд начальника, промолчал. «Оно простое, на одну затяжку «Казбека», я с ним ознакомился – все предельно ясно и доведено до конца, даже можно в суд передавать, тебе, капитан, повезло, другим дела достались ого-го какие», - сказал полковник, протягивая дело Щеглову. Он принял его и сунул себе под мышку…

Вернувшись в свой кабинет, Щеглов сел за рабочий стол и открыл переданное ему дело, его взгляд тут же упал на фото молодой женщины – лет тридцати.

«Симпатичная, а лицо знакомое, где-то я ее видел, хотя, где? Наверное, показалось?» - подумал он и перелестнул страницу.

«Так, очень интересно», - вдруг удивленно прошептал капитан, читая дело, и, подняв трубку телефона, дал указание сержанту привезти из камеры – на допрос подследственную Векшину Марину Васильевну.

Через несколько минут дверь его кабинета открылась.

«Товарищ капитан, подследственная Векшина доставлена!» - доложил сержант.

«Заводи», - ответил Щеглов и в кабинет неспешно, еле волоча ноги, вошла маленькая, худощавая женщина, с опущенными на пол глазами. Она была в длинной, измятой серой юбке и в синей вязаной кофте.

«Ну, что застыла? Садись!» - сказал ей Щеглов и указал на стул, около стены.

Он открыл дело и, не отрывая взгляда со страницы, задал ей вопрос: «Векшина Марина Васильевна, 1922 года рождения?»

«Да, гражданин начальник», - ответила она и осторожно подняла на него глаза.

«А лицо у тебя знакомое, где-то я тебя, как-будто видел, ты у нас в первый раз?» - спросил, с профессиональным интересом, Щеглов и внимательно посмотрел на Векшину.

«Да, я в первый раз», - ответила она.

«Вот тут написано, что ты готовила покушение на первых лиц государства, в том числе, и на товарища Сталина, состояла в международной антисоветской организации, а ты знаешь, что за это полагается? Как говорил один мой хороший знакомый из МУРа: «Дело тут поважнее нагана будет», - Щеглов говорил спокойно, не повышая голоса, но спокойствие это было невыносимым и пугающим и она, не выдержав напряжения, соскочила с места и принялась, размахивая нервно руками, причитать:

«Это - не правда, гражданин начальник, я следователю, который был до Вас, рассказывала совсем другое, он все записывал, а потом велел подписать, я и подписала – без задних мыслей, не прочитав».

«Успокойся, сядь, вышку заменили на двадцать пять лет» - прикрикнул он. Услышав это, она села растерянно и, покачав головой, произнесла: «А не все равно ли? Ну, Вы успокоили, гражданин начальник!»

 «Ладно тебе ерничать, ты мне лучше скажи все, что говорила майору»,  - сказал строго Щеглов.

«Но как я – маленькая, худая женщина, могла готовить покушение  на Сталина? Дело было так: я купила на толкучке соленую рыбу, там же мне в газету ее завернули и я принесла домой, положила на стол, а сама пошла переодеваться, вот только дверь наружную закрыть забыла. У нас в коммуналке живет Федя Ветров – пьяница, таких не ссыскать, он зашел ко мне и развернул газету, сволочь такой, рыбу не взял, а портрет Сталина увидел, даже с залитыми шарами, пятно от рыбы, как раз, было на портрете, он и доложил обо мне в Ваше управление, приехали в тот же день и забрали меня и газету нашли, как назло, а я рыбу в нее не заворачивала, я же Вам говорю, как завернули, так и принесла. Вот, уже два месяца, здесь нахожусь, гражданин начальник. Федька мне должен был двести рублей денег, на похмелку брал, наверное, чтоб не возвращать, донос на меня и настрочил, Вы, пожалуйста, проверьте это, я говорю правду».

Дослушав рассказ подследственной Щеглов задумчиво произнес:

«Любопытная история, но в твоем деле нет ни слова ни о рыбе, ни о газете с портретом Сталина и самой газеты в деле тоже нет, странное дело». Затем он достал из кармана подсигар и зажигалку и, закуривая папиросу, спросил у нее: «А мы точно нигде прежде не пересекались?»

«Гражданин начальник, у Вас и зажигалка и подсигар красивые», - подметила подследственная. 

«Трофейные, есть еще золотые часы, с убитого фрица снял», - ответил важно, словно хвастаясь, капитан, и, взглянув на нее, он увидел, что она, глядя на него, странно улыбается.

«А ты чего так улыбаешься? Тебе грозит огромный срок, а ты рот до ушей» - удивился Щеглов.

«Дима, я тебя узнала сразу, вначале, конечно, приглядывалась, сомневалась, но теперь вижу, что –это действительно ты. А вот ты мое фото увидел, имя и фамилию прочел, но не вспомнил меня».

Лицо Щеглова нервно вытянулось: «Не Дима, а гражданин начальник, много у меня на войне было женщин, всех не упомнишь!» - крикнул он, привстав со стула. «Возможно, но разве все тебя выносили с поля боя раненного, тащили на себе три километра и выхаживали, как я? А какие я тебе ягодки приносила, неужели забыл? А ты вспомни июль сорок третьего», - сказала подследственная Векшина и, с чувством обиды отвела глаза, было видно, что она с трудом сдерживала слезы.

Щеглов встал из-за стола и, молча подойдя к открытой форточке окна, задумался, но вдруг, резко повернувшись к ней, он воскликнул с приятным удивлением: «Марина, медсестричка из медсанбата 57 стрелкового полка?! Неужели, это ты?! Сколько лет, сколько зим, вот так встреча, извини, что не вспомнил сразу, зато жить долго будешь! Просто, пойми меня, работа такая: столько лиц, фамилий и дел, что сам себя перестаешь узнавать, глядя в зеркало, еще и эта контузия с 1944 года».

«Вспомнил все таки, а я тебя все эти годы не забывала», - словно в укор, заявила Векшина.

Щеглов вернулся за свой стол и веселым голосом произнес: «Ну, чего ты там сидишь, как сирота казанская, бери стул и подсаживайся ближе».

Капитан достал из ящика стола хлеб, немного колбасы и, нарезав на кусочки, пододвинул к ней. Она, забыв обо всем, жадно накинулась на угощение.

«Ешь не торопясь, подавишься, и поговорить не сможем, и давай рассказывай, как там на фронте у тебя было? А я пока чайку заварю».

«А что рассказывать, я на фронте с июля сорок первого, ушла добровольцем, а если честно, сбежала из дома, родители были против, но я упрямая. Война моя была не с винтовкой, а в крови солдатской и в бинтах, мужиков на себе таскала под пулями. Помню, в сентябре сорок первого – под Смоленском, бой идет страшенный, а я грудью по земле ползу, еще и дождь льет, почву развезло, лужи, слышу, кто-то стонет, я поползла на стон, гляжу, совсем юный солдатик, наверное, только школу окончил, весь в крови, кишки вывалились наружу, я подползла к нему, а он таким спокойным голосом: «Я сейчас умру, а ты заплачь по мне, сестричка, не довелось пожить, даже девушки никогда не было». Я взяла его за руку и говорю: «Ничего, потерпи, будет у тебя невеста, свадьбу сыграете, вот кончится война». А он молчит, глаза смотрят на меня, а взгляд уже мертвый, и рука его чувствую холодеет, так он на моих руках и остыл, тут я и заплакала.

Шесть лет прошло, а он все перед глазами стоит, как будто вчера было. А под Вязьмой, помню, майора раненного на себе тащила в госпиталь, тяжеленный, как бык, попался, все грозился расстрелять, если не дотащу, ничего, дотащила, мне потом сказали, что майор этот – редкостная сволочь, но эта сволочь представила меня к медали».

Марина говорила с волнением, с трудом проглатывая пищу.

Щеглов налил чай и, пододвинув к ней чашку, спросил: «А после войны чем занималась?»

 «Вернулась с фронта и поступила в медицинский институт, там и работала до ареста, война помогла мне найти себя, понять, что мне нужно и к чему я способна, как бы это не звучало страшно, но это так», - ответила она и, поднеся чашку горячего чая ко рту, принялась с наслаждением пить.

«А я все в своей системе, мы с тобой, Марина, чем-то похожи, ты лечишь людей от болезней, а я страну от врагов». Услышав эти слова, Векшина бросила на Щеглова резкий недовольный взгляд: «Выходит, и я враг народа?! Я имею боевые награды, их у меня больше, чем у тебя, хоть ты и мужик, сколько я солдат спасла, после войны все время проводила, то в институте, то в больнице, света белого не видела, а подружки мои веселились на танцплощадках, мне для себя и пожить не удалось, все для людей!» «Я тебя понимаю, не волнуйся, с твоим делом я разберусь, если ты чиста, выйдешь, наши органы не ошибаются», - попытался Щеглов ее успокоить, но, вместо этого, лишь разжег.

«Ах, говоришь не ошибаются, а я, Дима, помню, как ты драпал по полю, а за твоей спиной шел бой, это твой взвод сражался, помнишь?! Ты их оставил, струсил, если бы не шальная пуля, ты бы и дальше бежал, а я тебя не сдала, хотя, если бы открыла рот, тебя отдали бы под трибунал, а ты знаешь, что это такое в условиях военного времени? А что ты, интересно, сказал особисту в особом отделе, когда тебе задал он вопрос: «Как ты, командир заградвзвода, оказался в госпитале за три километра от места боя, а весь взвод погиб? Тебе же поверили, когда ты ответил, что медсестра тебя раненного в спину и, единственновыжившего в окопе нашла, среди твоих погибших ребят, а я потом твои бестыжие, лживые слова подтверждала. Они, выходит тоже ошиблись, поверив тебе и мне? Да нет таких людей, которые бы не ошибались хоть раз, только Бог всегда прав!»

«Закрой рот, не ори, у нас не было задачи воевать с немцами, мы стояли за штрафниками и, в случае отступления, должны были остановить их. Указ 227 – ни шагу назад, но в тот день весь штрафной батальон погиб и фашисты атаковали нас, а я был так молод и хотел жить, испугался очень и приказал взводу отступить, но они остались и полегли, думаешь, мне не больно, я, Марина, с этим живу».

«Ты, Дима, указ №227 нарушил – это одно, а страшнее другое – ты струсил и совесть тебе  - судья. Я тоже была молода, мне в сорок первом было всего лишь девятнадцать, но я не боялась, хотя мне тоже хотелось жить и мальчику тому под Смоленском, умирая хотелось жить, да, я о твоей трусости уж не вспоминаю и, даже там, в сорок третьем, не думала об этом, когда ухаживала за тобой и сама пошла на преступление, скрыв от всех твой поступок».

Векшина говорила так эмоционально, что даже заплакала.  Щеглов испытал стыд и вину, он достал из кармана платок и протянул ей.

«Ну, что ты, Марина, все о плохом?! Помнишь, как мы с тобой прогуливались по березняку, около госпиталя, и мечтали о том, как  заживем после войны? А ты была такая юная, цветущая, а тот ромашковый венок на твоих волосах не забыть, ты мне очень нравилась. Помнишь, как мы в стогу валялись?»

«Дима, ты хитрец, как умело разговор перевел, сразу вспомнил и веночек и стог в поле, а почему ты меня не искал после войны? На твоей службе найти человека ничего не стоит. Ты сейчас просто оправдываешься и зубки мне заговариваешь, захотел бы нашел бы, теперь я хочу назад в хату». Щеглову меньше всего хотелось, чтоб она возвращалась в камеру и он, встав из-за стола, тихо произнес: «Я  не оправдываюсь, хоть и виноват перед тобой и перед всеми. После войны сразу вернулся сюда и работой загрузили. Однажды, у меня возникла мысль найти тебя, но я подумал, что у тебя уже возможно семья или еще хуже,  - погибла и не стал искать, а судьба нас все таки свела снова, жаль, что при таких обстоятельствах».

«Семьи нет, не довелось выйти замуж, но есть дочь трехлетняя, когда меня арестовали, ее к себе забрала моя мать, вот уже два месяца я не видела Олечку, скучаю, в свиданье отказывают», - произнесла Векшина.

«А где отец девочки? И кто он?», - переспросил с настойчивым интересом Щеглов.

«Был один на фронте, он и сам не знает об ее существованье», - ответила она и о чем-то задумалась.

«Интересно, Марина, а это не моя дочь случайно? Я успел подсчитать, сроки, как-будто совпадают, сейчас сорок седьмой, дочери твоей три года, значит, родила ты в сорок четвертом, правильно?» - спросил с любопытством Щеглов и заглянул ей в глаза, пытаясь в них прочесть ответ. Она растерянно опустила взгляд.

«Кто отец теперь не важно, выносила в тылу и снова напросилась на фронт, а дочку оставила матери, все в госпитали меня ругали, осуждали: «Мол, убьют, дочь останется сиротой, но я упрямая, твердолобая, хоть и очень люблю ее, но отлеживаться в тылу, когда вся страна воюет, не смогла», - ответила Векшина и снова попросилась обратно в камеру, сославшись на то, что у нее разболелась голова.

После ее ухода, капитан Щеглов убрал дело в ящик стола и глубоко задумался о том, что говорила она, разные мысли лезли в его голову: «Ну, майор Егоров, хорошо, что не успел передать дело в суд, повезло Марине, а ведь по этой статье на долгие годы в солнечную Колыму, потом поминай, как звали? Дочь осиротеет, хоть и есть бабушка, но мать по-настоящему все равно не заменит, нет, срочно надо что-то предпринимать, но что? Изъять протоколы Егорова и уничтожить, а вместо  них, за тем же числом, вставить другие? Но что скажет полковник? Он знаком с этим делом, и показания ее соседа Ветрова Федора куда-то девались, если бы они нашлись, все стало бы проще. Да, дело серьезное, а полковник заявил, что все ясно и можно передавать в суд, нет, тут, как раз, не все ясно. Что же делать? Мне нужно встретиться с соседом Векшиной, чтоб поговорить с ним, и любой ценой добыть у него показания, нужны железные подтверждения того, что Векшину арестовали не по подозрению в организации покушения на руководство страны, а из-за завернутой в газету с портретом Сталина рыбы. Это вполне возможно, лишь после этого  я смогу передать дело в суд. Срок конечно дадут, но, учитывая маленькую дочь и былые заслуги на фронте, ей могут смягчить приговор. К сожалению, это все, что я могу сделать для нее, а хотелось бы больше.

Что сидеть? Съезжу-ка я к Феде Ветрову», - решил Щеглов.

И, взяв папку с документами, отправился в коммуналку, где жила подследственная Векшина до ареста…

Поднявшись на второй этаж, Щеглов подошел к двери комнаты, где, по ее словам, жил  Ветров, и громко постучал. На стук никто не отозвался, он постучал снова, но результат был тот же. Вместо Ветрова, дверь приоткрыла седая, старая женщина, что жила в комнате, напротив.

«Напрасно стучите, этого пьянчугу у себя застать трудно», - сказала она.

«Следователь НКВД капитан Щеглов» - представился он и показал ей свое удостоверение.

«НКВД?!» - удивилась она и вышла в коридор, - «Меня зовут Галина Степановна, странно, что нашим пьянчугой заинтересовались столь важные органы».

«Я Вам всего сказать не могу и не имею права – тайна следствия, но от Вашего соседа Федора сейчас зависит многое, даже жизнь человека», - ответил капитан Щеглов.

«Ах, даже так!» - еще больше удивилась Галина Степановна и сделала круглые глаза, - «А Вы его зря не ждите, он неделями бывает пропадает, все чаще по забегаловкам всяким и закусочным шляется, скажу Вам, товарищ капитан, по секрету, ищите его в закусочной – на Моховой, Вы его узнаете сразу, он в сером пиджаке, вечно небритый, с рыжей щетиной на лице, неряшливый, скулы худые, вытянутые и сам худощавый. Найдется, будьте  с ним по строже, совсем от рук отбился, мою хорошую знакомую, с этого же этажа, засадил, настрочил на нее донос, из-за него она уже два месяца света божьего не видит, а ведь раньше Федя таким не был, работал инженером на нашем заводе, жена была, потом война, призвали его, всю войну он прошел, вернулся, а тут жена с другим, - с тыловой крысой из райкома. Федя взбесился и выгнал обоих, полуголыми на улицу. С тех пор, я его больше трезвым не видела. Всем домом пытались облагоразумить, беседовали с ним, объясняли, что жизнь на этом не кончилась, а он не в какую, напьется, придет и, сидя на кровати, в своей комнате, талдычит себе под нос: «Я же, ради тебя, выжил, ты мне писала, что любишь, ждешь, гадина, зачем ты мне лгала? Лучше бы я сгинул на этой проклятой войне». Так Федя жену и не простил, она приходила, искала встречи с ним, а он ее чуть не убил, еле разняли».

«Да, Галина Степановна, грустная история», - хотел сказать в ответ Щеглов, но, вместо этого, спросил у нее, заранее предполагая ответ:

«А как зовут эту Вашу хорошую знакомую?»

«Мариночка Векшина, вот – с двадцать второй комнаты, которая опечатана, дочь есть у нее - Олечка. Марина на фронте в госпитале служила, а после войны в больнице работала, а теперь она у Вас", - ответила с сожалением Галина Степановна.

Щеглов решил не раскрывать соседке цели своего визита к Федору Ветрову, но он не мог удержаться от того, чтоб не задать ей вопрос.

"А что еще Вы можете сказать о Вашей соседке?"

"Только хорошее могу сказать, по совести она жила и никого не трогала, меня вылечила, несправедливо ее там держат!" - возмутилась Галина Степановна.

Щеглов попрощался с ней и направился на улицу Моховую, где в данное время, в забегаловке, мог находить свое уединение со спиртным, по ее словам, Федя Ветров.

В забегаловке стояла суета и, нестихающий ни на минуту, говор посетителей, было нечем дышать от табачного смока и похмельного перегара.

Капитан подошел к прилавку, за которым стояла толстая женщина в грязном фартуке, с папироской в зубах и с огромным синяком под правым глазом. Увидев его, она скорее затушила бычок в бокале с пивом.

Повсюду за столами сидели пьяные мужики, попадались и бабы. Зал, с появлением Щеглова, заметно оживился, все наблюдали за ним и бойко переговаривались.

Щеглов вытащил из кармана удостоверение и выставил перед лицом толстухи, за прилавком.

"Мне нужен Федя Ветров, у меня есть сведения, что он здесь частенько обитает, только не советую водить меня за нос и врать".

От слов капитана она растерялась и занервничала, но заикаясь ответила: "Он за по-по-последним сто-ли-ли-ком, вон, тот в пид-пиджачке сером". Чтоб успокоить себя, продавщица достала из под прилавка тряпку и взялась с трясущимися руками, протирать бокалы. Щеглов подошел к заднему столику, за которым сидел худощавый, непричесанный и небритый мужик, в сером пиджаке, он, не замечая его, наливал водку из бутылки в бокал с пивом, это и был, по описанию Галины Степановны, тот самый пьяница Федя Ветров.

"Смешиваешь? Голова будет болеть", - произнес Щеглов и отодвинул бокал с ершом от него, - "Не время, Федя, разговор есть, мне нужна твоя ясная голова", - добавил он и сел напротив него. "Гражданин начальник, пожалей, с похмели умираю, дай отхлебнуть из бокала, ну, будь человеком", - простонал умирающим голосом Ветров.

"Похмелишься, обязательно, после разговора. Ты написал донос на свою соседку Векшину Марину Васильевну?", - спросил строго капитан и бросил суровый взгляд на Федю, он занервничал и напрягся. "Ты или не ты?! Не заставляй меня применять в отношении тебя допрос с третьей степенью дознания!" - повысил голос Щеглов.

"Но когда это было, гражданин начальник? Столько воды утекло и уже, наверное, неправда", - ответил волнуясь Федя Ветров.

"Молчать, пьянь поганая, всего два месяца прошло и эта такая правда, что если Векшина пострадает, я на тебя найду управу и пить бросишь, и пилу с койлом в руках держать научишься, ты меня понял?!" - крикнул Щеглов на весь зал, Федя вздрогнул от страха, одни посетители осторожно оглянулись в их сторону, а другие сделали вид, что ничего не произошло.

"Но я уже все рассказал майору, он протокол составил, я подписался, что еще требуется от меня?" - ответил Федя, испуганным голосом.

"Послушай, Федор, может ты и сам не в курсе того, что против твоей соседки состряпали очень серьезную статью? Вот ты поверишь в то, что Марина Векшина готовила покушение на Сталина?"

Ветров удивился: "Марина и покушение? Смешно, гражданин начальник".

"Вот видишь, Федя, и ты не веришь в это, а есть люди, которые верят. Все протоколы с твоими показаниями, газета с портретом Сталина и твой донос утеряны, в деле их нет, а вместо них протокол о том, что Векшина Марина готовила покушение на руководство страны, майору Егорову она рассказала о том, что купила рыбу на толкучке и принесла домой завернутую в газету, портрета Сталина не видела, а потом, когда закончила говорить, подписала протокол допроса, якобы написанный с ее слов, и даже не прочитала, душа доверчивая".

"Реально ее подставили, гражданин начальник, но я говорил совсем другое, майор все записал с моих слов, я прочитал и подписал, еще он показал ту газету, в которую была завернута рыба, я видел, а рыбы не было, похоже, съел сам, я не виноват, если бы знал, что так будет..." - твердил, оправдываясь Ветров.

"Хватит оправдываться, ты, Федя, из-за двухсот рублей на свою соседку написал донос и момент поймал, а что рыбу не украл? Я прав, что все это из-за денег, что возвращать должок не хотел, да?!"

Ветров промолчал и отвел взгляд.

"Молчишь, значит, я прав, но если ты напишешь, заново все, что говорил тому майору, твою соседку, конечно, осудят, возможно, но ты ей поможешь!" - строго заявил Щеглов.

"А если нет?" - переспросил Ветров.

"Если нет, тогда я тебя изведу со света, ты понял меня?" - ответил спокойно Щеглов, но его слова бросили Ветрова в жар, на глазах он покраснел и покрылся холодным потом и, долго не думая, согласился.

"Вот и очень хорошо", - сказал Щеглов и, достав из папки листок и ручку, протянул их Ветрову, он взял ручку и, трясущимися руками, начал писать. Минут через десять Федор закончил и, с довольным видом, подписался под написанным.

"Смотри-ка и дату верную указал, память еще всю не пропил, помнишь тот день", - иронично произнес капитан и аккуратно вложил показания Ветрова в папку.

"Теперь-то я могу, гражданин начальник, отхлебнуть пивка? Голова трещит, нет мочи", - спросил Федя, жалобно глядя на Щеглова.

"Хлебай, Федя, хлебай! Но советую завязывать с этим, на человека перестаешь быть похожим, а показания бабуина могут не принять во внимание, сечешь, о чем я? Вот, что еще, если преподнесешь сюрприз - откажешься от показаний или вдруг что-то скажешь против меня, можешь сухарики сушить", - предупредил Щеглов и пригрозил пальцем.

"Нет, нет, гражданин начальник, не подведу, не сомневайтесь", - засуетился от страха Ветров.

Капитан Щеглов закрыл папку и, встав из-за стола, бодро произнес: "Вот и хорошо, бывай!"

Пройдя пару метров, он вдруг неожиданно остановился и, повернувшись к Федору, бросил ему в глаза: "А ведь ты тоже воевал, знаю!"

Ветров растерянно опустил на стол, поднесенный ко рту, бокал пива, и, ответил с волнением:

"Да, гражданин начальник, 1-белорусский фронт, артиллеристом был".

"Фронтовик, а на бывшую медсестричку из медсанбата донос написал, она таких, как ты, спасала!" - бросил суровым тоном голоса Щеглов и хотел было добавить: "И меня тоже спасла", но промолчал, словно хотел показать свою беспристрастность в отношении подследственной Векшиной. К горлу Федора, от резких слов капитана, подступил ком и он раскашлялся.

"Пивом запей!" - крикнул Щеглов и покинул забегаловку...

На следующий день, придя на службу, он вызвал скорей к себе на допрос подследственную Векшину, чтоб сообщить ей приятную новость.

"Я, Марина, вчера встречался с твоим соседом Ветровым, поговорили, показания в твою пользу он дал, так что пляши, но нужно обсудить это с моим начальником - полковником Вершининым, теперь все от него зависит. Вот протокол, который написал твой сосед, прочитай и если согласна, подпиши". Она пододвинула к себе показания Ветрова и, пробежав по ним глазами, поставила свою подпись.

Щеглов развернул газетный сверток и, со словами: "А теперь, рубай", - пододвинул его к Марине.

"Дима, ты меня балуешь, каждый день колбаса, хлеб белый свежий, сало, я тут скоро растолстею на твоем изобилии. Ты проверил газету, там портрета Сталина нет, случайно?" - пошутила она.

"Шутишь? Это хорошо, портрета нет", - ответил Щеглов, заваривая чай, когда чай заварился он налил его в чашку и, бросив в него два кубика сахара, пододвинул к ней.

Затем Щеглов сел на свое рабочее место и долго наблюдал за тем, как Марина уплетает гостинцы, вспоминая июль сорок третьего, когда они встретились и как она его выхаживала, как им было хорошо вместе, а потом он неожиданно отбыл на фронт, даже не попрощавшись с ней, о чем очень жалел.

"Знаешь, Марина, а если бы не было войны, интересно мы встретились бы с тобой?" – неожиданно спросил он у нее.

Марина лишь пожала плечами, жадно уплетая краковскую колбасу с хлебом и, запивая сладким, но слегка горчащим чаем.

Когда последний кусок еды отправился в рот Векшиной, Щеглов скомкал газету и хотел ее швырнуть в мусорную корзину, но она его остановила: "Дима, не надо, дай мне ее, нам в камере с бабами зады подтирать нечем, а ты такое добро и в мусор".

Щеглов протянул ей газету и из стола вытащил еще несколько пожелтевших номеров "Правды".

Марина просто светилась от счастья. "Вот, бабаньки-то обрадуются, спасибо, Димочка!" - воскликнула радостно она и спрятала газеты под кофтой.

"Я не знаю, Марина, смогу ли я тебя полностью вызволить отсюда, но эту статью отвезти от тебя наверное сумею, а впрочем, может и больше удастся, но только никакого майора Егорова ты не знаешь и ничего ему не говорила и не подписывала, а протокол, составленный им, как-нибудь заменим, ты меня поняла?"

От слов Щеглова, радость с лица Векшиной исчезла. "Да, я все поняла", - ответила она, с задумчивым выражением  лица, а потом спросила: "Федя - сосед мой не шибко упирался?"

"Еще бы он у меня упирался, я и не таких ослов и быков заламывал" - ответил, с ироничной улыбкой, Щеглов и достал из кармана подсигар. Увидев его, Марина попросила у него две папироски. В ответ он спросил: "А ты, что куришь?" Но все же протянул ей открытый подсигар, она взяла две папиросы и положила их в карман своей кофты.

"Это, Дима, не мне, я не курю, это нашим бабам, а то с пустыми руками в хату не резон возвращаться, я колбасы с хлебом наелась, чайку напилась вдоволь, а они там на утренней баланде, хоть куревом угощу".

Щеглов достал из подсигара все папиросы и протянул их Марине: "Держи, в хату, действительно, с пустыми руками возвращаться не стоит, вечером вызову снова, как-будто на допрос, еду нормальную унесешь, сержанту об этом ни слова, в хате тоже молчи, если что, скажешь, что передачу от родных получила", - предупредил Щеглов и, взглянув на Векшину, вдруг напрямую спросил: "Скажи, Оля от меня?"

Она растерялась и отвела взгляд.

"Молчишь, Марина? А зачем, не понимаю?" - расстроился Щеглов и, подняв трубку телефона, крикнул: "Сержант, уводи!"...

"Вроде бы, здесь все понятно, есть показания соседа Ветрова, но уничтожить протокол майора Егорова я тоже не могу, это, все таки, документ, хоть и сфабрикованный, тем более, полковник в курсе. Что же делать? Если пойти и все ему объяснить? Наверное, следует так сделать, но какова будет его реакция? Рассказать о том, что подследственная Векшина спасла его на войне и выходила в госпитале - тоже хорошо, но мы не имеем права на пристрастность, если даже, по-человечески, он меня поймет, не решит ли, что я ее просто выгораживаю - из благодарности или по другой причине, например, личной заинтересованности, или, еще хуже, хочу завезти следствие в тупик и спустить дело на тормозах? Как бы то ни было, но разговора с полковником не избежать, у меня нет другого выбора", - решил для себя твердо Щеглов. Докурив, он раздавил папиросу в пепельнице и, взяв дело Векшиной, с напряженным выражением лица, без предупреждения, направился к полковнику, весь путь - до его кабинета он прокручивал то, что собирался ему сказать, в какие-то моменты Щеглов забывал свои слова и снова их вспоминал. Он волновался и чувствовал себя начинающим актером, которому предстояло вот-вот выйти на сцену, где от его выступления зависел успех целого спектакля, но сегодня от Щеглова зависела жизнь и будущее, как минимум, двух человек - Марины и ее дочки, но и сам он, конечно, не простит себя, если не сможет помочь той медсестричке, что спасла его и не сдала, даже зная, о его трусливом поступке, за который ему полагался расстрел - по закону военного времени.

"Разрешите, товарищ полковник", - обратился Щеглов, приоткрыв дверь кабинета своего начальника.

"Входи, капитан, только я тебя, вроде, не вызывал, у тебя какое-то срочное дело ко мне?"

"Да, товарищ полковник, я по поводу дела Векшиной Марины Васильевны, изменились обстоятельства", - ответил капитан Щеглов.

"В этом деле, по-моему, все уже ясно, зачем тебе я понадобился? Закрывай и передавай его в суд, у тебя что других забот нет?" - проворчал недовольно полковник.

"Позвольте, мне все изложить и Вы сами поймете, что дело Векшиной передавать в суд рано", - обратился снова Щеглов.

Полковник, видя настойчивость своего подчиненного, решил пойти на уступки.

"Ладно, капитан, излагай, только кратко и доходчиво, у меня мало времени".

"Я беседовал с подследственной и выяснились следующие обстоятельства: материалы нечестно составлены, никакого покушения на руководство страны она не готовила, можете прочитать сами и убедиться", - изложил уверенным голосом Щеглов и протянул дело Векшиной полковнику.

"Я это дело уже читал, капитан, ты мне мозги не пудри, ты что хочешь сказать, что майор Егоров, которого я знаю с Гражданской войны, сфабриковал дело против невиновной женщины? Откуда у тебя такая уверенность, ты ей поверил? Она тебя хочет ввести в заблуждение, она, зная, что ей грозит, будет землю грызть, чтоб уйти от справедливого наказания, потому тебя и обрабатывает, а ты поверил, ты знаешь сколько у меня было таких случаев?!" - возмутился полковник.

 "Все равно, разрешите возразить! Товарищ полковник, мои слова возможно звучат, как бред, но никого компрометировать и подозревать я не собираюсь. Я говорил с подследственной и предъявил ей обвинение, согласно протоколам майора Егорова, она была в ужасе и заявила мне, что ему говорила совершенно другое, он все запротоколировал, а потом ей дал подписать, Векшина все и подписала, не читая, по простоте душевной. Донос на нее написал сосед Ветров Федор, об этом она сказала сама, я с ним встречался и он это документально подтвердил, его показания уже в деле, Вы можете сами с ними ознакомиться. Суть его доноса им тоже четко изложена".

Выслушав возражения капитана Щеглова, полковник встал грозно из-за стола и, ударив ладонью по столу, крикнул на весь кабинет: "Желторотый ты еще, если идти по твоему принципу, можно оправдать всех врагов народа, потому, что для каждого из них при желании найдется что-то смягчающее".

Полковник оттолкнул дело Векшиной от себя. Увидев, что его доводы и разъяснения не прозвучали убедительно, капитан решил воздействовать на сердце своего начальника.

Он признался ему в том, что знаком с подследственной Векшиной с войны и поведал, как она его раненного нашла в окопе и на себе дотащила до госпиталя, и выходила.

Полковник выслушал рассказ Щеглова и, с иронией, спросил: "Слушай, капитан, ты адвокатом работать не пробовал? У тебя хорошо получается, просто талант, ты конторой не ошибся? А за других ведь так не заступался, стряпал дела и в суд, а тут весь из себя вылазишь, не забывай, мы - чекисты обязаны быть беспристрастными, даже к самым близким людям. Прочти Дзержинского, у него есть такие слова: "У чекиста должна быть холодная голова и горячее сердце".

"Я знаю, товарищ полковник, но мы еще должны быть справедливыми", - добавил Щеглов. Слова капитана вывели полковника из себя: "Вот что, капитан, не мудри, закрывай дело и в суд и нечего тут впадать в лирику и распускать сопли! А теперь, встать и кругом!" Полковник проводил Щеглова строгим взглядом и подошел к книжной полке, а капитан, вернувшись в кабинет, уныло сел за рабочий стол и закурил. "Марина, Марина, а дело - дрянь", - подумал Щеглов, стряхивая пепел с папиросы, он был так расстроен, что делал это прямо на пол. "Как же так, ты для меня, как ангел хранитель, а я даже твою явную невиновность отстоять не могу, и полковник хорош, сам воевал, скотина, наверное, его на себе не вытаскивали с поля боя, иначе понял бы".

Щеглов закрыл дело Векшиной и отодвинул от себя, и, в этот момент, зазвонил телефон. Он поднял трубку и кислое его лицо вдруг озарилось улыбкой.

"Есть, товарищ полковник!" - воскликнул с воодушевлением Щеглов и, схватив дело Векшиной, побежал к начальнику.

"Разрешите, товарищ полковник!" - как обычно, открывая дверь в его кабинет, обратился он.

"Заходи, капитан, не тушуйся", - ответил полковник, тон его голоса, в этот раз, показался Щеглову не таким официальным, как раньше, - "Ты присаживайся пока, я всегда строг и непреклонен не только с тобой, но и со всеми, это - мой принцип, такая уж у меня работа и должность обязывает, дашь слабинку - не поймут".

Полковник вынул из стола сверток и, развернув его, спросил:

"Чаю будешь?" "Не откажусь", - с довольным видом, ответил Щеглов.

"Вот и славно! Тогда, подсаживайся ближе, жена мне пирожков с капустой напекла, все наше управление их оценило по-достоинству, лишь тебя угостить не появляется случая".

Полковник налил чашку чая и на блюдце, по-хозяйски, пододвинул к Щеглову, но капитану не терпелось узнать цель его внезапного вызова. "Зачем же он вызвал? Чтоб загладить свою вину или все таки решил помочь?", - подумал он, глядя на горячий чай.

"У меня, когда я воевал в Испании, в 1938 г, по заданию партии, в частях республиканцев, была женщина - красивая, а глаза черные-черные, как у цыганки, боевая какая, звали русским именем Анна, любил я ее очень, из русского языка она знала несколько слов, а у меня с испанским обстояло еще хуже, но мы друг друга хорошо понимали, так бывает, когда общаются родственные души. Погибла она, наш отряд в тот день нарвался на фашистов, завязался бой, дошло до рукопашной, я был в нескольких метрах от нее и ничем не смог ей помочь. Такая заваруха была, я не успел, но того гада, который ее штыком заколол, я конечно убил, но Анну не вернешь, потом меня в Москву отозвали, с тех пор я здесь, столько лет прошло, а я до сих пор, бывает так, что иду по улице, вижу со спины какую-нибудь женщину, напоминающую ее и, как мальчишка, подбегаю думая, что она и всегда обознаюсь, вроде и семья есть, а боль не утихает, к чему я тебе все это рассказал, ты наверное понял?"

"Не совсем, товарищ полковник", - ответил Щеглов.

"Но что ты, все, товарищ полковник, да товарищ полковник? Не можешь просто, Вениамин Сергеевич, хотя бы сейчас, а рассказал тебе я все к тому, чтоб у тебя так, как у меня, не получилось, вроде бы родная женщина была рядом, а ты ей ничем не смог помочь. Вот что, ты оставь мне все, что написал майор Егоров".

Щеглов открыл дело Векшиной, вынул из него все протоколы ее допросов, составленные майором и протянул полковнику. Он взял их и, разорвав на мелкие кусочки, положил себе в карман.

"Видишь, капитан, теперь передавай дело в суд и не волнуйся", - произнес полковник и снова предложил чаю.

"Нет, спасибо, я наелся, очень вкусные у Вашей супруги пирожки, отдельное ей спасибо и чай у Вас душистый", - ответил Щеглов, вытирая рот платочком.

"Ничего, Дима, женишься и меня угостишь чем-нибудь вкусным и домашним", - сказал полковник и улыбнулся по-отечески.

"Обязательно угощу, Вениамин Сергеевич, а за помощь в деле огромное Вам спасибо, я этого никогда не забуду".

От слов Щеглова полковник нервно напрягся, он очень не любил, когда его благодарили подчиненные, тем более в таком деле, которое могло стоить ему головы и реакция от него последовала немедленно: "Иди, не благодари и забудь, кругом, капитан!", - крикнул он, резким тоном.

Щеглов сразу понял, почему полковник так резко отреагировал на обычную человеческую благодарность, но к этому разговору с ним больше не возвращался.

Он в тот же день закрыл дело и передал его в суд, но встречи с Векшиной Мариной продолжались еще долго, он не раз вызывал ее к себе в кабинет, под видом допроса, общался с ней по душам и угощал крепким, горячим чаем, со свежим хлебом и краковской колбасой, которую так любила в обе щеки уплетать она.

За все эти дни они очень сблизились и Щеглов теперь на службу ходил не только из чувства долга, его, как магнитом, тянуло в родную контору.

Но однажды он, обычным сентябрьским утром, пришел на службу и, в предвкушении новой встречи с Мариной, связался с сержантом, чтоб, в очередной раз, вызвать ее на допрос, но сержант доложил, что подследственную Векшину Марину Васильевну час назад увезли под конвоем в суд.

Хоть Щеглов и был морально готов к этому, но сегодня, услышанное им от сержанта, сильно его расстроило, он швырнул сверток с гостинцами, купленный для нее, на стол и, закрыв свой кабинет, со всех ног, никого не предупредив, направился в суд, который находился на соседней улице.

Чтоб срезать путь и сэкономить время, Щеглов пошел напрямую - дворами, перепрыгнув через забор, он оказался во дворе - перед зданием суда. У центрального входа стоял грузовой автомобиль, похожий на автолавку, в которой возили хлеб, это был тюремный автозак.

Из здания суда, в сопровождении двух военных, держа руки за спиной, вышла женщина, он сразу узнал в ней Марину, железная дверь автозака со скрипом открылась. Щеглов устремился к нему, но путь ему преградил конвоир и, скинув с плеча автомат ППШ, грозно крикнул: "Стоять!"

"Спокойно, лейтенант, я из районного управления НКВД", - сообщил Щеглов и, достав из кармана удостоверение, протянул ему.

Лейтенант проверил удостоверение и, отдав честь, вернул его капитану Щеглову.

"Я много времени не займу, минуты две-три, необходимо поговорить с осужденной и можете следовать дальше", - сказал Щеглов и подошел, к стоящей около открытого автозака Векшиной Марине. Внешне она была ему безгранично рада, но в ее глазах он заметил печаль.

"Дима, мне дали пять лет поселений, выходит, у нас столько дают за рыбу, завернутую в газету? Но, все же, спасибо тебе", - сказала она. "Но я тебя не смог вызволить на свободу", - возразил, с сожалением Щеглов.

"Ты меня спас от долгих лет лагерей, это важно, тем более для меня, которой есть для кого жить", - произнесла Марина и хотела подойти ближе к нему, чтоб обнять его, напоследок.

"Не положено!" - сердито проворчал сержант и она отошла назад туда, где стояла.

"Ты там держись, Марина, пять лет пройдут, а я тебя не забуду и чем смогу помогу", - подбодрил ее Щеглов, в ответ она ему скупо улыбнулась.

Лейтенант посмотрел на часы и, подойдя к капитану, поторопил его.

"Ну, что ж, пора так пора, отправляйся, лейтенант", - ответил ему Щеглов и отошел в сторону. Векшина поднялась по маленьким железным ступенькам в автозак, дверь за ней закрылась, и машина тронулась с места, но вдруг из решетчатого окошечка показалось ее лицо, она громко ему крикнула: "Дима, не мне помоги, а ей! Оля твоя дочь! Адрес у моей соседки!"

Ее слова прошибли Щеглова в пот и он решил, во что бы то ни стало, навестить дочь.

Выйдя на дорогу, Щеглов на ходу запрыгнул в трамвай и отправился в коммуналку, где до ареста жила Векшина.

Все время в пути он думал о том, как отреагирует маленькая Оля, увидев его. Щеглов мысленно представлял себе встречу с ней и волновался, а еще пытался понять, почему Марина отвечала ему молчанием, когда он упорно хотел выяснить свое отцовство?

"Может боялась за нее или не доверяла мне, а если это обычная женская гордость?" - думал Щеглов, глядя в окно трамвая.

Доехав до коммуналки, он поднялся на второй этаж и постучал в дверь соседки Галины Степановны с которой ему уже довелось пообщаться, когда он приходил к Федору Ветрову.

Соседка открыла дверь, и совершенно не удивилась его приходу.

"А, гражданин начальник, все ищите Федора - пьянчугу?" - спросила она.

"Нет, с ним я уже побеседовал, мне нужны Вы. Вот что, Галина Степановна, сегодня прошел суд, над Вашей соседкой Мариной Векшиной, дали пять лет поселений, мне необходим адрес ее матери", - ответил Щеглов, - "Она сказала, что Вы знаете, где она живет",

"А что Вам ее мало, хотите и старушку арестовать? - недовольно проворчала соседка.

"Нет, Вы меня неправильно поняли, если бы ее хотели арестовать, то адрес узнать не стоило бы ничего, это нужно лично мне, только не спрашивайте, пожалуйста, зачем, я не хочу сейчас вдаваться в детали", - настоял Щеглов.

Соседка ушла к себе и через пару минут вернулась с листком бумаги, на котором был написан адрес матери Марины...

До нее пришлось добираться долго, с пересадкой, она жила на другом конце города, в покосившемся от времени, бревенчатом доме.

Щеглов открыл со скрипом калитку и вошел во двор, на лай собаки, из дома вышла старая, седая женщина, а следом за ней выбежала маленькая девочка и взяла ее за руку.

Он подошел к ним и, присев на корточки перед девочкой, заговорил с ней: "Хочешь угадаю, как тебя зовут?"

Она кивнула головой и Щеглов сделал вид,  что думает, затем он довольно воскликнул: "Олечка!" Она улыбнулась и спросила у него: "А Вы, дяденька, волшебник из Изумрудного города?"

"В каком-то смысле, да, но не всегда добрый, к сожалению", - ответил Щеглов и, после некоторой паузы, добавил: "А глаза у тебя, Оля, мои и носик тоже мой, вот ты какая у меня красивая, доченька!" 

 

 

© Copyright: Руслан Хафизов, 2012

Регистрационный номер №0049736

от 22 мая 2012

[Скрыть] Регистрационный номер 0049736 выдан для произведения:

В кабинете следователя НКВД Щеглова Дмитрия Андреевича зазвонил телефон. Он поднял трубку и поднес к уху. Выражение его лица резко переменилось.

Капитан нервно раздавил недокуренную папиросу в пепельнице и, застегнув верхнюю  пуговицу гимнастерки, поспешно покинул кабинет.

 «Вызывали, товарищ полковник?!» - обратился он, входя в кабинет начальника.

«Заходи, капитан, вот почему я тебя вызвал. Майора Егорова перевели в областное управление НКВД и, в связи с этим, принято решение распределить все незаконченные им дела между следователями нашего управления, осталось одно и оно передается тебе».

«Товарищ полковник, у меня и без того девять дел, куда еще?» - хотел было возразить Щеглов, но, поймав на себе строгий взгляд начальника, промолчал. «Оно простое, на одну затяжку «Казбека», я с ним ознакомился – все предельно ясно и доведено до конца, даже можно в суд передавать, тебе, капитан, повезло, другим дела достались ого-го какие», - сказал полковник, протягивая дело Щеглову. Он принял его и сунул себе под мышку…

Вернувшись в свой кабинет, Щеглов сел за рабочий стол и открыл переданное ему дело, его взгляд тут же упал на фото молодой женщины – лет тридцати.

«Симпатичная, а лицо знакомое, где-то я ее видел, хотя, где? Наверное, показалось?» - подумал он и перелестнул страницу.

«Так, очень интересно», - вдруг удивленно прошептал капитан, читая дело, и, подняв трубку телефона, дал указание сержанту привезти из камеры – на допрос подследственную Векшину Марину Васильевну.

Через несколько минут дверь его кабинета открылась.

«Товарищ капитан, подследственная Векшина доставлена!» - доложил сержант.

«Заводи», - ответил Щеглов и в кабинет неспешно, еле волоча ноги, вошла маленькая, худощавая женщина, с опущенными на пол глазами. Она была в длинной, измятой серой юбке и в синей вязаной кофте.

«Ну, что застыла? Садись!» - сказал ей Щеглов и указал на стул, около стены.

Он открыл дело и, не отрывая взгляда со страницы, задал ей вопрос: «Векшина Марина Васильевна, 1922 года рождения?»

«Да, гражданин начальник», - ответила она и осторожно подняла на него глаза.

«А лицо у тебя знакомое, где-то я тебя, как-будто видел, ты у нас в первый раз?» - спросил, с профессиональным интересом, Щеглов и внимательно посмотрел на Векшину.

«Да, я в первый раз», - ответила она.

«Вот тут написано, что ты готовила покушение на первых лиц государства, в том числе, и на товарища Сталина, состояла в международной антисоветской организации, а ты знаешь, что за это полагается? Как говорил один мой хороший знакомый из МУРа: «Дело тут поважнее нагана будет», - Щеглов говорил спокойно, не повышая голоса, но спокойствие это было невыносимым и пугающим и она, не выдержав напряжения, соскочила с места и принялась, размахивая нервно руками, причитать:

«Это - не правда, гражданин начальник, я следователю, который был до Вас, рассказывала совсем другое, он все записывал, а потом велел подписать, я и подписала – без задних мыслей, не прочитав».

«Успокойся, сядь, вышку заменили на двадцать пять лет» - прикрикнул он. Услышав это, она села растерянно и, покачав головой, произнесла: «А не все равно ли? Ну, Вы успокоили, гражданин начальник!»

 «Ладно тебе ерничать, ты мне лучше скажи все, что говорила майору»,  - сказал строго Щеглов.

«Но как я – маленькая, худая женщина, могла готовить покушение  на Сталина? Дело было так: я купила на толкучке соленую рыбу, там же мне в газету ее завернули и я принесла домой, положила на стол, а сама пошла переодеваться, вот только дверь наружную закрыть забыла. У нас в коммуналке живет Федя Ветров – пьяница, таких не ссыскать, он зашел ко мне и развернул газету, сволочь такой, рыбу не взял, а портрет Сталина увидел, даже с залитыми шарами, пятно от рыбы, как раз, было на портрете, он и доложил обо мне в Ваше управление, приехали в тот же день и забрали меня и газету нашли, как назло, а я рыбу в нее не заворачивала, я же Вам говорю, как завернули, так и принесла. Вот, уже два месяца, здесь нахожусь, гражданин начальник. Федька мне должен был двести рублей денег, на похмелку брал, наверное, чтоб не возвращать, донос на меня и настрочил, Вы, пожалуйста, проверьте это, я говорю правду».

Дослушав рассказ подследственной Щеглов задумчиво произнес:

«Любопытная история, но в твоем деле нет ни слова ни о рыбе, ни о газете с портретом Сталина и самой газеты в деле тоже нет, странное дело». Затем он достал из кармана подсигар и зажигалку и, закуривая папиросу, спросил у нее: «А мы точно нигде прежде не пересекались?»

«Гражданин начальник, у Вас и зажигалка и подсигар красивые», - подметила подследственная. 

«Трофейные, есть еще золотые часы, с убитого фрица снял», - ответил важно, словно хвастаясь, капитан, и, взглянув на нее, он увидел, что она, глядя на него, странно улыбается.

«А ты чего так улыбаешься? Тебе грозит огромный срок, а ты рот до ушей» - удивился Щеглов.

«Дима, я тебя узнала сразу, вначале, конечно, приглядывалась, сомневалась, но теперь вижу, что –это действительно ты. А вот ты мое фото увидел, имя и фамилию прочел, но не вспомнил меня».

Лицо Щеглова нервно вытянулось: «Не Дима, а гражданин начальник, много у меня на войне было женщин, всех не упомнишь!» - крикнул он, привстав со стула. «Возможно, но разве все тебя выносили с поля боя раненного, тащили на себе три километра и выхаживали, как я? А какие я тебе ягодки приносила, неужели забыл? А ты вспомни июль сорок третьего», - сказала подследственная Векшина и, с чувством обиды отвела глаза, было видно, что она с трудом сдерживала слезы.

Щеглов встал из-за стола и, молча подойдя к открытой форточке окна, задумался, но вдруг, резко повернувшись к ней, он воскликнул с приятным удивлением: «Марина, медсестричка из медсанбата 57 стрелкового полка?! Неужели, это ты?! Сколько лет, сколько зим, вот так встреча, извини, что не вспомнил сразу, зато жить долго будешь! Просто, пойми меня, работа такая: столько лиц, фамилий и дел, что сам себя перестаешь узнавать, глядя в зеркало, еще и эта контузия с 1944 года».

«Вспомнил все таки, а я тебя все эти годы не забывала», - словно в укор, заявила Векшина.

Щеглов вернулся за свой стол и веселым голосом произнес: «Ну, чего ты там сидишь, как сирота казанская, бери стул и подсаживайся ближе».

Капитан достал из ящика стола хлеб, немного колбасы и, нарезав на кусочки, пододвинул к ней. Она, забыв обо всем, жадно накинулась на угощение.

«Ешь не торопясь, подавишься, и поговорить не сможем, и давай рассказывай, как там на фронте у тебя было? А я пока чайку заварю».

«А что рассказывать, я на фронте с июля сорок первого, ушла добровольцем, а если честно, сбежала из дома, родители были против, но я упрямая. Война моя была не с винтовкой, а в крови солдатской и в бинтах, мужиков на себе таскала под пулями. Помню, в сентябре сорок первого – под Смоленском, бой идет страшенный, а я грудью по земле ползу, еще и дождь льет, почву развезло, лужи, слышу, кто-то стонет, я поползла на стон, гляжу, совсем юный солдатик, наверное, только школу окончил, весь в крови, кишки вывалились наружу, я подползла к нему, а он таким спокойным голосом: «Я сейчас умру, а ты заплачь по мне, сестричка, не довелось пожить, даже девушки никогда не было». Я взяла его за руку и говорю: «Ничего, потерпи, будет у тебя невеста, свадьбу сыграете, вот кончится война». А он молчит, глаза смотрят на меня, а взгляд уже мертвый, и рука его чувствую холодеет, так он на моих руках и остыл, тут я и заплакала.

Шесть лет прошло, а он все перед глазами стоит, как будто вчера было. А под Вязьмой, помню, майора раненного на себе тащила в госпиталь, тяжеленный, как бык, попался, все грозился расстрелять, если не дотащу, ничего, дотащила, мне потом сказали, что майор этот – редкостная сволочь, но эта сволочь представила меня к медали».

Марина говорила с волнением, с трудом проглатывая пищу.

Щеглов налил чай и, пододвинув к ней чашку, спросил: «А после войны чем занималась?»

 «Вернулась с фронта и поступила в медицинский институт, там и работала до ареста, война помогла мне найти себя, понять, что мне нужно и к чему я способна, как бы это не звучало страшно, но это так», - ответила она и, поднеся чашку горячего чая ко рту, принялась с наслаждением пить.

«А я все в своей системе, мы с тобой, Марина, чем-то похожи, ты лечишь людей от болезней, а я страну от врагов». Услышав эти слова, Векшина бросила на Щеглова резкий недовольный взгляд: «Выходит, и я враг народа?! Я имею боевые награды, их у меня больше, чем у тебя, хоть ты и мужик, сколько я солдат спасла, после войны все время проводила, то в институте, то в больнице, света белого не видела, а подружки мои веселились на танцплощадках, мне для себя и пожить не удалось, все для людей!» «Я тебя понимаю, не волнуйся, с твоим делом я разберусь, если ты чиста, выйдешь, наши органы не ошибаются», - попытался Щеглов ее успокоить, но, вместо этого, лишь разжег.

«Ах, говоришь не ошибаются, а я, Дима, помню, как ты драпал по полю, а за твоей спиной шел бой, это твой взвод сражался, помнишь?! Ты их оставил, струсил, если бы не шальная пуля, ты бы и дальше бежал, а я тебя не сдала, хотя, если бы открыла рот, тебя отдали бы под трибунал, а ты знаешь, что это такое в условиях военного времени? А что ты, интересно, сказал особисту в особом отделе, когда тебе задал он вопрос: «Как ты, командир заградвзвода, оказался в госпитале за три километра от места боя, а весь взвод погиб? Тебе же поверили, когда ты ответил, что медсестра тебя раненного в спину и, единственновыжившего в окопе нашла, среди твоих погибших ребят, а я потом твои бестыжие, лживые слова подтверждала. Они, выходит тоже ошиблись, поверив тебе и мне? Да нет таких людей, которые бы не ошибались хоть раз, только Бог всегда прав!»

«Закрой рот, не ори, у нас не было задачи воевать с немцами, мы стояли за штрафниками и, в случае отступления, должны были остановить их. Указ 227 – ни шагу назад, но в тот день весь штрафной батальон погиб и фашисты атаковали нас, а я был так молод и хотел жить, испугался очень и приказал взводу отступить, но они остались и полегли, думаешь, мне не больно, я, Марина, с этим живу».

«Ты, Дима, указ №227 нарушил – это одно, а страшнее другое – ты струсил и совесть тебе  - судья. Я тоже была молода, мне в сорок первом было всего лишь девятнадцать, но я не боялась, хотя мне тоже хотелось жить и мальчику тому под Смоленском, умирая хотелось жить, да, я о твоей трусости уж не вспоминаю и, даже там, в сорок третьем, не думала об этом, когда ухаживала за тобой и сама пошла на преступление, скрыв от всех твой поступок».

Векшина говорила так эмоционально, что даже заплакала.  Щеглов испытал стыд и вину, он достал из кармана платок и протянул ей.

«Ну, что ты, Марина, все о плохом?! Помнишь, как мы с тобой прогуливались по березняку, около госпиталя, и мечтали о том, как  заживем после войны? А ты была такая юная, цветущая, а тот ромашковый венок на твоих волосах не забыть, ты мне очень нравилась. Помнишь, как мы в стогу валялись?»

«Дима, ты хитрец, как умело разговор перевел, сразу вспомнил и веночек и стог в поле, а почему ты меня не искал после войны? На твоей службе найти человека ничего не стоит. Ты сейчас просто оправдываешься и зубки мне заговариваешь, захотел бы нашел бы, теперь я хочу назад в хату». Щеглову меньше всего хотелось, чтоб она возвращалась в камеру и он, встав из-за стола, тихо произнес: «Я  не оправдываюсь, хоть и виноват перед тобой и перед всеми. После войны сразу вернулся сюда и работой загрузили. Однажды, у меня возникла мысль найти тебя, но я подумал, что у тебя уже возможно семья или еще хуже,  - погибла и не стал искать, а судьба нас все таки свела снова, жаль, что при таких обстоятельствах».

«Семьи нет, не довелось выйти замуж, но есть дочь трехлетняя, когда меня арестовали, ее к себе забрала моя мать, вот уже два месяца я не видела Олечку, скучаю, в свиданье отказывают», - произнесла Векшина.

«А где отец девочки? И кто он?», - переспросил с настойчивым интересом Щеглов.

«Был один на фронте, он и сам не знает об ее существованье», - ответила она и о чем-то задумалась.

«Интересно, Марина, а это не моя дочь случайно? Я успел подсчитать, сроки, как-будто совпадают, сейчас сорок седьмой, дочери твоей три года, значит, родила ты в сорок четвертом, правильно?» - спросил с любопытством Щеглов и заглянул ей в глаза, пытаясь в них прочесть ответ. Она растерянно опустила взгляд.

«Кто отец теперь не важно, выносила в тылу и снова напросилась на фронт, а дочку оставила матери, все в госпитали меня ругали, осуждали: «Мол, убьют, дочь останется сиротой, но я упрямая, твердолобая, хоть и очень люблю ее, но отлеживаться в тылу, когда вся страна воюет, не смогла», - ответила Векшина и снова попросилась обратно в камеру, сославшись на то, что у нее разболелась голова.

После ее ухода, капитан Щеглов убрал дело в ящик стола и глубоко задумался о том, что говорила она, разные мысли лезли в его голову: «Ну, майор Егоров, хорошо, что не успел передать дело в суд, повезло Марине, а ведь по этой статье на долгие годы в солнечную Колыму, потом поминай, как звали? Дочь осиротеет, хоть и есть бабушка, но мать по-настоящему все равно не заменит, нет, срочно надо что-то предпринимать, но что? Изъять протоколы Егорова и уничтожить, а вместо  них, за тем же числом, вставить другие? Но что скажет полковник? Он знаком с этим делом, и показания ее соседа Ветрова Федора куда-то девались, если бы они нашлись, все стало бы проще. Да, дело серьезное, а полковник заявил, что все ясно и можно передавать в суд, нет, тут, как раз, не все ясно. Что же делать? Мне нужно встретиться с соседом Векшиной, чтоб поговорить с ним, и любой ценой добыть у него показания, нужны железные подтверждения того, что Векшину арестовали не по подозрению в организации покушения на руководство страны, а из-за завернутой в газету с портретом Сталина рыбы. Это вполне возможно, лишь после этого  я смогу передать дело в суд. Срок конечно дадут, но, учитывая маленькую дочь и былые заслуги на фронте, ей могут смягчить приговор. К сожалению, это все, что я могу сделать для нее, а хотелось бы больше.

Что сидеть? Съезжу-ка я к Феде Ветрову», - решил Щеглов.

И, взяв папку с документами, отправился в коммуналку, где жила подследственная Векшина до ареста…

Поднявшись на второй этаж, Щеглов подошел к двери комнаты, где, по ее словам, жил  Ветров, и громко постучал. На стук никто не отозвался, он постучал снова, но результат был тот же. Вместо Ветрова, дверь приоткрыла седая, старая женщина, что жила в комнате, напротив.

«Напрасно стучите, этого пьянчугу у себя застать трудно», - сказала она.

«Следователь НКВД капитан Щеглов» - представился он и показал ей свое удостоверение.

«НКВД?!» - удивилась она и вышла в коридор, - «Меня зовут Галина Степановна, странно, что нашим пьянчугой заинтересовались столь важные органы».

«Я Вам всего сказать не могу и не имею права – тайна следствия, но от Вашего соседа Федора сейчас зависит многое, даже жизнь человека», - ответил капитан Щеглов.

«Ах, даже так!» - еще больше удивилась Галина Степановна и сделала круглые глаза, - «А Вы его зря не ждите, он неделями бывает пропадает, все чаще по забегаловкам всяким и закусочным шляется, скажу Вам, товарищ капитан, по секрету, ищите его в закусочной – на Моховой, Вы его узнаете сразу, он в сером пиджаке, вечно небритый, с рыжей щетиной на лице, неряшливый, скулы худые, вытянутые и сам худощавый. Найдется, будьте  с ним по строже, совсем от рук отбился, мою хорошую знакомую, с этого же этажа, засадил, настрочил на нее донос, из-за него она уже два месяца света божьего не видит, а ведь раньше Федя таким не был, работал инженером на нашем заводе, жена была, потом война, призвали его, всю войну он прошел, вернулся, а тут жена с другим, - с тыловой крысой из райкома. Федя взбесился и выгнал обоих, полуголыми на улицу. С тех пор, я его больше трезвым не видела. Всем домом пытались облагоразумить, беседовали с ним, объясняли, что жизнь на этом не кончилась, а он не в какую, напьется, придет и, сидя на кровати, в своей комнате, талдычит себе под нос: «Я же, ради тебя, выжил, ты мне писала, что любишь, ждешь, гадина, зачем ты мне лгала? Лучше бы я сгинул на этой проклятой войне». Так Федя жену и не простил, она приходила, искала встречи с ним, а он ее чуть не убил, еле разняли».

«Да, Галина Степановна, грустная история», - хотел сказать в ответ Щеглов, но, вместо этого, спросил у нее, заранее предполагая ответ:

«А как зовут эту Вашу хорошую знакомую?»

«Мариночка Векшина, вот – с двадцать второй комнаты, которая опечатана, дочь есть у нее - Олечка. Марина на фронте в госпитале служила, а после войны в больнице работала, а теперь она у Вас", - ответила с сожалением Галина Степановна.

Щеглов решил не раскрывать соседке цели своего визита к Федору Ветрову, но он не мог удержаться от того, чтоб не задать ей вопрос.

"А что еще Вы можете сказать о Вашей соседке?"

"Только хорошее могу сказать, по совести она жила и никого не трогала, меня вылечила, несправедливо ее там держат!" - возмутилась Галина Степановна.

Щеглов попрощался с ней и направился на улицу Моховую, где в данное время, в забегаловке, мог находить свое уединение со спиртным, по ее словам, Федя Ветров.

В забегаловке стояла суета и, нестихающий ни на минуту, говор посетителей, было нечем дышать от табачного смока и похмельного перегара.

Капитан подошел к прилавку, за которым стояла толстая женщина в грязном фартуке, с папироской в зубах и с огромным синяком под правым глазом. Увидев его, она скорее затушила бычок в бокале с пивом.

Повсюду за столами сидели пьяные мужики, попадались и бабы. Зал, с появлением Щеглова, заметно оживился, все наблюдали за ним и бойко переговаривались.

Щеглов вытащил из кармана удостоверение и выставил перед лицом толстухи, за прилавком.

"Мне нужен Федя Ветров, у меня есть сведения, что он здесь частенько обитает, только не советую водить меня за нос и врать".

От слов капитана она растерялась и занервничала, но заикаясь ответила: "Он за по-по-последним сто-ли-ли-ком, вон, тот в пид-пиджачке сером". Чтоб успокоить себя, продавщица достала из под прилавка тряпку и взялась с трясущимися руками, протирать бокалы. Щеглов подошел к заднему столику, за которым сидел худощавый, непричесанный и небритый мужик, в сером пиджаке, он, не замечая его, наливал водку из бутылки в бокал с пивом, это и был, по описанию Галины Степановны, тот самый пьяница Федя Ветров.

"Смешиваешь? Голова будет болеть", - произнес Щеглов и отодвинул бокал с ершом от него, - "Не время, Федя, разговор есть, мне нужна твоя ясная голова", - добавил он и сел напротив него. "Гражданин начальник, пожалей, с похмели умираю, дай отхлебнуть из бокала, ну, будь человеком", - простонал умирающим голосом Ветров.

"Похмелишься, обязательно, после разговора. Ты написал донос на свою соседку Векшину Марину Васильевну?", - спросил строго капитан и бросил суровый взгляд на Федю, он занервничал и напрягся. "Ты или не ты?! Не заставляй меня применять в отношении тебя допрос с третьей степенью дознания!" - повысил голос Щеглов.

"Но когда это было, гражданин начальник? Столько воды утекло и уже, наверное, неправда", - ответил волнуясь Федя Ветров.

"Молчать, пьянь поганая, всего два месяца прошло и эта такая правда, что если Векшина пострадает, я на тебя найду управу и пить бросишь, и пилу с койлом в руках держать научишься, ты меня понял?!" - крикнул Щеглов на весь зал, Федя вздрогнул от страха, одни посетители осторожно оглянулись в их сторону, а другие сделали вид, что ничего не произошло.

"Но я уже все рассказал майору, он протокол составил, я подписался, что еще требуется от меня?" - ответил Федя, испуганным голосом.

"Послушай, Федор, может ты и сам не в курсе того, что против твоей соседки состряпали очень серьезную статью? Вот ты поверишь в то, что Марина Векшина готовила покушение на Сталина?"

Ветров удивился: "Марина и покушение? Смешно, гражданин начальник".

"Вот видишь, Федя, и ты не веришь в это, а есть люди, которые верят. Все протоколы с твоими показаниями, газета с портретом Сталина и твой донос утеряны, в деле их нет, а вместо них протокол о том, что Векшина Марина готовила покушение на руководство страны, майору Егорову она рассказала о том, что купила рыбу на толкучке и принесла домой завернутую в газету, портрета Сталина не видела, а потом, когда закончила говорить, подписала протокол допроса, якобы написанный с ее слов, и даже не прочитала, душа доверчивая".

"Реально ее подставили, гражданин начальник, но я говорил совсем другое, майор все записал с моих слов, я прочитал и подписал, еще он показал ту газету, в которую была завернута рыба, я видел, а рыбы не было, похоже, съел сам, я не виноват, если бы знал, что так будет..." - твердил, оправдываясь Ветров.

"Хватит оправдываться, ты, Федя, из-за двухсот рублей на свою соседку написал донос и момент поймал, а что рыбу не украл? Я прав, что все это из-за денег, что возвращать должок не хотел, да?!"

Ветров промолчал и отвел взгляд.

"Молчишь, значит, я прав, но если ты напишешь, заново все, что говорил тому майору, твою соседку, конечно, осудят, возможно, но ты ей поможешь!" - строго заявил Щеглов.

"А если нет?" - переспросил Ветров.

"Если нет, тогда я тебя изведу со света, ты понял меня?" - ответил спокойно Щеглов, но его слова бросили Ветрова в жар, на глазах он покраснел и покрылся холодным потом и, долго не думая, согласился.

"Вот и очень хорошо", - сказал Щеглов и, достав из папки листок и ручку, протянул их Ветрову, он взял ручку и, трясущимися руками, начал писать. Минут через десять Федор закончил и, с довольным видом, подписался под написанным.

"Смотри-ка и дату верную указал, память еще всю не пропил, помнишь тот день", - иронично произнес капитан и аккуратно вложил показания Ветрова в папку.

"Теперь-то я могу, гражданин начальник, отхлебнуть пивка? Голова трещит, нет мочи", - спросил Федя, жалобно глядя на Щеглова.

"Хлебай, Федя, хлебай! Но советую завязывать с этим, на человека перестаешь быть похожим, а показания бабуина могут не принять во внимание, сечешь, о чем я? Вот, что еще, если преподнесешь сюрприз - откажешься от показаний или вдруг что-то скажешь против меня, можешь сухарики сушить", - предупредил Щеглов и пригрозил пальцем.

"Нет, нет, гражданин начальник, не подведу, не сомневайтесь", - засуетился от страха Ветров.

Капитан Щеглов закрыл папку и, встав из-за стола, бодро произнес: "Вот и хорошо, бывай!"

Пройдя пару метров, он вдруг неожиданно остановился и, повернувшись к Федору, бросил ему в глаза: "А ведь ты тоже воевал, знаю!"

Ветров растерянно опустил на стол, поднесенный ко рту, бокал пива, и, ответил с волнением:

"Да, гражданин начальник, 1-белорусский фронт, артиллеристом был".

"Фронтовик, а на бывшую медсестричку из медсанбата донос написал, она таких, как ты, спасала!" - бросил суровым тоном голоса Щеглов и хотел было добавить: "И меня тоже спасла", но промолчал, словно хотел показать свою беспристрастность в отношении подследственной Векшиной. К горлу Федора, от резких слов капитана, подступил ком и он раскашлялся.

"Пивом запей!" - крикнул Щеглов и покинул забегаловку...

На следующий день, придя на службу, он вызвал скорей к себе на допрос подследственную Векшину, чтоб сообщить ей приятную новость.

"Я, Марина, вчера встречался с твоим соседом Ветровым, поговорили, показания в твою пользу он дал, так что пляши, но нужно обсудить это с моим начальником - полковником Вершининым, теперь все от него зависит. Вот протокол, который написал твой сосед, прочитай и если согласна, подпиши". Она пододвинула к себе показания Ветрова и, пробежав по ним глазами, поставила свою подпись.

Щеглов развернул газетный сверток и, со словами: "А теперь, рубай", - пододвинул его к Марине.

"Дима, ты меня балуешь, каждый день колбаса, хлеб белый свежий, сало, я тут скоро растолстею на твоем изобилии. Ты проверил газету, там портрета Сталина нет, случайно?" - пошутила она.

"Шутишь? Это хорошо, портрета нет", - ответил Щеглов, заваривая чай, когда чай заварился он налил его в чашку и, бросив в него два кубика сахара, пододвинул к ней.

Затем Щеглов сел на свое рабочее место и долго наблюдал за тем, как Марина уплетает гостинцы, вспоминая июль сорок третьего, когда они встретились и как она его выхаживала, как им было хорошо вместе, а потом он неожиданно отбыл на фронт, даже не попрощавшись с ней, о чем очень жалел.

"Знаешь, Марина, а если бы не было войны, интересно мы встретились бы с тобой?" – неожиданно спросил он у нее.

Марина лишь пожала плечами, жадно уплетая краковскую колбасу с хлебом и, запивая сладким, но слегка горчащим чаем.

Когда последний кусок еды отправился в рот Векшиной, Щеглов скомкал газету и хотел ее швырнуть в мусорную корзину, но она его остановила: "Дима, не надо, дай мне ее, нам в камере с бабами зады подтирать нечем, а ты такое добро и в мусор".

Щеглов протянул ей газету и из стола вытащил еще несколько пожелтевших номеров "Правды".

Марина просто светилась от счастья. "Вот, бабаньки-то обрадуются, спасибо, Димочка!" - воскликнула радостно она и спрятала газеты под кофтой.

"Я не знаю, Марина, смогу ли я тебя полностью вызволить отсюда, но эту статью отвезти от тебя наверное сумею, а впрочем, может и больше удастся, но только никакого майора Егорова ты не знаешь и ничего ему не говорила и не подписывала, а протокол, составленный им, как-нибудь заменим, ты меня поняла?"

От слов Щеглова, радость с лица Векшиной исчезла. "Да, я все поняла", - ответила она, с задумчивым выражением  лица, а потом спросила: "Федя - сосед мой не шибко упирался?"

"Еще бы он у меня упирался, я и не таких ослов и быков заламывал" - ответил, с ироничной улыбкой, Щеглов и достал из кармана подсигар. Увидев его, Марина попросила у него две папироски. В ответ он спросил: "А ты, что куришь?" Но все же протянул ей открытый подсигар, она взяла две папиросы и положила их в карман своей кофты.

"Это, Дима, не мне, я не курю, это нашим бабам, а то с пустыми руками в хату не резон возвращаться, я колбасы с хлебом наелась, чайку напилась вдоволь, а они там на утренней баланде, хоть куревом угощу".

Щеглов достал из подсигара все папиросы и протянул их Марине: "Держи, в хату, действительно, с пустыми руками возвращаться не стоит, вечером вызову снова, как-будто на допрос, еду нормальную унесешь, сержанту об этом ни слова, в хате тоже молчи, если что, скажешь, что передачу от родных получила", - предупредил Щеглов и, взглянув на Векшину, вдруг напрямую спросил: "Скажи, Оля от меня?"

Она растерялась и отвела взгляд.

"Молчишь, Марина? А зачем, не понимаю?" - расстроился Щеглов и, подняв трубку телефона, крикнул: "Сержант, уводи!"...

"Вроде бы, здесь все понятно, есть показания соседа Ветрова, но уничтожить протокол майора Егорова я тоже не могу, это, все таки, документ, хоть и сфабрикованный, тем более, полковник в курсе. Что же делать? Если пойти и все ему объяснить? Наверное, следует так сделать, но какова будет его реакция? Рассказать о том, что подследственная Векшина спасла его на войне и выходила в госпитале - тоже хорошо, но мы не имеем права на пристрастность, если даже, по-человечески, он меня поймет, не решит ли, что я ее просто выгораживаю - из благодарности или по другой причине, например, личной заинтересованности, или, еще хуже, хочу завезти следствие в тупик и спустить дело на тормозах? Как бы то ни было, но разговора с полковником не избежать, у меня нет другого выбора", - решил для себя твердо Щеглов. Докурив, он раздавил папиросу в пепельнице и, взяв дело Векшиной, с напряженным выражением лица, без предупреждения, направился к полковнику, весь путь - до его кабинета он прокручивал то, что собирался ему сказать, в какие-то моменты Щеглов забывал свои слова и снова их вспоминал. Он волновался и чувствовал себя начинающим актером, которому предстояло вот-вот выйти на сцену, где от его выступления зависел успех целого спектакля, но сегодня от Щеглова зависела жизнь и будущее, как минимум, двух человек - Марины и ее дочки, но и сам он, конечно, не простит себя, если не сможет помочь той медсестричке, что спасла его и не сдала, даже зная, о его трусливом поступке, за который ему полагался расстрел - по закону военного времени.

"Разрешите, товарищ полковник", - обратился Щеглов, приоткрыв дверь кабинета своего начальника.

"Входи, капитан, только я тебя, вроде, не вызывал, у тебя какое-то срочное дело ко мне?"

"Да, товарищ полковник, я по поводу дела Векшиной Марины Васильевны, изменились обстоятельства", - ответил капитан Щеглов.

"В этом деле, по-моему, все уже ясно, зачем тебе я понадобился? Закрывай и передавай его в суд, у тебя что других забот нет?" - проворчал недовольно полковник.

"Позвольте, мне все изложить и Вы сами поймете, что дело Векшиной передавать в суд рано", - обратился снова Щеглов.

Полковник, видя настойчивость своего подчиненного, решил пойти на уступки.

"Ладно, капитан, излагай, только кратко и доходчиво, у меня мало времени".

"Я беседовал с подследственной и выяснились следующие обстоятельства: материалы нечестно составлены, никакого покушения на руководство страны она не готовила, можете прочитать сами и убедиться", - изложил уверенным голосом Щеглов и протянул дело Векшиной полковнику.

"Я это дело уже читал, капитан, ты мне мозги не пудри, ты что хочешь сказать, что майор Егоров, которого я знаю с Гражданской войны, сфабриковал дело против невиновной женщины? Откуда у тебя такая уверенность, ты ей поверил? Она тебя хочет ввести в заблуждение, она, зная, что ей грозит, будет землю грызть, чтоб уйти от справедливого наказания, потому тебя и обрабатывает, а ты поверил, ты знаешь сколько у меня было таких случаев?!" - возмутился полковник.

 "Все равно, разрешите возразить! Товарищ полковник, мои слова возможно звучат, как бред, но никого компрометировать и подозревать я не собираюсь. Я говорил с подследственной и предъявил ей обвинение, согласно протоколам майора Егорова, она была в ужасе и заявила мне, что ему говорила совершенно другое, он все запротоколировал, а потом ей дал подписать, Векшина все и подписала, не читая, по простоте душевной. Донос на нее написал сосед Ветров Федор, об этом она сказала сама, я с ним встречался и он это документально подтвердил, его показания уже в деле, Вы можете сами с ними ознакомиться. Суть его доноса им тоже четко изложена".

Выслушав возражения капитана Щеглова, полковник встал грозно из-за стола и, ударив ладонью по столу, крикнул на весь кабинет: "Желторотый ты еще, если идти по твоему принципу, можно оправдать всех врагов народа, потому, что для каждого из них при желании найдется что-то смягчающее".

Полковник оттолкнул дело Векшиной от себя. Увидев, что его доводы и разъяснения не прозвучали убедительно, капитан решил воздействовать на сердце своего начальника.

Он признался ему в том, что знаком с подследственной Векшиной с войны и поведал, как она его раненного нашла в окопе и на себе дотащила до госпиталя, и выходила.

Полковник выслушал рассказ Щеглова и, с иронией, спросил: "Слушай, капитан, ты адвокатом работать не пробовал? У тебя хорошо получается, просто талант, ты конторой не ошибся? А за других ведь так не заступался, стряпал дела и в суд, а тут весь из себя вылазишь, не забывай, мы - чекисты обязаны быть беспристрастными, даже к самым близким людям. Прочти Дзержинского, у него есть такие слова: "У чекиста должна быть холодная голова и горячее сердце".

"Я знаю, товарищ полковник, но мы еще должны быть справедливыми", - добавил Щеглов. Слова капитана вывели полковника из себя: "Вот что, капитан, не мудри, закрывай дело и в суд и нечего тут впадать в лирику и распускать сопли! А теперь, встать и кругом!" Полковник проводил Щеглова строгим взглядом и подошел к книжной полке, а капитан, вернувшись в кабинет, уныло сел за рабочий стол и закурил. "Марина, Марина, а дело - дрянь", - подумал Щеглов, стряхивая пепел с папиросы, он был так расстроен, что делал это прямо на пол. "Как же так, ты для меня, как ангел хранитель, а я даже твою явную невиновность отстоять не могу, и полковник хорош, сам воевал, скотина, наверное, его на себе не вытаскивали с поля боя, иначе понял бы".

Щеглов закрыл дело Векшиной и отодвинул от себя, и, в этот момент, зазвонил телефон. Он поднял трубку и кислое его лицо вдруг озарилось улыбкой.

"Есть, товарищ полковник!" - воскликнул с воодушевлением Щеглов и, схватив дело Векшиной, побежал к начальнику.

"Разрешите, товарищ полковник!" - как обычно, открывая дверь в его кабинет, обратился он.

"Заходи, капитан, не тушуйся", - ответил полковник, тон его голоса, в этот раз, показался Щеглову не таким официальным, как раньше, - "Ты присаживайся пока, я всегда строг и непреклонен не только с тобой, но и со всеми, это - мой принцип, такая уж у меня работа и должность обязывает, дашь слабинку - не поймут".

Полковник вынул из стола сверток и, развернув его, спросил:

"Чаю будешь?" "Не откажусь", - с довольным видом, ответил Щеглов.

"Вот и славно! Тогда, подсаживайся ближе, жена мне пирожков с капустой напекла, все наше управление их оценило по-достоинству, лишь тебя угостить не появляется случая".

Полковник налил чашку чая и на блюдце, по-хозяйски, пододвинул к Щеглову, но капитану не терпелось узнать цель его внезапного вызова. "Зачем же он вызвал? Чтоб загладить свою вину или все таки решил помочь?", - подумал он, глядя на горячий чай.

"У меня, когда я воевал в Испании, в 1938 г, по заданию партии, в частях республиканцев, была женщина - красивая, а глаза черные-черные, как у цыганки, боевая какая, звали русским именем Анна, любил я ее очень, из русского языка она знала несколько слов, а у меня с испанским обстояло еще хуже, но мы друг друга хорошо понимали, так бывает, когда общаются родственные души. Погибла она, наш отряд в тот день нарвался на фашистов, завязался бой, дошло до рукопашной, я был в нескольких метрах от нее и ничем не смог ей помочь. Такая заваруха была, я не успел, но того гада, который ее штыком заколол, я конечно убил, но Анну не вернешь, потом меня в Москву отозвали, с тех пор я здесь, столько лет прошло, а я до сих пор, бывает так, что иду по улице, вижу со спины какую-нибудь женщину, напоминающую ее и, как мальчишка, подбегаю думая, что она и всегда обознаюсь, вроде и семья есть, а боль не утихает, к чему я тебе все это рассказал, ты наверное понял?"

"Не совсем, товарищ полковник", - ответил Щеглов.

"Но что ты, все, товарищ полковник, да товарищ полковник? Не можешь просто, Вениамин Сергеевич, хотя бы сейчас, а рассказал тебе я все к тому, чтоб у тебя так, как у меня, не получилось, вроде бы родная женщина была рядом, а ты ей ничем не смог помочь. Вот что, ты оставь мне все, что написал майор Егоров".

Щеглов открыл дело Векшиной, вынул из него все протоколы ее допросов, составленные майором и протянул полковнику. Он взял их и, разорвав на мелкие кусочки, положил себе в карман.

"Видишь, капитан, теперь передавай дело в суд и не волнуйся", - произнес полковник и снова предложил чаю.

"Нет, спасибо, я наелся, очень вкусные у Вашей супруги пирожки, отдельное ей спасибо и чай у Вас душистый", - ответил Щеглов, вытирая рот платочком.

"Ничего, Дима, женишься и меня угостишь чем-нибудь вкусным и домашним", - сказал полковник и улыбнулся по-отечески.

"Обязательно угощу, Вениамин Сергеевич, а за помощь в деле огромное Вам спасибо, я этого никогда не забуду".

От слов Щеглова полковник нервно напрягся, он очень не любил, когда его благодарили подчиненные, тем более в таком деле, которое могло стоить ему головы и реакция от него последовала немедленно: "Иди, не благодари и забудь, кругом, капитан!", - крикнул он, резким тоном.

Щеглов сразу понял, почему полковник так резко отреагировал на обычную человеческую благодарность, но к этому разговору с ним больше не возвращался.

Он в тот же день закрыл дело и передал его в суд, но встречи с Векшиной Мариной продолжались еще долго, он не раз вызывал ее к себе в кабинет, под видом допроса, общался с ней по душам и угощал крепким, горячим чаем, со свежим хлебом и краковской колбасой, которую так любила в обе щеки уплетать она.

За все эти дни они очень сблизились и Щеглов теперь на службу ходил не только из чувства долга, его, как магнитом, тянуло в родную контору.

Но однажды он, обычным сентябрьским утром, пришел на службу и, в предвкушении новой встречи с Мариной, связался с сержантом, чтоб, в очередной раз, вызвать ее на допрос, но сержант доложил, что подследственную Векшину Марину Васильевну час назад увезли под конвоем в суд.

Хоть Щеглов и был морально готов к этому, но сегодня, услышанное им от сержанта, сильно его расстроило, он швырнул сверток с гостинцами, купленный для нее, на стол и, закрыв свой кабинет, со всех ног, никого не предупредив, направился в суд, который находился на соседней улице.

Чтоб срезать путь и сэкономить время, Щеглов пошел напрямую - дворами, перепрыгнув через забор, он оказался во дворе - перед зданием суда. У центрального входа стоял грузовой автомобиль, похожий на автолавку, в которой возили хлеб, это был тюремный автозак.

Из здания суда, в сопровождении двух военных, держа руки за спиной, вышла женщина, он сразу узнал в ней Марину, железная дверь автозака со скрипом открылась. Щеглов устремился к нему, но путь ему преградил конвоир и, скинув с плеча автомат ППШ, грозно крикнул: "Стоять!"

"Спокойно, лейтенант, я из районного управления НКВД", - сообщил Щеглов и, достав из кармана удостоверение, протянул ему.

Лейтенант проверил удостоверение и, отдав честь, вернул его капитану Щеглову.

"Я много времени не займу, минуты две-три, необходимо поговорить с осужденной и можете следовать дальше", - сказал Щеглов и подошел, к стоящей около открытого автозака Векшиной Марине. Внешне она была ему безгранично рада, но в ее глазах он заметил печаль.

"Дима, мне дали пять лет поселений, выходит, у нас столько дают за рыбу, завернутую в газету? Но, все же, спасибо тебе", - сказала она. "Но я тебя не смог вызволить на свободу", - возразил, с сожалением Щеглов.

"Ты меня спас от долгих лет лагерей, это важно, тем более для меня, которой есть для кого жить", - произнесла Марина и хотела подойти ближе к нему, чтоб обнять его, напоследок.

"Не положено!" - сердито проворчал сержант и она отошла назад туда, где стояла.

"Ты там держись, Марина, пять лет пройдут, а я тебя не забуду и чем смогу помогу", - подбодрил ее Щеглов, в ответ она ему скупо улыбнулась.

Лейтенант посмотрел на часы и, подойдя к капитану, поторопил его.

"Ну, что ж, пора так пора, отправляйся, лейтенант", - ответил ему Щеглов и отошел в сторону. Векшина поднялась по маленьким железным ступенькам в автозак, дверь за ней закрылась, и машина тронулась с места, но вдруг из решетчатого окошечка показалось ее лицо, она громко ему крикнула: "Дима, не мне помоги, а ей! Оля твоя дочь! Адрес у моей соседки!"

Ее слова прошибли Щеглова в пот и он решил, во что бы то ни стало, навестить дочь.

Выйдя на дорогу, Щеглов на ходу запрыгнул в трамвай и отправился в коммуналку, где до ареста жила Векшина.

Все время в пути он думал о том, как отреагирует маленькая Оля, увидев его. Щеглов мысленно представлял себе встречу с ней и волновался, а еще пытался понять, почему Марина отвечала ему молчанием, когда он упорно хотел выяснить свое отцовство?

"Может боялась за нее или не доверяла мне, а если это обычная женская гордость?" - думал Щеглов, глядя в окно трамвая.

Доехав до коммуналки, он поднялся на второй этаж и постучал в дверь соседки Галины Степановны с которой ему уже довелось пообщаться, когда он приходил к Федору Ветрову.

Соседка открыла дверь, и совершенно не удивилась его приходу.

"А, гражданин начальник, все ищите Федора - пьянчугу?" - спросила она.

"Нет, с ним я уже побеседовал, мне нужны Вы. Вот что, Галина Степановна, сегодня прошел суд, над Вашей соседкой Мариной Векшиной, дали пять лет поселений, мне необходим адрес ее матери", - ответил Щеглов, - "Она сказала, что Вы знаете, где она живет",

"А что Вам ее мало, хотите и старушку арестовать? - недовольно проворчала соседка.

"Нет, Вы меня неправильно поняли, если бы ее хотели арестовать, то адрес узнать не стоило бы ничего, это нужно лично мне, только не спрашивайте, пожалуйста, зачем, я не хочу сейчас вдаваться в детали", - настоял Щеглов.

Соседка ушла к себе и через пару минут вернулась с листком бумаги, на котором был написан адрес матери Марины...

До нее пришлось добираться долго, с пересадкой, она жила на другом конце города, в покосившемся от времени, бревенчатом доме.

Щеглов открыл со скрипом калитку и вошел во двор, на лай собаки, из дома вышла старая, седая женщина, а следом за ней выбежала маленькая девочка и взяла ее за руку.

Он подошел к ним и, присев на корточки перед девочкой, заговорил с ней: "Хочешь угадаю, как тебя зовут?"

Она кивнула головой и Щеглов сделал вид,  что думает, затем он довольно воскликнул: "Олечка!" Она улыбнулась и спросила у него: "А Вы, дяденька, волшебник из Изумрудного города?"

"В каком-то смысле, да, но не всегда добрый, к сожалению", - ответил Щеглов и, после некоторой паузы, добавил: "А глаза у тебя, Оля, мои и носик тоже мой, вот ты какая у меня красивая, доченька!" 

 

 

Рейтинг: 0 627 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Популярная проза за месяц
117
116
113
107
102
96
96
92
91
91
90
86
82
79
78
73
72
70
69
66
66
66
64
63
61
60
58
58
56
54